Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Проза.L » Сон и Явь (роман)


Сон и Явь (роман)

Сообщений 41 страница 60 из 103

41

***
Всё тот же год. Мама готовит завтрак на кухне. Я в гостиной, на диване, смотрю телевизор. Встаю, и иду по направлению к телевизору, чтобы переключить канал.
Каналов всего  три, так что особо не разбежишься.  Но я за редким исключением находила, что смотреть по утрам, поскольку если вечером по одному из каналов показывали какой-нибудь фильм, то его повторяли утром следующего дня, для тех, кто вечером посмотреть его не мог.  В тот день, правда, фильма не было.  Вместо него шла какая-то литературная программа. Не берусь точно утверждать, какому именно произведению она была посвящена, но склонна всё же предположить, что речь в ней шла о «Бесприданнице» Островского.  Впрочем – чему была посвящена программа –не имело для меня тогда  значения.   Потому что в программе этой говорили «непосредственно обо мне».
   На экране чёрно-белого телевизора плескались серые морские волны, освещённые не менее серым солнцем на сером небе.  И над этими волнами одиноко крича, летала чайка.
А за кадром голос диктора рассказывал о судьбе героини, имя которой было видимо, известно зрителю, и произнесено было не сразу. Я остановилась посреди комнаты, заслушавшись и пытаясь понять, о ком же говорится в передаче. И вдруг, голос диктора за кадром телевизора начал говорить…ОБО МНЕ: «Лариса…В самом этом имени была заключена великая трагедия. Лариса – это чайка…» - я застыла перед телевизором, стоя посреди комнаты, так и не решаясь повернуться к нему спиной и пойти к дивану – «чайка, которая не долетев до берега, разбилась о прибрежные скалы…»
     «Лариса!» - услышала я с кухни ласковый голос матери. Но сейчас этот ласковый голос был для меня пострашнее удара грома – «Лариса, иди кушать!»  Так и не решившись выключить телевизор, я, медленно переступая ногами, двинулась в направлении кухни…
Наверное, лицо моё в тот момент отражало ту самую трагедию, которую, как было только что заявлено в передаче, глубинно-сакральным смыслом выражало моё имя. Подойдя к матери вплотную, я зацепила её взгляд своим, полным отчаяния, протеста и какой-то холодной решимости одновременно. Взглядом человека, задумавшего навсегда переписать в своей судьбе, казалось бы, неминуемые, на роду ему написанные события:
- Я  - не Лариса!
- Почему? – мама растерянно поставила сковородку с котлетами прямо на стол.
- А ты знаешь, как переводится моё имя?!
- Чайка, – услышала я уверенный ответ.
- Нет, мама, это не просто чайка, это такая СПЕЦИАЛЬНАЯ  чайка, которая, не долетев до берега, разбилась о прибрежные скалы.  Понимаешь, другие чайки долетели, а она – нет.
- Кто тебе сказал?
- Нет, это не мне сказали, мама! Это ВСЕМ  сказали! Только что по телевизору.
Зачем, зачем вы меня назвали ТАК? Ведь это значит, я не долечу до берега? Я так и умру молодой, да?
- Нет, вовсе нет, - мама рассмеялась.
- Н-е-е-т?! – с вызовом в голосе протянула я, - знаешь ли ты, что теперь всё это значит? Это значит лишь то, что я – не Лариса!  И НА САМОМ ДЕЛЕ  зовут меня совершенно по-другому.
- Сонечка! Я назвала тебя Сонечка! – радостно отозвалась мама на моё предположение. Сонечка, Софья, София…
- Как София Ротару – грустно улыбнулась я. Только знаешь, мама, НА САМОМ ДЕЛЕ  меня зовут не так.
- А как? 
(Казалось, мама восприняла моё заявление удивительно серьёзно. Только теперь я узнала, как она не хотела называть меня так, изначально зная значение этого имени. Но отец настоял. Такова уж политическая ситуация).
- А знаешь, мама, ОНИ  скажут мне! Обязательно скажут! Если ОНИ  сказали мне, что я – не Лариса, то ОНИ  скажут мне моё НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ.
Я сказала это и успокоенная своим осознанием, села завтракать. Кто такие ОНИ, мама меня не спросила. Да и вряд ли я могла тогда что-то вразумительное ей ответить.
Но как показало время,  ОНИ  не заставили себя ждать…

Очередное воскресенье. Очередная поездка к моей бабушке. Я не любила бабушку. Не любила поездки. Не любила  автобусы. Не любила находиться в толпе, стеснённая этими грубыми, толстыми грязными телами, обвёрнутыми шубами и дублёнками и дышащими луком и вином на меня, такую маленькую, бледную и тонкую. Но я любила зиму, ночь и звёзды. И я устремила взор на безмятежно плывущий пейзаж за окном. И, поняв неизбежность сей временной  неволи, отдалась своей фантазии. Вскоре я «оказалась» на открытой заснеженной местности, совершенно одна, стоящая напротив неизвестного мне жилища, напоминавшего более всего ярангу. Стоя там, я ощущала себя абсолютно отделённой от всех, кого знала в ЭТОЙ  жизни. Но я не была ни испугана ни удивлена этим фактом. Я просто была СОБОЙ,  собой настоящей, я была здесь и сейчас…я просто БЫЛА…
   Неожиданно прямо передо мной появилась девочка, примерно моих лет, чей вид был странен и не похож ни на что, что я могла бы видеть раньше, и с чем я могла бы это сравнить. Девочка была прекрасна, хотя красота её решительным образом не вписывалась в те каноны, какие были тщательно привиты мне ещё с самых первых лет жизни. Она была одного роста со мной. Чёрные как вороново крыло волосы, чуть отливающие синим светом ( не девочке, несмотря на зимний холод не было головного убора) заплетённые в две косы, выбивались из-под обруча, надетого на голову и покрытого мерцающими драгоценными камнями. Глаза её были раскосы. По-моему, они были чёрными, но сейчас я не берусь утверждать это точно.  Меня поразила её удивительно бархатистая кожа, кажется, такой у обычного, земного человека просто быть не может. 
Девочка была одета в красивую меховую шубку, расклешённую книзу и длиной своей не доходившую даже до колен. На ней были белые гамаши, и унты.
Очарованная красотой девочки, я сделала шаг вперёд, приближаясь к ней, хотя она и так стояла ко мне довольно близко.
- Меня зовут Лариса, - решительно заявила я, а тебя как зовут?
- АйнА – сказала девочка с явно нерусским акцентом, сделав ударение на последнем слоге.  Она произнесла своё имя быстро, так, как «у нас» не говорят. Оно слилось для меня в один, неразличимый русскоязычному уху звук, так, что я, казалось, не смогу ни повторить его, ни запомнить.
- Как-как? – удивлённо переспросила я.
Всё произошло в какие-то секунды. Щёки девочки, чуть розоватые до сего момента, казалось, залились румянцем смущения. Она будто бы сосредоточилась, посмотрела мне в глаза, в самую глубину моих зрачков, посмотрела так, как будто через этот взгляд в самую мою суть заглянула её Душа…посмотрела и повторила, для меня, непонятливой, уже без акцента, совершенно «по-русски»:
- Айна!  - Теперь это слово было другим. Ударение переместилось на первый слог, слово будто бы растянулось, будто бы поменялись сами вибрации каждой буквы этого, бывшего только что единым звука. Будто бы космическое её имя трансформировалось для земного восприятия, чтобы быть принятым земной Душой…
- Айна, – задумчиво повторила я, очарованная этим, невиданным доселе именем ничуть не меньше чем самой моей таинственной незнакомкой… Айна
- Кто ты? – задала я ещё один вопрос, на который девочка ничего не ответила, а только улыбнулась мне такой улыбкой, какой обычно улыбаются детям взрослые, прекрасно зная как ответ на их детские вопросы так и то, что сейчас они не смогут на словах объяснить им всю глубину этих самых ответов. И вдруг мне пронзительно захотелось…стать этой самой девочкой…с тем, чтобы нести в себе её образ всегда, чтобы никогда уже с ним не расставаться…
             Автобус тряхнуло и видение растаяло… Вскоре я доехала до нужной остановки.  И  вдруг вспомнила, что у меня есть мама. Мама же тем временем уже держала меня за руку и выводила из автобуса.
- Мама – радостно воскликнула я, - я знаю, как меня зовут НА САМОМ ДЕЛЕ! 
- Ну и как же? – мне показалось, мама  не была рада моей новости.
- Айна! – не сбавляя тона голоса, радостно сообщила я. Зови меня теперь так, ладно? Это моё НАСТОЯЩЕЕ  имя.
Ответ мамы вверг меня в бездну, из которой окончательно я выберусь только через 18 лет:
- Нет такого имени!
«Как это нет?! Как это -  нет?!, - думала я внутри себя. Что значит «нет»?! Значит – нет девочки, нет её дома, нет снега и звёзд?» И тут я поняла в очередной раз: Надо молчать! Молчать всю жизнь…не говорить об этом никогда больше…никогда…»
Я застыла внутри… Я не могла даже плакать…Я спрятала на дне души своей самую священную её тайну. Я только шла, и прислушивалась к снежному скрипу своих шагов. И в такт им, в сомнамбулическом забытьи всё повторяла про себя тихое, беззвучное, тайное: Я  - Айна…Я – Айна…Я – Айна…

   Второй раз произнести это имя вслух я решусь только в возрасте 26 лет. Выйдя в безграничную сеть интернет, я решила обнародовать имя своей Души, сделать его своим литературным псевдонимом. К моей неожиданной радости я узнала, что имя это, оказывается, есть. Более того, существует независимо как минимум в двух языковых корнях. И, конечно же, жизнь моя сложилась так, что в подлинности своего мистического видения к этому возрасту я уже ни на йоту не сомневалась.

+1

42

Бабушка любила меня. По-своему, как могла. Я же бабушку не любила. Не любила совсем никак.
Работая в психоневрологический лечебнице медсестрой, бабушка слышала от врачей некоторые термины и не замедляла примерять их на себя, заодно живо интересуясь, нет ли подобной «радости» у других. Вот и в тот день, пока разогревалась еда для нас, бабушка подсела ко мне и живо поинтересовалась:
  - А у тебя бывает суицидальная навязчивость?
  - Не знаю, баба Настя, а как это?
  - Это когда ты стоишь у окна и тебе хочется спрыгнуть вниз.
  Я подошла к окну, посмотрела вниз и отрицательно покачала головой.
  - Всё равно лучше близко у окна не стой, а то вдруг появится, - участливо посоветовала баба Настя.
- Не появится, - заверила я Если до сих пор не появилась, то и не появится.
- А вообще навязчивость у тебя бывает? Ну, ты о чём-нибудь всё время думаешь?
- Да, - вдруг вспомнила я, - у меня есть подруга Мила. Я о ней всё время думаю.
- Это навязчивость! – возбуждённо подхватила бабушка.
- «Нет, это дружба!» - подумала я, но ничего ей не сказала.

Чуть позже все собрались за столом. Все, кроме меня. Я почувствовала недомогание и осталась сидеть в другой комнате, через приоткрытую дверь, наблюдая за происходящим.
Из соседней комнаты доносился звон бокалов и оживлённый разговор. Но в этом их веселье чувствовался какой-то нездоровый привкус. Я взяла краски, бумагу и стала рисовать. Я попыталась нарисовать жёлтое солнце, белое небо и голубые сугробы снега. Почему-то сегодня у меня это не получалось. Краски непонятным образом становились грязными, а выйти из комнаты в ванную, чтобы промыть их я не решалась. В соседней комнате будто бы витал некий призрак, с коим я не хотела соприкоснуться. Мало-помалу разговор моих родственников становился всё напряжённее. Бабушка начинала жаловаться родителям на дедушку. Дедушка начинал плакать. Все были изрядно пьяны Самым трезвым во всей этой ситуации во всех смыслах этого слова всегда оказывался мой отец. Но он, как правило, сидел молча, не решаясь сказать ни слова против. Дедушка же всегда оправдывался одним и тем же. Что он прошёл две войны. Великую Отечественную и Японскую. «Война, - это плохо, - думала я, - если она даже живых людей делает такими» - и продолжала рисовать.  Постепенно в моём рисунке оживали фантазии более ранних лет. Над сугробами снега, на золотых цепях, таких же жёлтых, как солнце, повис чёрный гроб с лежащей в нём девушкой в короне. Это была пушкинская Мёртвая Царевна. Закончив рисовать гроб и погрузив в него царевну, я макнула кисточку в банку с грязной водой и услышала из соседней комнаты душераздирающий дедушкин вопль, обращённый, по всей видимости, к моему отцу:
  «Ты человеческое мясо ел? Нет?! А я – ел!!!». Я отбросила краски и закуталась в одеяло. Детская логика подсказывала мне, со всей очевидностью, что меня дедушка есть определённо не будет, но безотчётный страх заставлял меня дрожать будто от холода.
  Я уснула. Меня разбудила мама уже ночью. Перевела на диван в той же комнате, где было застолье и улеглась рядом. По её дыханию я поняла, что что-то с ней не так. Во мне нарастал жар. Мама лежала рядом, плотно прижавшись к моей спине и обняв меня за талию. Я ощущала в себе почти непреодолимое желание сбросить её с дивана.  Я вновь пережила приступ отчуждения в отношении человека, долженствующего  быть мне самым родным. Мама понимала меня во многом. Я бежала к ней тогда, когда было плохо. Теперь же мне хотелось бежать ОТ НЕЁ. Но бежать было некуда.  Я лежала и боялась. Боялась не её, но ТОГО, что в ней. Что это НЕЧТО, существующее в ней сейчас, пройдёт через её тело и осядет в моём. Вдруг мама резко вскочила с дивана и вышла из комнаты.  Я услышала, что её рвало. Потом она вернулась.
- Ты заболела? – спросила я.
- Нет, я просто много выпила.
- ЭТО  из тебя уже совсем вышло?
- Нет, ОНО завтра выйдет совсем, - отвечала мама.
- Не пей больше так много.
- Не буду.
- Обещаешь?
- Обещаю.
- А я сегодня пообещала, что не буду пить СОВСЕМ.
- Совсем-совсем?
- Совсем-совсем. НИКОГДА.
- Почему?
- Потому что вы – страшные. А я не хочу быть страшной.
- А какой ты хочешь быть?
- Красивой. Как принцесса.

Наверное, на мою маму этот разговор со мной произвёл впечатление, поскольку такой пьяной я больше её не видела.
Несколькими годами позже я добьюсь полной трезвости моих родителей.

+1

43

Сон и Я - хороший роман! Про меня походу)))

+1

44

Sonya написал(а):

Сон и Я - хороший роман! Про меня походу)))

Почему?:)))

+1

45

Нашла, что в романе нет одной главы, точно помню, что её писала. Но видимо, забыла вставить, а потом она потерялась. Сейчас переписала заново. Эта глава по хронологии всё же должна быть раньше, чем главы о стихах. Вот она:

Что ж, дорогой читатель, приступим в грустнейшему эпизоду моей жизни. Когда-то много лет назад я оставила написание этой книги незавершённым и долго не могла приступить к продолжению, поскольку не находила в себе сил вспомнить этот эпизод своей жизни ещё раз. Отважившись же на это,  я сочла написанную главу несовершенной и уничтожила её, а сейчас, осуществляя сама  первую редакцию недописанного ещё  романа, решила сделать это ещё раз. Я постараюсь передать то, что чувствовала – пожалуй, это всё, что я могу сказать.
18 мая 1981 года. Я пришла из школы, удивлённая внезапным похолоданием.  Утром шёл дождь, а к обеду повалил снег.  Сначала твёрдыми белыми комочками, потом – большими хлопьями. Распустившиеся листья на деревьях застыли в прозрачных комочках льда.  Идя довольно быстрой походкой, я не заметила похолодания.  А придя домой, даже забыла переодеться.  Потому что увидела то, что поразило меня, маленькую. Был день, но прабабушка лежала на кровати. Обычно она не лежала никогда днём, всё время была чем-то занята – или готовила еду, или наводила порядок в доме. Я подошла поближе – она спала.  В тот день папа пришёл на обед с работы и тоже встревожился, увидев её лежащей.
- Бабушка…., - он осторожно подошёл к ней, - бабушка,  я принёс пирожное к чаю, будете?
- Нет, - прабабушка открыла глаза, - плохо мне что-то сегодня. Не хочу есть, тошнит меня с утра.
Папа позвонил маме на работу.  Рассказал о том, что он увидел, и мама очень сильно испугалась. Настолько сильно, что одновременно и почувствовала и не почувствовала собственное недомогание.  Вскоре она пришла домой. Она была бледной и напуганной.  Быстро она вызвала скорую, и врачи поставили прабабушке диагноз: двусторонняя пневмония. С той же скорой они увезли её в больницу.  И тут маме стало плохо самой. Резкие боли в животе, тошнота, рвота, головокружение. Она подождала ещё несколько часов. Потом отчего-то решила пойти в больницу сама, не вызывая врача. Они пошли с папой. Врач в приёмном покое осмотрел её и не нашёл ничего, что могло бы на его взгляд вызвать тревогу. Диагностика тогда была совершенно примитивной. Ни узи ни томографии не было. Поэтому диагноз ставили исключительно по симптоматике.  Боль, на которую жаловалась мама, была нетипичной, и поэтому врачу не удалось сразу поставить правильный диагноз. Её отпустили домой, а т.к. вся дорога была завалена снегом, то решили подбросить до дома на скорой. Машина наехала на какую-то кочку и …мама почувствовала, как что-то горячее разлилось по её животу, после чего боль стихла, но ещё больше усилилась слабость. Дома слабость уже нарастала. Маме становилось всё хуже. Одновременно с  болезненными ощущениями усиливался страх, который и  мешал ей  некоторое время вызвать врача.  Но потом всё же она поняла, что её состояние без медицинской помощи уже не прекратится.  Её увезли в больницу с диагнозом «перитонит», после чего 5 дней врачи боролись за её жизнь.  Успешно, надо отдать им должное, при всём несовершенстве тогдашней медицины.
    А я…для меня всё было как в тумане. Не в силах справиться с работой по дому в одиночку, папа вызвал…няню из моего детского сада, с которой наша семья поддерживала общение уже после того, как я вышла оттуда.  Няня пришла, была у нас дома, но я плохо помню происходящее. Потом папа увёз меня в бабушке. К бабушке мне не хотелось. И в общем-то правильно. Вместо того, чтобы утешать и поддерживать меня, бабушка  раскисла сама. Она мало что могла соображать, только поминутно плакала. Слёзы текли из её глаз непрекращающимся потоком. Совершенно точно, она не имела никакой надежды.  Имея непосредственное отношение к медицине, бабушка слишком хорошо понимала серьёзность проблемы, чтобы иметь хоть малую надежду. А религиозность её, такая истовая, как ни странно, в этом её страдании её не спасала.
- Умрёт мать-то, - рыдая говорила баба Настя, - что мы будем делать? – отец женится, приведёт мачеху, она будет тебя бить.
Я пыталась представить это и не могла. Вместо этого представления почему-то упорно появлялось другое: папа подходит к дверям больницы, из дверей выходит мама, улыбающаяся, совершенно здоровая и счастливая. Папа целует маму и они идут домой.  Я пыталась представить мамину смерть и…я не видела в своём воображении маминой смерти. Но при этом я верила бабушке, потому что она была взрослой и определённо, знала больше чем я. По крайней мере, по моим собственным представлениям. И когда в очередной раз я услышала её повторяющееся «Что будем делать?», я как можно твёрже, чтобы она меня наконец-то услышала и поняла, отвечала:
- Жить!.  Потому что опять же я совершенно точно знала, что в ближайшее время я не умру. Но бабушка …в этот момент произнесла фразу, которая на корню срубила  всё моё жизнелюбие и оптимизм:
- Смерть не за горами, а за плечами. И дальше баба Настя объяснила мне, что за левым  плечом у каждого человека постоянно пребывает Дьявол, который всё время хочет его убить. Дьявол насылает на человека болезни и несчастья. О том, что за правым плечом у того же человека постоянно находится Ангел, баба Настя мне почему-то не сказала.
- Пошли гулять на карусель, - недовольным тоном скомандовала я.  И бабушка уныло повела меня в парк.  Медленно вращая карусель, на которой сама же и сидела, я чувствовала себя одинокой в своём оптимизме. Да и сам оптимизм как-то поугас.  С одной стороны я совершенно чётко видела, что мама выходит из больницы, живая и здоровая, а с другой – я же слышала бабушку, которая так же точно видела, что мама умрёт.
Тем временем мама, находясь в реанимации, по теряла сознание, то снова приходила в себя.  Ей уже сделали операцию, после которой разбудили и сказали, что все органы ей были «вытащены, промыты в тазике и прикреплены обратно на место». По крайней мере, именно так она запомнила информацию, которую врачи донесли ей, видимо, в приемлемом для незнакомого с хирургией близко человека, виде.  Когда мама смогла поднимать голову, она взяла с тумбочки листочек  бумаги и карандаш и начала писать. Она писала и плакала, в таком виде застал её врач.
- Что ты делаешь? – удивлённо спросил он.
- Пишу мужу прощальное письмо, отвечала мама.
- Ты с ума сошла, - врач сделал строгое лицо, - он там под дверью плачет, ждёт, когда мы его к тебе запустим, а ты тут письмо прощальное пишешь. И вообще, кто тебе сказал, что ты должна умереть?!
- Никто. Просто я знаю, что от перитонита все умирают.
- Ты жива, видишь? – значит не все, врач сделал хмурый вид и вышел из палаты.
Мама задумалась. «А ведь правда, сегодня я не умру. А завтра посмотрим».  В этом настроении мама прожила несколько дней.  А потом ей разрешили посещения.
А я…я по-правде сказать, повела себя очень плохо.  Придя к  маме в палату, я лишь издали кивнула ей головой и…присела на кровать к маленькой девочке, которая, хоть и лежала, улыбалась и выглядела вполне счастливой.  Я спросила у девочки, что с ней случилось, и она сказала, что у неё был приступ аппендицита, а сейчас ей сделали операцию и теперь она чувствует себя хорошо. На бабу Настю и папу, сидящих рядом с маминой кроватью я смотрела издали с опаской, рассуждая примерно так: если смерть не  забрала маму, потому что мама  оказалась сильной, папу и бабу Настю она тоже не заберёт. Смерть заберёт меня, потому что я самая маленькая.  Потом меня всё же осторожно уговорили подойти к  маме. Я подошла. Мама протянула ко мне руку. Я в страхе отстранилась.  Что-то сжалось у меня внутри и казалось, я перестала дышать. Одновременно я думала  о том, что сейчас смерть выскочит из-за маминого плеча и набросится на меня и тогда я заболею и умру, но и о том, что было бы невежливо озвучивать это моей больной маме, которая пережила такую тяжёлую операцию и сама ещё сомневается в том, всё ли будет хорошо. Скорее всего, в каком-то смысле мама в моём представлении была более мёртвой, чем живой и поэтому я её боялась. А также, я внутри себя, следуя бабушкиным словам, построила запасную линию жизни ( своего представления о жизни) на случай маминой смерти.  Это был мой первый серьёзный психологический тренинг: учиться представлять человека умершим, чтобы в своём воображении продолжать жить без него. Впоследствии этот навык сыграет со мной злую шутку: испытывая, к примеру, малейшую обиду, какое-то эмоциональное потрясение, я начну «хоронить» всех подряд, кто нанёс мне хоть малейшую психологическую травму. Перенеся страх смерти матери, пойду по пути всё большего оттачивания в себе непривязанности, эмоциональной независимости. И увы – я уйду в этом пути очень-очень далеко…

+3

46

Мой девятый День Рождения  мама решила отметить по-особому. Точнее, по-особому она решила преподнести мне подарок. Не знаю, с чем это было связано, но ей явно удалось обрадовать меня. Она не вручила подарок мне лично, как она обычно это делает, а положила на стул рядом с моей кроватью, пока я спала. Я проснулась, когда в комнате не было никого и увидела лежащий перед собой  целлофановый пакет в котором был – о чудо! – мой первый в жизни купальник. Надо сказать, озеро в этом возрасте было для меня ВСЕМ. Я могла проводить там время целыми часами. Правда, плавать я совершенно не умела и поэтому никогда не покидала детский круг.  Круги с годами менялись, но не исчезали из моего обихода. Теперь же у меня был ещё и купальник, оранжевый, подходивший по цвету к кругу.  Я вышла из комнаты в кухню, где мама привычно делала бутерброды.
- Мамочка, спасибо, такой красивый купальник!
Мама смотрела на меня и молча улыбалась. Я, не  дождавшись уже привычного в такие моменты: «С Днём Рождения, доченька!» сама радостно провозгласила:
  -С Днём Рождения меня!
На что в ответ услышала:
- Ты ещё не родилась! Сейчас только 8-55 утра, а ты родилась в 9-15. Я задумалась. Так естественно, что те или иные события происходят в определённое время. Но мне не приходило в голову раньше то, что люди рождаются тоже в определённое время. Так или иначе, я запомнила  время своего рождения как очень важную для себя информацию.  В раздумьях об этом я остановилась у зеркала и по всей видимости, продолжала оставаться там уже несколько минут, в то время как была окликнута весёлым маминым голосом:
- Купальник-то примерь!
- А можно? Я ведь не иду ещё на пляж!
- Ну и что! Сегодня твой День Рождения! Сегодня – можно!
Я надела купальник. Он был мне как раз и смотрелся просто изумительно.
Вечер этого дня не сохранился в моей памяти. Наверняка в гости приходила Ирочка, может быть, ещё пара-тройка девочек.  Но я не любила приход гостей. Они всегда утомляли меня. Наверняка в тот вечер я думала о том, что предпочла бы сейчас тихо сидеть на балконе и любоваться на Милу, играющую в куклы. Но она в этом году не приехала.

+2

47

***
Мне 10 лет. Мы с мамой отдыхаем в доме отдыха «Голубая Даль» в Геленжике.
Раннее утро, но солнце уже встало. Там вообще всё не так, как у нас на Урале. И солнце встаёт рано, и тепло, как будто бы и не конец февраля вовсе, а апрель. Я встаю ранним утром и стараюсь неслышно подойти к раковине, чтобы умыться. Но чуткая мама просыпается.
- Ты куда в такую рань? – удивлённо спрашивает она.
- Мама, у меня сегодня должна появиться лучшая подруга, она приедет из Прибалтики.
- Ты уже с ней познакомилась? – переспросила мама.
- Нет, я СЕЙЧАС ДОЛЖНА С НЕЙ ПОЗНАКОМИТЬСЯ. Она ждёт меня. И я должна идти.
Мама, уже ничему не удивляющаяся в моём поведении, спокойно улыбнулась. Я умылась, одела свою тёмно-зелёную шерстяную кофточку и ослепительно-белые джинсы и вышла во двор. Во дворе, больше напоминающем сад, не было ни души. Я села на качели и начала медленно раскачиваться, в задумчивости разглядывая свои кеды, взятые напрокат в том же доме отдыха. На них весело гнался мальчуган на велосипеде, и вглядываясь в этот замысловатый рисунок ткани, я провела минуты две…а может быть, минут десять, кто знает…Когда я подняла глаза, прямо передо мной, на таких же качелях-близнецах сидела светловолосая девочка, с голубыми глазами и несколько смущённо смотрела на меня. Я вдруг вспомнила, как бабушка учила меня внушать людям мысли на расстоянии. «Улыбнись…спроси меня о чём-нибудь и…» ( вдруг я решилась на то, что бабушка велела мне всегда приберегать на самый важный момент, и использовать только когда я хотела «завести себе мальчика», как она это называла) «полюби меня…пожалуйста» Девочка улыбнулась и спросила моё имя.
- А меня зовут Наташа Люткявичуте - сказала девочка.
-Лют.. – споткнулась я на первом же слоге.
- Лют-кя-ви-чу-те – произнесла она медленно.
- Это – ТЫ? – обрадовалась я и задала ей вопрос, ответа на который она, конечно же, дать не могла. Когда я изложила ей всю свою «теорию» девочка не удивилась, чем , в свою очередь, немало удивила меня, и даже немного огорчила, ведь я так старалась вызвать в ней хоть капельку восхищения. Но…это была совсем ДРУГАЯ  девочка, не похожая ни на Ирочку, ни на Свету, ни на кого-либо ещё из тех, кого я знала в Озёрске. Конечно же, тогда я ещё не знала так манящего меня после слова «интеллигентность», но именно этим термином вернее всего было бы назвать то, что сквозило в каждом её жесте. Она была настолько степенна, спокойна и как-то по-особому умиротворена, как наверное, могли себе позволить лишь какие-нибудь старые русские дворяне и их потомки, и как можно наблюдать в этом случае, и не русские тоже.
    Мы гуляли по двору уже часа два, как мама стала искать меня. Я тут же откликнулась, и представила ей Наташу.
- А это Наташа,  та самая подруга, о которой я говорила тебе сегодня утром.
На сей раз мама, кажется, действительно удивилась.

Наташа в моей жизни была особенным человеком. Казалось, от неё исходил свет. В ней было всё настолько гармонично, что я не отрывала от неё глаз. Длинные русалочьи волосы, разделённые на прямой пробор, голубые глаза, белая кожа. Всё это было так не похоже на меня, что приковывало мой взор к ней безотрывно. И мне совершенно не казалось недостатком, что талия Наташи совсем не была тонкой, а ресницы были достаточно светлы для того, чтобы по канону красоты считать их красивыми. Но я смотрела на эти ресницы, и мне нравилось, что каждая из них имеет немного свой оттенок, а не все одинаково чёрного  цвета, как у меня. Всё, что я когда-либо видела в городе, все, с кем я дружила, всё, что волновало меня тогда  -всё это было где-то совершенно в другой жизни, там, где была не настоящая я, а лишь некая тень, совсем не похожая на меня настоящую. Мы проводили дни и вечера…сколько прошло этих дней и вечеров…мы забыли время, забыли свои привычки и обещания родителям, мы забыли всё…Мы просто БЫЛИ…как мало когда я БЫЛА  в жизни…Но я и предположить не могла, что возникнет ещё одно событие, заставившее меня ощутить всю глубину момента ещё пронзительнее.

В то утро Наташа позвала меня в бассейн. Плавать я не умела. Но Наташа вызывала во мне настолько сильное доверие, что я согласилась пойти с ней в бассейн со всей смелостью, на которую была способна. Я гордо захватила с собой свой новенький купальник, на котором были изображены…газетные статьи – последний писк моды в восьмидесятые годы прошлого века. Купальник был сплошным, окутывал всё моё тоненькое туловище, и статей на нём умещалось несколько. Правда, было жаль, что буквы на ткани всё же изображались нечётко, и разобрать, что там было написано, практически не представлялось возможным. Мама в этот раз тоже пошла со мной.
   Перед бассейном нужно было пройти обязательно посещение душевой. Было очень неприятно такое большое скопление обнажённый женских тел разного калибра, ни одно из которых не было похоже на те, что я успела увидеть  в имеющихся дома  книгах с репродукциями картин из Дрезденской галереи. Меня преследовал какой-то иррациональный страх того, что вот какая-нибудь женщина нечаянно коснётся меня, и я «заражусь» её фигурой, и «когда вырасту, стану такой же, как она». По этой причине я даже не очень любила ходить на пляж, а здесь, в душевой, подобное впечатление ещё более усугублялось. Но мы с мамой удивительно быстро миновали душевую, она постаралась сделать процедуру посещения душа как можно менее болезненной для меня, видя, сколь неприятное впечатление это на меня производит.
   Там, где были мы с Наташей, плавали только дети, некоторые из которых были, правда, гораздо старше нас, но всё же это были дети, и страх «заразиться телом» исчез в тот же миг, как я покинула душевую. Он сменился радостным впечатлением, усиливающимся восторженными криками купающихся детей. Лестница, по которой мы должны были спуститься к воде, находилась по другую сторону зала и Наташа предложила мне побежать за ней к лестнице. Я сделала всего каких-то   четыре шага, как вдруг, потеряв равновесие, ощутила, как гранитный пол, едва коснувшись моей маленькой пятки, перестал поддерживать меня, а затем что-то твёрдое, и как мне показалось, тяжёлое и острое, вынырнув откуда-то из-за спины, ударило меня, и сила этого удара, войдя в моё тело, вышла насквозь, невидимым, но беспощадным лучом расколов мою грудину. Я попыталась встать, и, наверное, моя попытка затянулась, потому что тут же ко мне подбежали двое взрослых людей и помогли мне подняться. Они подвели меня к матери и я произнесла перепуганным шёпотом: «Я не могу дышать». Наташа стояла в нескольких шагах от меня, не решаясь подойти и беспомощно гладя по сторонам.
    Не помню, как мы с мамой вышли из здания бассейна и направились к машине скорой помощи. Нужно было ехать в город, до которого было минут 40 езды, но мне тогда казалось, что еду я часа два, не меньше. Не знаю, как выглядела в тот момент я, но мама выглядела так, как будто бы это она, а не я, упала и сломала себе грудину.
    Мне сделали снимок, и врач констатировала: «Ушиб грудной клетки. Трещина».  Я была удивлена настолько, что переспросила: «Ведь я спиной ударилась! Как же так?» На что врач ответила мне, что вот так мой организм распределил силу удара. И ещё она сказала мне, что это будет болеть ещё очень долго, но ничего опасного для меня нет. Первая мысль, которая пришла мне в голову в ответ на заявление врача: «Я могу гулять?»
«Завтра, если захочешь» - ответила врач. Из чего я поняла, что сегодня весь вечер я должна провести в постели. То, что я чувствовала в этот момент, было очень странным и нехарактерным для меня. Я хотела видеть Наташу, несмотря на острую боль, и я ждала, когда скорая привезёт меня обратно к дому.
   Наташа уже ждала меня у ворот дома отдыха. Рядом с ней стоял её отец, к невероятному моему изумлению, посчитавший своим долгом извиниться перед моей мамой за ошибку дочери. Но никто и не считал Наташу виноватой. Виноватой в этом я  считала свою болезнь, не позволившую мне удержать равновесие. «Я упала, потому что я больная» - это был единственный вывод, который я сделала. Ах да. И ещё один: «Больше я в бассейн не пойду».

***

Наверное, той силе, которая испытывала меня этой странной весной, одного удара было мало, и вслед за этим последовало обострение моего хронического фарингита, проявившееся так некстати донимавшим меня сухим кашлем. Каждый раз меня пронзала острая боль. Но поразительно: несмотря на это я ходила гулять. В любое другое время никто бы не смог заставить меня это сделать. А теперь никто бы не смог меня остановить. Впрочем, никто и не пытался. Мама была рада моему невесть откуда взявшемуся мужеству. А я…А я ходила по лесочку  с подругой, в поисках первоцветов.
   Первоцветы не были похожи на подснежники, впрочем – последние я тоже знала лишь по картинкам. В прежние годы всё моё общение с природой ограничивалось поездками на машине по грибы, которые я искренне и всем сердцем ненавидела. Но тут…тут был свершено другой случай.  Первоцветы были похожи на маленькие нарциссы, на коротеньких ножках. Они расцветали близ множественных ручьёв и приветливо протягивали солнцу свои светлые ароматные головки. Они словно бы служили олицетворением открытости и беззащитности природы перед человеком… Мы бродили по пригоркам и видели их во множестве. Мы и сами были подобны им…
     Наташа знала этот лесок, и я не боялась заблудиться. Будучи на год старше меня, она внушала мне то чувство безопасности, которое может внушить ребёнку взрослый, и в то же время чувство доверия, того особого детского доверия, которое ощущаешь лишь с ровесником. Я узнавала о ней всё новые и новые удивительные вещи. Например то, что её мама происходила из древнего русского рода ( тут же она мне объяснила, что такое древний род), а папа из литовского рода, видимо, не очень древнего, поскольку о папином роде Наташа ничего особенного не сказала. И потому что мама происходила из древнего русского рода, она и вела в школе русский язык. Ещё больше меня поразило то, что сама Наташа одинаково хорошо владела как русским, так и литовским языками, последний казался мне настолько красивым, что напоминал пение птиц. Она иногда говорила с отцом по-литовски, и я восхищалась их речью, ничего не понимая.
  Незаметно  мы набрели на поляну, которую пересекал ручей. По краям ручья земля была размытой, и можно было немного испачкаться. Наверное, я бы спокойно перешагнула через него, но Наташа почему-то запретила мне это делать. Неожиданно для меня она прижала меня к себе, приподняла и, держа в объятиях, перенесла на другую сторону ручья. Я была ошеломлена произошедшим, и сама не знала, почему. Никто никогда кроме папы не носил меня на руках. Это было что-то из разряда сказок, что-то из древних легенд, что-то из той страны, где живёт Королева Ужей, страны, замки которой были в городе, в котором жила Наташа. Она несла на себе вечную печать этих замков…она сама была воплощением сказки… Она опустила меня на землю. Я с трудом перевела дыхание…Что-то происходило в этот момент…что-то таинственное…Наташа вытащила из кармана белоснежный носовой платок и, наклонившись к ручью и намочив его, стала вытирать мои кеды.
     - Ты что, ты… - я подняла на неё глаза.
   - Но ты ведь испачкалась! – Наташа улыбалась. Понимала ли она тогда, что происходит в моей душе? Тогда я не задавалась этим вопросом .Сейчас мне кажется, что – да.
- Дай платок – решительно сказала я. Наташа протянула мне платок, видимо, не очень понимая, зачем. Я  повернулась к ручью и попыталась нагнуться. Острая боль пронзила меня, а потом, когда я повернулась назад, и посмотрела ей в глаза, боль превратилась в жар, почему-то осевший у меня в груди, и появлявшийся с тех пор каждый раз, когда я видела Наташу.
- Зачем ты это?
- Я ..я хотела сделать…то же самое…
- Но зачем?
- Потому что ты…потому что я… - я не знала, что сказать…Да и надо ли было что-то говорить…я тоже не знала…
Эта трещина болела потом много-много лет. И каждый раз, когда она начинала болеть, я была благодарна за эту боль. Я вспоминала Наташу…

Отредактировано Айна (29.03.15 23:01:48)

+2

48

***

Летом я по обыкновению была на несколько дней отправлена к бабушке с дедушкой. В отличие от моего отца, которому чужды были практически все мужские занятия, мой дед обожал рыбалку. Он любил рыбачить с лодки при помощи зимней удочки. Часто он брал с собой бабушку и меня. Как только я научилась держать в руках удочку, я стала принимать участие в этом заманчивом процессе. Воспоминания о рыбалке рождают в моей душе смешанные чувства. Я вспоминаю детский восторг ожидания и понимаю, что сейчас я уже никогда не повторю тех своих действий.  А делала я, если вдуматься, ужасные вещи: разрывала руками червяка и насаживала его на крючок. Затем ждала, когда маленькая рыбка подплывёт и этого червяка схватит. Подцепленная рыбка снималась с крючка, бросалась в сетку, приспущенную с лодки и обречённая, плавала там, вместе с другими, такими же обречёнными. По возвращении домой рыба, как и положено, в таком случае, зажаривалась и съедалась. И весь этот процесс вызывал во мне головокружительный азарт! Я была спокойным ребёнком, могла часами сидеть и смотреть на воду. В такие минуты я думала. Иногда мои мысли прерывала бабушка:
- Ты помнишь про гипноз? – однажды спросила она.
- Я? Про гипноз? Нет, а что это?
- Вот смотришь кому-то в глаза и внушаешь.
- А «внушаешь» - это как?
- Мысленно заставляешь делать что-нибудь. Например, тебе мальчик нравится, а ты ему внушаешь: «люби меня».
- А если не нравится?  А так только на мальчиков можно делать?
- А на кого ты хочешь?
- На учительницу. Чтобы к доске не вызывала.
Бабушка посмотрела на меня с укоризной:
- Маленькая ты ещё!
Однако эта информация теперь уже  запала мне в душу основательно. Несколько дней я раздумывала, кому бы что ВНУШИТЬ. Наконец меня осенило: Мила! Ведь если я буду говорить ей мысленно, чтобы она дружила только со мной, значит, так оно и будет! Предвкушения этого эксперимента в моём сознании затмило на несколько дней даже рыбалку. Скорее бы вернуться домой! Надо сказать, у меня были некоторые сомнения относительно правоты бабушкиного высказывания. Ведь если бы бабушка была права, тогда никто не страдал бы несчастной любовью, а до моих ушей уже начинали доходить слухи о том, что такая беда есть и посещает девочек в изрядном количестве. Сама я удивлялась, как можно во-первых, любить мальчика – существо некрасивое, неумное и в каком-то смысле противоестественное ( что такое «естественное» я не очень могла объяснить, но знала, что это умное слово, которое очень нравится взрослым, и потому в моём лексиконе должно присутствовать обязательно), во-вторых, если уж ты умудрилась ( путём неимоверного усилия над собой!) каким-то образом полюбить мальчика, то почему же ты не можешь потратить ровно столько же усилия, чтобы разлюбить его обратно! Но все эти построения ума начисто сметались одним лишь воспоминанием: Мила! Ведь тот, кто придумал гипноз, в конце концов, не увидит и не узнает, если я применю его к девочке…и попрошу лишь о том, чтобы она дружила только со мной и начисто забыла всех остальных…и девочек, и свою бабушку…и если моя права, я наконец-то смогу сделать так, как я хочу…
Из-за неумения играть «в дом» и нелюбви к подвижным играм, я не пользовалась популярностью среди подруг, довольствуясь их случайным вниманием, когда им было совсем не с кем играть, и они вынуждены были заменить игры беседами. Я любила слушать их рассказы о других девочках, о мальчиках и о родителях. Сама же я могла часами проводить время в одиночестве, неспешно играя в оду и ту же игру: запуская в воздух так называемую «летающую тарелку» - лёгкий пластмассовый диск, передвигающийся по воздуху посредством собственного вращения. Когда «тарелка» падала, я неспешно подходила к ней, поднимала и запускала снова. Когда приезжала Мила, я переставала играть вообще. Мы разговаривали. И разговоры были странны:
- А вот если бы мы были рыцарями и дрались на мечах?
- Рыцарями? Но мы же девочки!
- Забудь! Ты хотела бы меч или лук?
- Да. А ещё – белую рубашку.
- А ещё  - у нас было бы по верной птице на человека. Сокол или ворон.
- А ты их видела?
- В зоопарке – да.
- А я – нет. Они бы говорили как люди?
- Да, как люди.
- А мы бы были как Том и Гек, да?
- Да, как Том и Гек.
Я смотрела на Милу.
- Ты похожа на Тома. А я на Гека – нет.
- А почему – нет?
- Ну, у меня косы…
Мила улыбалась.
- А знаешь, у каждого рыцаря есть своя пещера. Хочешь пещеру?
- С призраками?
- С призраками!
- Хочу!
То, о чём мы говорили с Милой, практически никогда не относилось к сегодняшнему дню. Это были мечты о неопределённом будущем, в мире, очень не похожем на наш, где всё было другим и в первую очередь – мы сами.  Правда и жизнь самой Милы иногда казалась мне нереальной и полной приключений.
- А знаешь, когда я выхожу из подъезда, старушки крестятся, - однажды посетовала она.
- Фу, - брезгливо поморщилась я. Для меня всё, что связано с православием, тогда было «дурным тоном».
- Они меня боятся.
- Почему?
- Фамилия у меня такая.
- Это какая ТАКАЯ? Чертова что ли?
- Ага.
- Правда?
- Правда. Это проклятие.
- А ты скажи, что это не от слова «чёрт», а от слова «черта», и никакого проклятия не будет – я невероятно обрадовалась этой идее, но Мила, кажется, меня не услышала. Меня же опечалил тот факт, что такая сильная и красивая Мила, которая похожа на Тома Сойера, которая хочет жить в пещере и держать  на плече сокола, вдруг боится каких-то крестящихся старушек и готова идти у них на поводу. У неё же такая красивая фамилия, такая необычная, я никогда раньше не слышала, чтобы у кого-то была такая!
    Мила была для меня идеалом, кем-то вроде книжного героя, и поэтому любое её невольное отступление от этого идеала переживалось мною внутри себя болезненно.
Но однажды её расстроила я, и расстроила сильно. 
    В тот день Мила пришла ко мне с тоненькой швейной иголочкой и небольшим листочком бумаги.
- Ты чувствуешь, что ты мне родной человек? – вдруг спросила она.
- Да, конечно.
- И я тебе, да?
- Самый родной на свете! – радостно отозвалась я.
Затем Мила на глазах у ничего не подозревающей меня, сделала нечто из рук вон выходящее: она взяла иголочку, проколола себе палец и капнула кровью на бумагу.
- Зачем ты себя поранила? – я была ошеломлена её столь безрассудным с моей точки зрения поступком.
- Знаешь, так делают рыцари, - сказала Мила, отчего-то счастливая неимоверно, - когда рыцари хотят породниться, они смешивают свою кровь на бумаге!
Я не разделяла её радости. Хотя мне было завидно, что здоровье позволяет этой девочке проколоть себе палец и не потерять сознание от боли, как это обычно бывало со мной при появлении даже незначительной ранки, всё же я считала её поступок безрассудным и потому не отважилась бы сама на такое.
Однако, Мила, переполненная радостным возбуждением, протянула иголочку мне.
- Ты в своём уме?! Я не буду колоть себе палец! – я подняла на неё полные ужаса глаза.
- Давай я тебе проколю!
- Не надо, - замотала я головой и на всякий случай спрятала обе руки за спину.
- Что ты, я не буду насильно, просто так ты НИКОГДА НЕ СМОЖЕШЬ СТАТЬ РЫЦАРЕМ. Никогда в жизни!
- У меня астеноневротический синдром! 
- Асте…чего?
- Астеноневротический синдром, - повторила я не споткнувшись, чем втайне гордилась.
- Это что?
- Если мне проколоть палец, я потеряю сознание.
- Ты умрёшь?
- Ненадолго. Минут на 10. Потом меня надо будет тереть нашатырём, и потом я снова стану живой.
Мила повторила печально: ТАК  ты никогда не станешь рыцарем.
- Я знаю.
Вскоре Мила ушла. А я до вечера не находила себе места. Наверное, настоящий герой не боялся бы «умереть» ради друга минут на 10. Но я боялась. И поэтому я никогда не стану рыцарем. Она станет, а я – нет. Наверное, я вообще не стою этого. Ведь ради Милы можно было бы и умереть, даже может быть совсем, а не только на 10 минут. Но это может кто-то другой. А я не могу.
Слово «предательство» тогда ещё в моём словаре не существовало. Но я понимала: произошедшее сегодня было плохо. Очень плохо.

+2

49

***
Осень.  За окном дождь. Мы сидим с  мамой в комнате, разговариваем. 
- Знаешь, мам, когда мне будет 11 лет, я хочу отметить этот день по-особому.
- Почему?
- Я стану взрослой.
- А что ты будешь делать, когда станешь взрослой?
- Ничего особенного, то же, что и сейчас.
- А как же ты поймёшь, что стала взрослой?
- Я это почувствую.
- Как?
- Сильно. Как именно – пока не знаю. Я хочу особый подарок, мам.
- Какой?
- Проколи мне уши.
Себе уши мама проколола совсем недавно. Не знаю, почему она сделала это сейчас, когда ей было уже далеко за 30. Возможно, события прошлых лет, с операцией и последующей борьбой за жизнь, из которой она вышла победителем, сделали её более смелой. Но уверена, она не ожидала такой просьбы от своей 10-летней дочери. Однако я помнила Юг, где имела счастье общаться с двумя девушками, у которых были проколоты уши, и одной из них было 13 лет. Мама задумалась и поставила мне  условия ( на её взгляд, как она потом призналась, совершенно невыполнимые):
- Хорошо. Тогда ты сделаешь две вещи  - получишь годовую пятёрку по  истории и перестанешь падать в обморок, когда тебе берут кровь.
Кровь мне брали часто.  Я боялась. Но если бы я знала, почему наши врачи так тщательно проверяют каждого заболевшего ребёнка, боялась бы я куда сильнее. В том возрасте  проколотый в лаборатории палец казался мне верхом неприятностей, которые может принести современная развитая медицина попавшемуся ей под руку ребёнку.  Внутримышечные уколы и таблетки были в моём представлении   после этого безобразия на втором месте.  Между тем дела с заболеваемостью детей тяжёлыми системными поражениями шли хуже некуда. Последствия аварии 1957 года на химкомбинате  «Маяк» ещё не угасли. Несмотря на то, что мало кто знал,  что радиоактивный фон велик не только на самом химкомбинате, как «естественное» последствие его деятельности, но и в городе – отчасти из-за аварии, отчасти – из-за продолжения деятельности этого химкомбината, заболеваемость раком различной локализации с поражением органов и систем у взрослых, а также   заболеваемость лейкозом у детей была чрезвычайно велика.  Поэтому врачи, глядя на каждого следующего заболевшего ребёнка, пережившего острый период с температурой и слабостью, вздрагивали: «Лейкоз?» и пересматривая анализы после выздоровления, облегчённо вздыхали: «Нет. Всего лишь ангина». А ангиной я болела часто, несколько раз в год и пальцы мои в моём собственном понимании, были изрядно исколоты.
Вообще, если сравнивать наш город с другими, жилось тем, кто выживал и был здоров, очень хорошо. В советское время повального дефицита у нас было многое. Мясо, колбаса аж трёх видов.  В соседних сёлах колбасы могло вообще не быть. Два вида пельменей, продававшихся по талонам – чтобы всем хватило.  По праздникам  возникало чудо в виде красной и чёрной икры. А ещё у нас был шоколад.  Всегда. Считалось, что он полезен для здоровья. Поэтому на витринах наших магазинов он не переводился.  При всём неудобстве, которое возникает для жителей закрытых городов, большинство этих самых жителей понимало: если бы не колючая проволока, окружающая город и жёсткая пропускная система, нас бы просто убили. Всех.  От отчаяния.  Потому что вниз по реке, протекавшей мимо города, были населённые пункты, где люди вымирали сотнями и тысячами, где царил настоящий ад. Где не было ничего. Где даже хлеб иногда пропадал с прилавков. Людям не говорили, от чего они умирают. Всем ставили диагноз «дистония».  И от этой «дистонии» они умирали. Тяжело и мучительно.  К жителям нашего города у государства было совсем другое отношение.  Лучшие умы страны съехались к нам, создавать первый атомный  щит страны. Первый и по порядку и по значимости.  Мы были потомками тех, кто лучше, умнее, порядочнее чем другие. Их отбирали. Это была самая настоящая селекция. Самые способные, самые лучшие, самые дорогие стране люди бросались на погибель… «во имя Отечества».  Но их и берегли. Насколько можно было беречь человека вообще при таком раскладе. Их посылали в отпуск на Юг по очень низкой цене, иногда – вообще бесплатно.  Им давали премии, прибавки к зарплате за вредность, некоторым – бесплатное питание.  А их детям «нещадно» кололи пальцы и родители каждый раз вздрагивали, глядя на бумажки и видя заветные цифры на бланке анализа с облегчением вздыхали: «норма». Те, кому повезёт…
    Из кабинета сбора анализов меня выносили на руках.  Родители всегда шли вдвоём, папа входил в кабинет,  подхватывал меня и выносил.  Помню, как однажды он не успел, и я потеряла сознание прямо в коридоре.   Лаборантка, растерянная и перепуганная полная женщина со светлыми стрижеными волосами, выбивающимися из-под медицинского колпака, колючим взглядом посмотрела на маму: «Нужно правильно воспитывать дочь! У нас советский союз! Не делайте из неё кисейную барышню! Нет таких сейчас в Советском Союзе!»  Я открыла глаза. Мне захотелось потерять сознание снова.  Я понимала, что мама не виновата.  Моя любимая мама, самая добрая, самая лучшая, и воспитывает она меня самым лучшим образом. И она не заслуживает этого…это я – такая…это я виновата…Реакция лаборантки была понятна. У неё, скорее всего, тоже были дети. А врачебные ошибки и недосмотры тогда карались.
Сейчас, сидя рядом с мамой и глядя на дождливое окно, я решала для себя: ну, пятёрку по истории я получу без проблем, вот как только перестать падать в обморок?

Не могу сказать, что история была моим любимым предметом.  В целом я относилась к ней нейтрально, предпочитая литературу.  Но учительница была замечательной – пожилая женщина, с  яркими рыжими волосами, в очках с чёрной роговой оправой -  Елена Григорьевна.  У неё был тихий, низкий и какой-то надтреснутый голос.  Она говорила медленно и тяжело вздыхала время от времени. Поговаривали, что у неё было больное сердце. Поэтому дети, кроме совсем уж отчаянных, сидели тихо и не мешали вести урок.  Мне было мало интересно про все эти завоевания, революции и прочие народные волнения. Но я очень старательно запоминала даты.  Только один раз я  услышала то, что потрясло меня и надолго врезалось в память. 
- Славяне, - говорила Елена Григорьевна, - были особым народом.   Они жили на территории современной  России и на Урале тоже.  У них был определённый  свод законов. Более всего они  ценили честность. Они никогда не запирали дома на замки и всегда говорили правду.  Когда она сказала это, по моему телу пробежал холодок, а сердце забилось чаще:  я вдруг вспомнила тех светловолосых людей в белых одеждах из своего видения  на Юге, и поняла: это они. И они – тоже.
Конечно же, пятёрка по истории  к концу учебного года красовалась на последней странице моего дневника. Рядом с пятёрками по литературе и по музыке.
Ситуация с потерей сознания решилась совершенно неожиданным для меня образом: я просто перестала болеть ангиной. Я с тех пор вообще больше ей никогда не болела. До 20 с небольшим лет все мои простуды были лёгкими.  Правда, тяжёлая болезнь всё же удостоила меня своим визитом. Но это было чуть позже.
А пока – наступал июнь.  Мы в очередной раз приехали к бабушке.  Почему-то мама поручила это ей. Во-первых, потому что бабушка всё-таки, медик, во-вторых, потому, что мама не смогла отважиться подвергнуть собственного ребёнка такой экзекуции своими руками.  Вообще сложно себе представить такое сейчас, но в Советском Союзе не было косметических салонов,  татуировки делались только в местах заключения и носили соответствующее содержание,  а женщины прокалывали  уши только один раз – по одной дырочке в каждой мочке.  О  том, что можно прокалывать пупок, нос или другие части тела никто даже не догадывался.  Проколы в большинстве случаев осуществлялись дома, обычной швейной иглой, предварительно дезинфицированной одеколоном.  В иглу вставлялась шёлковая или капроновая нить – это не давало повредившейся ткани воспалиться. Таким образом, ухо «прошивалось», ниточка завязывалась и носилась от недели до 20 дней.  Несколько раз в день её нужно было двигать туда-сюда, чтобы ранка хорошо зарастала.  Меня посадили на кровать и бабушка ловко и быстро «прошила» мне оба уха. Сейчас в это трудно поверить, но во время процесса я не издала ни звука и глазом не моргнула.  Но что-то пошло не так. И через несколько дней мы были вынуждены удалить нити. Проколы были сделаны криво и ранки воспалились.  Наверное, это был какой-то неблагополучный день.  Но так или иначе, через неделю после удаления нитей я подошла к маме и невозмутимо произнесла:
- Давай ещё раз!
Ей ничего не оставалось сделать, как сдаться моему «героическому» натиску.
В свой одиннадцатый  День Рождения я надела  первые в жизни серёжки.

+5

50

***
Мне 11 лет. Наступала поздняя осень. Наверное, это было странно, но холод в то время я любила больше, чем тепло. Каждый раз, когда к земле подступал холод, у меня сладко замирало сердце. Я ощущала то, что было невыразимо во всей его глубине, да и не было у меня потребности выражать это и делиться этим состоянием с кем-нибудь ещё. И каждую осень ко мне приходило одно и то же состояние, которое можно было бы охарактеризовать тремя словами:
                               КОСМОС СТАНОВИТСЯ БЛИЖЕ.

Я ощущала это всем своим маленьким тельцем. Он, Космос, был везде… В холодном запахе ветра, в его волнующих прикосновениях, забирающихся под мою одежду и холодящих кожу до мурашек…Космос был даже под моим ногами, в необыкновенной, еле различимой в тишине улиц города природной музыке, извлекаемой из крошечных кристалликов инея…Космос был во мне, в каждой моей клеточке…Он проходил через мои глаза, когда я смотрела и всё, на что я смотрела – это тоже был КОСМОС.
 
….Это явление  возникло, казалось, за одну ночь. Проходя по одной из ближайших улиц, я заметила то, чего не было ещё несколько дней назад…Высокое, по моим тогдашним детским меркам, в несколько этажей, сооружение, будто бы было привнесено в городской ландшафт самими инопланетянами. А если не они, то кто же ещё мог выстроить ТАКОЕ! Я подошла ближе. Нет, мне не кажется: это есть! Его можно потрогать руками! Сооружение состояло из металлических труб и деревянных досок, закреплённых между собой в причудливую конструкцию, из кабинок и люков – квадратных и прямоугольных отсеков с круглыми отверстиями вверху, внизу и по бокам. Кабинки нагромождались друг на друга, и сквозь люки можно было переходить из одной  в другую.
   Нырнув в ближайший ко мне люк, я сразу же ощутила себя внутри совершенно автономного пространства, которое окружило меня заботой, любовью и защитой. От чего именно оно меня защищало, я до сих пор не могу сказать точно, но я вдруг ощутила себя сильной, очень сильной.. Я поднялась выше. До какого-то момента это было не сложно. И  я была уже почти на самом верху, когда что-то  внезапно остановило меня, указав мне явно на предел моих возможностей, будто бы ограничив: «То, что выше  - не для тебя. Не поднимайся!» Я улеглась на дно кабинки, раздосадованная на свою трусость и посмотрела вверх. То, что я там увидела, заставило меня забыть обо всём. Сквозь круглый люк на меня мягким, светлым и удивительно любящим взором смотрели звёзды. Среди них я выделила две, находящиеся очень близко друг от друга. «Это МОИ  звезды» - подумала я. И я с новой силой ощутила, как Космос проникает в меня. Моё тело зависло, казалось, где-то между небом и землёй, и я вдруг стала думать о том, что завтра обязательно буду смотреть в глаза учительнице и думать о том, чтобы она спросила того мальчика, который недавно меня обидел, и он обязательно получил двойку, а потом его избили родители…а ещё я выучу стих со второго прочтения, а ещё…так думала я, пока основательно  не замерзла и не поняла, что и в сооружении и вне его уже достаточно темно, для того, чтобы я вспомнила наконец-то, что надо идти домой и родители ждут меня к ужину.
   -Где ты была? – спросили они в один голос, когда я радостно скинув ботинки, закрыла входную дверь.
Я рассказала им о том, где я была и что ощущала там.
- Это «Муравейник» - сказал папа. И рассказал мне, что это чудо спроектировал живущий в нашем городе архитектор со звучной фамилией Славский. Что больше нигде в нашем мире таких «Муравейников» нет.
  Теперь каждый мой день был наполнен трепетом. Я с нетерпением ждала вечера, когда  смогу пойти гулять и снова залезть в «Муравейник». Надо сказать, у других детей это сооружение не вызывало такого интереса. Там редко кто появлялся, но если и появлялся, мы не контактировали друг с другом. Мне же оно  продолжало давать удивительные ощущения. Вдохновение к творчеству посещало меня чаще, память стала лучше, и настроение, обычно печальное, стало более радостным. Но…любое счастье имеет способность  заканчиваться. Увы, именно так устроена жизнь. Где-то в середине зимы в школе нам стали напоминать о том, что весна не за горами и конец года будет ознаменован очередным блоком контрольных работ. Родителям даже не нужно было напоминать мне о том, что пора сократить время прогулок. Это решение я приняла сама. Я усиленно готовилась к окончанию года. Сейчас я понимаю, что ровно с тем же успехом я могла бы к нему и не готовиться. Результат всё равно был бы нулевой. Со странным упорством что-то внутри меня не хотело усваивать школьную программу. Оно, это «что-то» хотело сидеть на уроках, глядя в окно на прекрасные рассветы, писать стихи и…оно очень хотело в «Муравейник». Но я запретила ему. И всё закончилось тем, что я заболела.…Я не помню сейчас, писала ли я эта самые контрольные, к которым так долго готовилась…Впрочем, это не имеет никакого значения…
  Я шла, направляясь к любимому мною месту знакомой тропинкой. Весенняя грязь липла к моим кроссовкам, солнышко светило ярко и был день…Я шла в радостном предвкушении встречи с «Муравейником». Как обычно, я смотрела себе под ноги, углублённая в свои мысли…Я дошла до места, подняла глаза и…моему взору предстала груда деревянных досок, аккуратно сложенных друг на друга и голый каркас, напоминающий  мёртвое дерево, лишённое листьев. Это было горе. На том месте, где раньше была любовь, образовалась пустота… эту пустоту я несла к себе домой, и как обычно, поделилась ею с родителями. Я делилась с ними всем, ну, или почти всем.
- Папа, «Муравейник» сломали!
- Я знаю, доченька, его специально сломали, демонтировали. Дело в том, что как раз, когда ты болела, там начал таять снег, замёрз на трубах и…мальчик один долез до верха, поскользнулся на самом верху и разбился.
- Насмерть?!
- Не знаю точно, возможно, что и насмерть.
«Хорошо, что я вовремя остановилась» - подумала я, но тут же меня пронзила мысль, наполненная страхом за человека, ставшего мне так странно близким, хотя долгое время я не задумывалась над этим. Эта мысль затмила всё и горе от потери «Муравейника» и даже печаль от предполагаемой смерти мальчика – ведь мальчика я не знала…
- Папа, а Славский?
- Не стали его судить, - успокоил папа, - невиновным признали. Он столько сделал для города! Лучшие дома города – его! Здесь всё – его! Все знали, что он не хотел. Отпустили его в Москву, на повышение.
Я вышла из кухни, удалилась в свою комнату, села за стол и закрыла глаза. Я видела в своём воображении высокого худощавого человека лет сорока, совершенно седого, со светлой улыбкой, счастливого, бродившего по улицам Москвы. Именно таким я представляла себе Славского. И я почему-то была уверена: он обязательно найдёт ошибку в проекте, он сделает так, чтобы его конструкции больше не покрывались льдом, и он построит в Москве много-много таких «Муравейников». В это мгновение я вновь ощутила в себе присутствие той Силы, которая посещала меня во время моих чудесных вечеров. Я поднесла ладони к лицу и, не открывая глаз, подняла голову вверх…чем-то, что было во мне всегда, с самого рождения, но получило такой счастливый расцвет в «Муравейнике», чем-то там, глубоко внутри я изо всех своих детских сил подумала: «Пусть ему будет счастье!»

Отредактировано Айна (08.04.15 15:37:10)

+1

51

***

В свои 11 я была достаточно высокого роста, однако, несмотря на все усилия врачей  по насыщению моего организма витаминами и родителей по насыщению его же пищей, вес мой продолжал быть катастрофически недостаточным. Но в отличие от врачей, я была довольна своим телом. Я могла подолгу смотреть на себя в зеркало, улыбаясь себе и любуясь на свою изящную фигурку.
   Я почти совсем не общалась с другими детьми, предпочитая разговаривать с собственными родителями, а также с родителями других детей.  Мне нравилось внимание взрослых и я любила заводить с ними разговоры о их проблемах в воспитании моих сверстников. Я делала умный вид, понимающе качала головой и изо всех сил наслаждалась своим превосходством. Мне и правда, было многое непонятно в жизни этих странных существ, производящих вокруг себя столь много шума. И мне самой искренне казалось тогда, что у моих собственных родителей никаких проблем в моём воспитании не было. Это было и так и не так одновременно. Свои внешним спокойствием я заметно отличалась от других детей, но родители втайне переживали за меня. Я не любила гулять, а если и гуляла, то одна. И домой я всегда приходила вовремя, и совершенно не интересовалась мальчиками.
    Всё та же «носатая врач» Раиса Васильевна продолжала меня «наблюдать». Правда, от её «наблюдения» мне не было никакой пользы, но тогда я об этом не знала и регулярно приходила к ней на проверку. Она уже не назначала не никаких таблеток, а только всё время ждала, когда же у меня наступит «переходный возраст». А «переходный возраст» никак не хотел наступать. Да и сама я не хотела, чтобы он наступал. Потому что по мнению той же самой Раисы Васильевны он должен был «неузнаваемым образом» поменять моё поведение, а поведение моё мне очень и очень нравилось. В один прекрасный день Раиса Васильевна решила, что правильнее будет вместо полного освобождения от физкультуры, которое было у меня раньше, отправить меня в специальную группу, где физически ослабленные дети занимаются физкультурой. Я очень не хотела. Видение вокруг себя большого количества движущихся детей всегда вызывало у меня дискомфорт. Я не хотела, но я пошла. Потому что так было «надо».
     Каждое занятие в группе было для меня стрессом. Но оно компенсировалось пешей дорогой туда и обратно через весь город, занимавшей примерно полчаса. Я любовалась старыми постройками 50-х годов ( теперь уже прошлого века) и высокими деревьями, весело зеленеющими вдоль улиц.
    Неудобство начиналось прямо с раздевалки. Я старалась забиться в угол в отчаянном и неисполнимом желании стать невидимой. И на мамино: «Ну, это же девочки, а не мальчики» отвечала всегда категоричным: «А какая разница!» и постоянной привычкой надевать под джинсы тренировочные брюки ещё дома. Девочки всегда говорили о чём-то весьма оживлённо и громко смеялись. Я неохотно познакомилась с ними, едва ли считая нужным на самом деле запоминать их имена.
   Наша тренер часто практиковала с ними странную игру с не менее странным названием «Пионербол», где мы бросали довольно тяжёлый оранжевый пупырчатый мяч через сетку.
В чём заключался смысл игры, я так и не поняла, потому что перестала играть в неё очень скоро.
    Я стояла посреди спортивного зала, сгруппировавшись с одной из команд. И должна была поймать мяч. Я помнила из объяснений родителей, что такое коллектив, и как за его победу нужно бороться. Но я никак не могла отыскать внутри  себя что-либо такое, что бы связывало меня с этими девочками, выглядящими совершенно здоровыми по сравнению со мной. И всякий раз, когда мяч летел в мою сторону, я совершенно забывала о коллективе, а вспоминала о том, что когда в тебя летит на большой скорости твёрдый тяжёлый предмет, нужно отклоняться или бежать. Так я и поступала всякий раз; несложно представить отношение ко мне на этом фоне того самого «коллектива». Потому что больше всего на свете я боялась «сотрясения мозга». Когда-то врачи считали это опасным для меня и, хотя сейчас это время давно уже прошло, я старалась избегать ситуаций, приводивших к подобному исходу всеми возможными способами. Я как-то спросила у мамы, чем может быть опасно сотрясение мозга и она сказала, что у меня «расстроится мышление», и на мой вопрос буду ли я мыслить как расстроенная, то есть очень грустно, мама ответила, что мыслить я скорее всего, вообще не смогу. А самое главное – никогда не смогу писать стихи…
  Я задумалась об этом глубоко и подробно, когда мяч очередной раз летел в мою сторону.
Весь этот зал с его странно кишащим и издающим звуки наполнением казался мне чужим и враждебным…гораздо большую связь я продолжала ощущать со ставшими для меня главными людьми в жизни Лермонтовым и Бетховеном, и я видела первого маленьким мальчиком, гуляющим по саду, а второго молодым красивым мужчиной, который отчего-то плакал. Я ощутила себя неким утешающим и благословляющим воздухом, направляющимся к плачущему Бетховену…когда что-то тяжёлое, противно резиновое и пупырчатое на большой скорости врезалось в мой нос. «Прощайте» - подумала я и направилась к скамейке, стоящей у окна. В моей голове проносилось судорожно: « Я больше не смогу писать стихи». Остальное было не важно. Я больше не смогу соединиться с Лермонтовым и Бетховеном и стать этим воздухом…я больше не смогу….
  Не помню, как я пришла домой и легла на кровать. Но весь вечер я не вставала и думала об этом. Я так и уснула, боясь даже ужинать.
   Наутро я чувствовала себя хорошо. Но это меня не убедило. Я не умываясь, сразу же села за стол. Задавая себе лишь один вопрос: «ДА или НЕТ». Я написала стихотворение легко, без исправлений, как обычно. Минут за 10. Мама, увидев, что я не пришла завтракать, зашла в комнату и спросила, что я делаю.
- Стих пишу, - отвечала я, - проверяю, есть ли у меня сотрясение мозга.
- Сотрясение мозга проверяют не так, - рассмеялась мама, уже, конечно, понимающая, что никакого сотрясения у меня нет, - вот, если ты сейчас еду увидишь, и тебя будет тошнить, значит, есть сотрясение, а если съешь и всё нормально  -  значит нет.
Сотрясения у меня не было. Судя по тому, как я съела завтрак. Я пошла в школу.
   Но через несколько дней я должна была снова пойти на занятия. И я пошла, повинуясь воле всеобщего «надо».
   Никто не обратил на меня никакого внимания. Конечно же, я со всеми всегда здоровалась, всё по тому же «надо», но искреннего желания у меня не было даже на это. Тем не  менее, я была глубоко возмущена поведением девочки, кинувшей в меня мяч. Она сказала что-то о команде, которой я сделала что-то не то…Я посмотрела на девочку так зло, как только могла, стараясь вложить в этот взгляд всё своё негодование. (Меня всегда учили, что если человек получил травму, надо спросить его, как он себя чувствует, даже если на самом деле тебе совсем это не интересно и помочь, даже если ты совершенно этого не хочешь. А ещё извиниться, если ты стал причиной произошедшего. Ничего из вышеперечисленного девочка не сделала). Я смотрела долго, пока мне не стали отчётливо проявляться различия, между ею и мной. Это была приземистая ширококостная девочка. Со мной одного роста, возрастом она была старше. Её фигура уже обрела ярко выраженные формы. Я всегда не любила таких девочек. От них невозможно было ждать ничего хорошего. У них были перепады настроения и они то смеялись то плакали. С ними нельзя были говорить ни о чём серьёзном. Я же всегда предпочитала говорить о серьёзном или молчать и ходить с невозмутимым лицом. «Какие противные сиськи»  - подумала я,  внимательным  взглядом изучая её грудь. Но так как, по мнению моей мамы, интеллигентные люди такими совами не выражаются, я подняла голову вверх, чтобы хотя бы визуально казаться выше неё и произнесла, стараясь сделать свой голос как можно твёрже: «Ты никогда не поймёшь меня. У тебя другое тело». Девочка отошла и стала внимательно смотреть на свою грудь. Я, отвернувшись, и торжественно улыбаясь, подумала: «Вот теперь пусть всю жизнь с ними и ходит!» Как будто  если бы она не попала в меня мячом, у неё была бы надежда иметь другую фигуру.
   Придя домой, я с удвоенной энергией взялась  за написание стихов….

+1

52

Привыкшая к тому, что в классе почти никто со мной не разговаривает, я уже как-то не особо грустила по поводу одиночества. Однако жизнь класса не ускользала от моего пытливого взора и я помечала каждые мелочи, происходящие в поведении детей и их манере держаться. Девочки всё больше превращались в девушек, делали новые причёски и подкрашивали и без того прелестные черты лица. Мальчики проявляли к девочкам весьма своеобразный интерес,  который выражался в их странном поведении. Вообще странным поведением отличались все подростки нашего класса, да и думаю, не только нашего. Я видела, как мальчики подходили к девочкам и старались прикоснуться к ним, причём, весьма грубо. Девочки не жаловались ни на что, только вскрикивали изредка, но далеко не отходили. Мне было непонятно. Я смотрела и ясно представляла себе, что если бы кто-то из мальчишек сделал то же самое со мной, я бы применила всю мою слабую, как мне тогда казалось, силу, но сломала бы ему кости, если бы мне это удалось. Девочки же терпели. Были и те, кто не участвовал в подобном, но их было мало. Лиина Медведева, Ира Дюг, может быть кто-то ещё, кого я сейчас не помню. Но и к ним я не приближалась. Мне почему-то казалось, что если я буду стоять где-нибудь подальше от центра событий, то ко мне никто не подойдёт. Родители каждый день интересовались происходящим в школе.
- Тебе нравится в школе? – как-то спросила мама.
- А почему мне должно нравиться в школе?  - переспросила я, - мне никогда там не нравилось.
- Ну, хоть что-нибудь там есть, на что ты любишь смотреть? Мальчики…
- Мама, а мне ОБЯЗАТЕЛЬНО должны нравиться мальчики?
- А ты не хочешь, чтобы они тебе нравились?
- Не хочу.
- Почему?
- Потому что мне нужно долго себе говорить о том, что мне в них нравится, и тогда я должна искать это, знаешь, как смысл книги в читательском дневнике, когда его надо заполнять, но на самом деле я не хочу читать книги, не хочу заполнять дневник…и мама, я не понимаю, как я могу смотреть на то, как они выкручивают девочкам руки и почему те не жалуются и …
- Им нравится, знаешь, это не больно, и если к тебе подойдёт мальчик…
- Ко мне не подойдёт мальчик! И вообще, мне нравятся девочки! Не наши девочки, не другие девочки, девочки ВООБЩЕ!
- Почему ты так решила?
- Я так решила, потому что я так решила, и вообще, то, что девочкам  должны нравиться мальчики, это придумало правительство, издало закон и написало в книге! Но я не хочу читать этих книг, потому что я считаю, что человек должен ВЫБРАТЬ, любой человек, понимаешь, то, что ему ближе по сути!
- Нет, ты это всё не  о том…вот потом ты влюбишься…
- Это обязательно?
- Просто это произойдёт, потому что это самое прекрасное, что может быть в жизни…тогда тебе всё будет казаться волшебным, как в сказке, будут исполняться твои желания, и ты будешь счастлива.
- Мама, а чтобы исполнилось моё самое-самое сильное желание, мне нужно обязательно влюбиться в мальчика?
- А какое твоё самое сильное желание?
- Я хочу быть великой, как Лермонтов, как Бетховен…
- Нет, для этого желания не нужно влюбляться.
- А знаешь мама, мне так этого хочется, что ради этого я даже согласилась бы, чтобы Савкин поцеловал меня в губы…если после этого я стану великой как Бетховен, то можно ради этого даже так…
- Нет, просто, когда ты вырастешь, тебе не захочется уже быть великой.
- Если мне не захочется быть великой, то я не хочу вырастать!
Поговорив с мамой, я ушла в свою комнату. Я была всерьёз взволнована. С одной стороны, мне очень хотелось быть великой, с другой – то, что рассказывала мама, наверняка было правдой, и если любить –это так хорошо, то  значит, я точно должна  полюбить какого-нибудь мальчика из нашего класса, но так и не смогла найти среди них ни одной подходящей кандидатуры.

В жизни нашего закрытого городка давно стало привычным, что иногда к нам приезжают люди, с командировкой и «по заданию». Общее слово «военный» прижилось в детском  словаре, никто не произносил вслух страшной аббревиатуры КГБ…это слово было для кухни…и без детей…
    В тот день на одного человека в нашем классе стало больше. Среди нас появилась девочка из Германии, отец которой был «военный». Нам объявили, что Оля Кустенко пробудет в нашем классе ровно две недели, после чего уедет обратно в ГДР. Это могло показаться странным, но наш 6 «А» как-то сразу понял, что Германия – это серьёзно, и я не без удивления обнаружила, как притихли мои одноклассники, когда Оля вошла и села на указанное ей место. А место это было рядом со мной. Не знаю, почему её решили посадить ко мне, я считала, что в нашем классе полно других, более достойных кандидатур, но судьбе было угодно иначе: Оля сидела рядом, и я не могла пошевелиться, от внезапно обрушившегося на меня счастья. Глядя на неё, я думала, что, несмотря на все мои старания понять, к какому типу детей она принадлежит, понять это мне никак не удавалось. Оля явно не была забитой девочкой, лишённой родительской ласки. Было видно, что материально она всем обеспечена, однако, несмотря на это, она вела себя скромно, и скромность её заключалась не в том, что она останавливала себя, когда ей хотелось проявить восторженность или наоборот, негодование, а скорее в том, что казалось, ни восторженности ни негодования не было в её душе вовсе. Она ко всем относилась ровно, и к мальчикам и к девочкам. Да и сама она была странным существом, никогда не ведя себя дерзко, подобно мальчишкам, в то же самое время она не являла собой того, что принято именовать женским, девичьим. Несмотря на высокий рост и взрослое не по годам выражение лица, её фигура была лишена женских черт и от того казалась принадлежащей чему-то инопланетному, космическому. Её пепельно-русые волосы ложились коротким каскадом в асимметричной стрижке, и она то и дело поправляла рукой падающую на лоб чёлку.  Она не бегала по коридору, не подходила близко к мальчикам, и вообще говорила мало. На переменах Оля любила доставать из портфеля вещи и любоваться ими. Казалось, она предпочитала вещи общению. Но…возможно, это был лишь изящный ход привлечь к себе внимание. Увидев то, что никогда не было нам знакомо, мы хотели протянуть руки, потрогать эти необыкновенные ластики, карандашики, ручки…И она давала всем желающим попользоваться своими вещами. Некоторые вещи она даже дарила. Но я так и не просила ничего, считая, что мне и так досталось бОльшее счастье: я сидела рядом с ней.    Я могла рассмотреть её вблизи. Бледная, воскового оттенка кожа, русые волосы, серые глаза…тонкая изящная фигура, спрятанная в белую блузку, из-под расстёгнутого воротничка  которой виднелись выступающие ключицы, когда она дышала, я наблюдала за их едва заметным движением, но всякий раз, как Оля поворачивалась ко мне, немедленно опускала глаза. Мы никогда ни о чём не говорили. Привыкшая молчать, я не считала себя интересным собеседником ни для кого, и уж для неё тем более, но каждый день этих двух недель  был для меня охвачен  чем-то, что делало мои походы в школу не напрасными и наполняло их не то смыслом, не то светом. Я просто ходила в школу, чтобы смотреть на неё.
   Мало-помалу Оля адаптировалась в нашем классе и стала общаться на равных с его обитателями. Надо сказать, поведение детей изменилось. Все стали собираться вокруг этой необычной девочки. Все, и девочки и мальчики, слушали её рассказы о том, как ей живётся там, в Германии, о её родителях и о её коте, которого она так любила. Оля сказала детям поразившую меня вещь: оказывается, в Германии мальчики не выкручивают девочкам руки, и более того – мальчики и девочки называют друг друга по именам. Наши дети послушали это и  - последовали законам Германии.
    А в декабре был классный вечер. Он не был посвящён новому году или дню именинника, никто не говорил, чему был посвящён вечер, но видимо, все знали негласно: это были проводы Оли.
   В классе погас свет и зазвучала негромкая музыка. Мы ещё не умели делиться на пары и танцевали медленный танец в кругу, кто как может. Я не умела танцевать и потому стояла чуть поодаль. Я смотрела на Олю. Её тонкая фигурка двигалась в полумраке классной комнаты, руки то взмывали вверх, то опускались вниз, в такт музыке. Она танцевала одна, подчиняясь ритму медленного танца. Вдруг неожиданно мелодия прервалась, видимо, порвалась плёнка в кассете магнитофона, и ребята включили свет. Я, не отрывая взгляд от Оли, вдруг увидела слёзы на её глазах. Никто не заметил, а я…я не решилась подойти и спросить, о чём она плакала. В дневнике тех дней появилась запись: «Может быть, она плакала, потому что не хотела со мной расставаться»… Надо сказать, для этой записи не было особого повода. По крайней мере, если он и был, то был он явно не в Оле…

+3

53

***
Я так часто слышала от взрослых, что с людьми случается то, чего они боятся и тщательно стараются избегать. Но моя жизнь служила не подтверждением, а скорее, опровержением этому мнению. То, чего я боялась, практически всегда обходило меня стороной.  Со мной случалось то, чего я меньше всего ожидала. И к чему была совершенно не готова…
     Мне 12 лет. Новогодняя ночь затихала, смолкали звуки телевизора…но я лежала в своей комнате на кровати, и думала: сказать или не сказать маме. Если я не скажу, то как будто этого нет…всё по-прежнему, и ничего не надо делать…всё будет также…нет! Не будет! Потому что во мне сидит болезнь, сидит и крошит мой организм, от этого у меня болит что-то сбоку, со стороны поясницы.
- Мама, - тихонько позвала я, - я заболела, сильно, у меня вместо мочи – кровь.
- Ты точно уверена, что ты именно ЗАБОЛЕЛА?
- Заболела, точно, потому что я ещё маленькая. – я посмотрела на своё тело, не найдя в нём признаков, по которым можно было бы установить моё взросление. Мама, видимо, тоже была убеждена в моей правоте, потому как спросила у меня разрешение на вызов скорой помощи. Я разрешила не раздумывая, потому как понимала: несмотря на всю мою нелюбовь к больницам, врачи лучше знают, что мне сейчас нужно. Скорая приехала быстро, и женщина врач расспросила меня, что у меня болит. Болело не сильно, но от того, что внезапно из меня вышло столько крови, я была очень напугана, и ей не пришлось даже уговаривать меня ехать в больницу. Я тихонько встала с кровати, собрала небольшой пакет с вещами и двинулась в машину, сопровождаемая мамой и быстро собравшимся отцом. Подойдя к машине, я ощутила сильную слабость: у меня поднималась температура. Меня привезли в больницу, положили в отдельную палату на первом этаже.  По причине высокой температуры, доктора не могли точно установить мой диагноз и во избежание заражения других детей, оставили лежать одну за закрытой дверью. Иногда ко мне приходила медсестра, узнавала, не нужно ли мне чего. Но мне ничего не было нужно. Разве только одно: чтобы поскорее пришли родители. Прошло несколько часов, или почти день – я не знаю, как меня разбудил стук в оконное стекло. Я встала и подошла к окну.  По ту сторону оконного стекла стояли мои родители и плакали.
Я открыла форточку и крикнула в окно с неподдельным удивлением: «Я что, умираю?»
Они отрицательно закачали головами. «Тогда немедленно прекратите плакать!» - сказала я, очевидно, подражая какому-то книжному герою. Не знаю, откуда в тот момент у меня взялся оптимизм, но я хотела казаться им смелой и решительной, хотя едва держалась на ногах. Главное для меня заключалось в том, что я не умру. Остальное, по моему мнению, можно было смело пережить. Через несколько дней моё настроение изменится.
    Мой диагноз был установлен на следующий день: острый пиелонефрит. Врач  - пожилая суховатая женщина, с рыжими кудрявыми волосами и яркой помадой на губах, разговаривала со мной, как со взрослой и это мне явно льстило.
- Я теряю много крови? – спросила я.
- Не совсем, - уточнила врач. Просто твои почки не хотят работать, и не очищают кровь.
Ты не бойся, у тебя ничего внутри не порвалось, просто почему-то почки работают плохо, но почему – мы пока не знаем. Чтобы мы узнали это, тебе нужно будет пройти несколько болезненных процедур. Для начала завтра  сдашь кровь из вены. «Кровь-из-вены» означало для меня, что завтра мне будет плохо и это будет видно остальным. Я прикрыла глаза и из них медленно покатились слёзы.
-Ты чего? – она сострадательно посмотрела на меня. А хочешь, - мы тебя переведём в общую палату?
- Не хочу, но вы меня всё равно переведёте.
- А почему не хочешь? Все дети так обычно хотят, а ты не хочешь. Коллектив – это же здорово!
- Коллектив – это плохо, - огорчённо вздохнула я, - но если Вы считаете нужным, - переводите.
Врач ушла, а я осталась лежать в палате. Я казалась самой себе прекрасным героем, кем-то вроде Маресьева из «Повести о настоящем человеке», но я знала: перевод меня в общую палату растворит этот мой образ самой себя в моём сознании: нужно будет защищаться, а этого делать я никогда не умела.
   На следующий день меня поселили в палату на 6 человек. Я сразу же ощутила себя неуютно. Моя кровать стояла у окна, и я старалась больше смотреть в окно, желая найти в нём некое подобие свободного пространства, отделяющего меня от остальных девочек. То, что у меня не сложатся отношения с «коллективом» не вызывало во мне сомнений, потому что так уже было в школе и я понимала, что к сожалению, это и есть самая что ни на есть моя «норма». Девочки были громкими, яркими и всё время смеялись. Мне было странно слышать то, что они рассказывали глупости и называли это анекдотами. Я привыкла, что анекдоты рассказываются на кухне, и произносятся скорее с горькой усмешкой. В них обычно фигурирует Леонид Ильич Брежнев, или президент Америки, или они оба сразу. В тех же анекдотах, которые рассказывали девочки, фигурировали крокодил Гена, Чебурашка и старуха Шопокляк, причём делали они то, что в жизни ( то есть, по сценарию мультфильма) им совершенно не свойственно. Я задумывалась, откуда у них такая искажённая информация и что может быть смешного в нереальных вещах. Девочкам же, разумеется, моё поведение казалось странным.
- А ты знаешь, - взглянув на меня, спросила Юля, лежавшая на кровати слева  - моя мама знает твою маму, они вместе работали в Кыштыме в лагере, так вот, твои родители взяли тебя из роддома, и ты им не родная?   -  и стала выжидательно смотреть на мою реакцию.
- Это не имеет значения, - отвечала я, - мне всё равно.
- Тебе что,  не хочется узнать, кто твоя родная мама?
- Нет, мне и так хорошо.
Их странное поведение продолжалось несколько дней. Пока они, наконец не поняли, что разговаривать я с ними не буду. Не потому, что я на них сержусь, или мне обидно, - нет, просто мне с ними совершенно не о чем разговаривать.
    В больнице я пролежала месяц. Когда меня выписывали, у меня ещё держалась небольшая температура, временами возникала слабость, и периодически кружилась голова. Но я была рада своему выздоровлению. Мне очень хотелось сделать что-то, чтобы всем сразу было видно: я вошла в новый этап жизни, свежей, сильной и здоровой. И я…решила постричься. Надо сказать, мама не сразу одобрила моё решение. С одной стороны, она понимала, что ничего сверх возможного я не просила. Я не хотела красить волосы в какой-нибудь экстраординарный цвет, я не меняла кардинально стиль одежды и никак не изменяла своего поведения. С другой стороны, будучи свидетелем горького опыта других мам, что с этого, как правило, «всё начинается», мама, безусловно, волновалась. И всё же, я была настойчива в своей просьбе. Дело даже не в том, что у меня в этом возрасте не было своих личных денег, которые я могла бы потратить на стрижку, а больше в том, что это было настолько ответственным для меня, что мне нужна была чья-то поддержка, чтобы кто-то просто стоял рядом и наблюдал за процессом. Наверное, если бы это даже было иначе, мама не отпустила бы меня одну. Но иначе не было, а было именно так, как было: я хотела, чтобы мама пошла со мной, и она пошла.
     В парикмахерской миловидная женщина средних лет крепко сжала в руке мою длинную косу:
- И не жалко тебе такую роскошь?
- Не-а!
- Учти, растить потом будет тяжелее.
- Ну, сейчас я вряд ли захочу растить. А потом – вырастет, если надо будет, куда же денется!
- Ну ладно. А ты точно не передумаешь? Вот сейчас обрежу и будешь плакать.
- Нет, я вообще никогда не передумываю, если решила.
Она взяла большие ножницы и отрезала мою косу, даже не расплетая. Я посмотрела в зеркало и улыбнулась. Пока парикмахер быстрыми ловкими руками колдовала над моей головой, я наблюдала, как в зеркале появляется новая взрослая девушка. И с каждым звенящим звуком ножниц, девушка в зеркале нравилась мне всё больше и больше.
Когда стрижка закончилась, мама подошла к мастерице поближе:
- У Вас есть клиенты на ближайшее время?
- Никого пока, а что?
- Тогда давайте и меня тоже!
Придя домой, мы обе изумили папу. Надо сказать, отец никогда не был особым любителем стрижек, предпочитая классическую женственность, с длинными платьями и не менее длинными косами. Но…это был мамин выбор, и папа искренне считал, что каким бы ни был выбор человека, это ЕГО выбор, а значит, его нужно принять.
     Собираясь в школу на следующий день, я очень волновалась. Как девочки воспримут перемену в моём облике? Я теперь стала такой, как некоторые из них. Хорошистки знали, что им можно краситься, и носить короткие платья. Учатся они хорошо, и чего ещё надо учителям! Так что некоторые из них постриглись и даже иногда накручивали волосы на бигуди. Я почему-то решила, что мои волосы станут волнистыми и так. Откуда пришла такая уверенность, неизвестно, но она была.
    Я шла по улице и находила странным, что волосы, прижатые шапкой, сильно колют мне голову. Старалась это терпеть. Мне было более интересно, как отреагируют девочки.
Я скинула пальто в раздевалке, ушанку, положила её в мешок и быстрым шагом пошла по коридору. Навстречу мне попалась Катя Ярина – маленькая изящная девочка, сидевшая за последней партой. У неё были тёмно-рыжие волосы, красивые карие глаза, опушённые необычно коричневыми ресницами, множественные веснушки и никогда не сходящая с лица улыбка.
- Привет! – я окликнула Катю, которая шла, о чём-то задумавшись.
- Привет! – машинально отозвалась она и безо всякого интереса скользнула по мне глазами.
Катя ушла, а я очень расстроилась, увидев такую её реакцию. Больше в школьном коридоре мне никто не попадался. Не успела я войти в класс, как прозвенел звонок. Не помню, какой урок был тогда, потому как я не слушала ничего совершенно. Я только старалась всё время наблюдать: смотрит на меня кто-нибудь или нет. Я наблюдала очень внимательно. Но на меня никто не посмотрел. Ни на этом уроке. Ни на следующем. Ни в течение всего дня. Как будто бы не произошло во мне никаких перемен. Надо сказать, что с другими девочками было не так. Они отмечали даже новый воротничок на платье друг друга. Подходили, рассматривали его вблизи, трогали. Ко мне так никто и не подошёл.
Впрочем, через несколько дней школу облетело приятное известие, заставившее всколыхнуться всех девочек, вне зависимости от отношения друг к другу: для девочек по всей стране вводится новая школьная форма. Теперь у нас будут костюмы, с пиджаками, как у мальчиков и, что особенно радовало всех девочек, это то, что блузки под эти пиджаки можно будет носить по своему усмотрению. Как бы то ни было, это была вольность, которую мы могли себе позволить на официальном основании.
    Мама решила не ждать лета, а заказать мне форму прямо сейчас. Материал нам выдали в школе, чтобы был у всех одного цвета, мы сходили в ателье, и заказали мне костюм, немного «на вырост». А пока его шили, мы с мамой решили купить мне несколько блузок.
Надо сказать, за каких-то несколько месяцев мы с мамой значительно сблизились, и её поведение по отношению ко мне  стало более спокойным. На определённом  этапе нашего взаимодействия она поняла, что бесполезно требовать от меня положительных оценок по всем предметам, и что самое главное во всём процессе учёбы – это моё поведение, а оно на протяжении всего этого периода продолжало оставаться хорошим. У родителей других девочек были претензии к их поведению, мои же родители были лишены подобных проблем. К тому же, мои стихи почти каждый месяц публиковались в школьной стенной газете, так что  родители потихоньку начинали мной гордиться.
    По магазинам я ходить не любила. Ошеломлённая большим количеством одежды и не меньшим количеством людей, как правило, я старалась поскорее вернуться домой, и даже если мы не успевали выбрать покупку, спешила покинуть магазин. В этот раз я была в некоем особом воодушевлении. Мне всё время каким-то образом хотелось выразить себя новую, и возможность выбора одежды по своему вкусу вдохновляла меня. Не то, чтобы мне запрещали это делать ранее, но мама предлагала мне то или иное платье и я соглашалась, будучи равнодушной к его цвету и фасону. Если мне особенно нравилось платье, то мне его покупали. Но такое происходило редко. Чаще я брала то, что есть, поскольку того, что могло бы понравиться мне, в магазинах просто не было. Почему я решила, что такая возможность представиться мне сегодня, я не знала. Но почему-то я решила так.
   Мы стояли и рассматривали блузки. Сегодня был большой выбор. Мама трогала то одну, то другую, просматривая качество материала, любуясь ажурными воротничками, отделанными где - гипюром, где – незатейливым кружевом, вязаным крючком. Но я рассматривала каждую и отрицательно качала головой.
- А что бы ты хотела? – наконец утомившись, спросила мама.
- А не здесь вообще! – и я подвела её к другой витрине, где  на длинном железной приспособлении аккуратно висели рубашки, очень похожие на те, которые носят мальчики.
- Такие? – удивлённо спросила мама, - но ведь там нет кружев, и никакой вышивки…
- А вот поэтому они мне и нравятся.
- Ну, хорошо, - и мама взяла указанные мною три рубашки, - ещё хочешь что-нибудь?
- Да, - и я выбрала узкие джинсы глубокого синего цвета, - это, конечно, не для школы, но мне очень нравятся!
Мы шли по улице с рубашками и джинсами, и я мечтала о том, поскорей бы наступила весна, потому что мама сказала, что если я очень захочу, то могу носить эти рубашки на улицу, а потом мы купим ещё.
   Стоя перед зеркалом, я любовалась собой. Белая рубашка, с карманами на груди, отороченными другой тканью, тоже белой, в зелёную клеточку. Тёмно-синие джинсы…в этом я казалась ещё выше, чем была на самом деле.
- Нравится? – издали окликнула меня мама.
- Да, очень, я такая красивая!
- Ну, ты прямо как мальчик! – рассмеялась мама.
- А я так и хочу.
- Ты хотела бы быть мальчиком?
- Нет, не мальчиком! Я хотела бы быть такой девочкой, которая как мальчик!
- Почему?
- Потому что это красиво. Это самое красивое, что только может быть!

+1

54

***

Мне 12 лет. Я стою на небольшом мосту, проходящем над заледенелой речкой и зачарованно смотрю на небо…В очередной раз моё тело теряет ощущение себя…только серость затянутого пеленой неба, только крик чёрных птиц над головой…Как же здесь хорошо! Какое же здесь всё МОЁ…так бы и осталась здесь, так бы и жила…да только люди здесь чужие, и говорят на другом языке, и ненавидят нас…за то, что мы произносим те же слова немного по-другому…а любят соседнюю страну, наверное, потому что слова в той стране произносятся более похожим образом…а птицы здесь чёрные, у нас таких нет….а ещё здесь через меня течёт Сила…
…Внезапный хруст снега поблизости заставляет меня опустить голову. Я вижу перед собой девочку в белом платье, с белыми волосами, почти как снег, на котором мы стоим. На фоне всего этого и девочка кажется мне нереальной. Я внимательным взглядом рассматриваю девочку. Серые глаза, в которых словно застыли льдинки, смотрят на меня столь же внимательно. У девочки светлые длинные ресницы. ( И кто сказал, что светлые ресницы – это некрасиво!)
- Тебе не холодно? - поражаюсь я, будучи сама в пальто.
- Нет, - отвечает девочка.
- А ты откуда?
- Из пятого корпуса.
- А вообще откуда?
- А вообще из Донецка.
- Это далеко?
-Нет. А ты откуда?
- Челябинская область. Это далеко.
- Россия, да.
- Красиво у вас!
- А что?
-Птицы чёрные. Это вОроны или ворОны?
- Грачи.
Я поворачиваю голову и вижу чуть в отдалении небольшую церквушку. Удивляюсь тому, что она стоит не на самом высоком месте.
- А это что?
- Планетарий.
- А вроде церковь.
- Раньше была церковь, а сейчас – планетарий. Бога же нет.
- Думаешь?
- А ты думаешь по-другому?
- Здесь – да. Здесь я обо всём думаю по-другому. Здесь всё по-другому и ты в платье. Как тебя зовут?
- Лена. Зачем ты спрашиваешь, мы же не увидимся?
- Потому и спрашиваю. Я хочу тебя запомнить. Ты белая, платье у тебя белое, ласточка на платье и вокруг чёрные птицы. Это – ПО-ДРУГОМУ…Когда я буду взрослой, я напишу о тебе.
- Что напишешь?
- Что я была в городе, в котором всё было по-другому, и я была ДРУГОЙ, и ты была в белом платье с ласточкой…Лена…
Меня накрыло странное чувство одновременно глубокой радости и щемящей тоски. Чему радовалась и по чему тосковала - я не могла бы тогда объяснить. Да и сейчас - вряд ли. Но когда меня спрашивают, что такое счастье, я говорю: счастье – это ДРУГОЙ город и я ДРУГАЯ.

+2

55

***
Как в “Детскую комнату» пробрались сумерки, я даже и не заметила. Руководительница кружка рукоделия читала какую-то книгу, а мы - несколько девочек – плели зверьков из верёвки. Таня, сидевшая неподалёку от меня, уже несколько дней привлекала моё внимание, но я не решалась себя обнаружить. Исподволь я наблюдала, как её проворные пальцы туго стягивали верёвки в узлы.
- Слишком крепко вяжешь, Таня – изредка вмешивалась руководительница. Девочка на несколько минут ослабляла было боевую хватку, но потом всё возвращалось на круги своя. Тельце зверька выходило чуть скошенным, узлы последовательно распускались и всё начиналось по новой.
В тот день я засиделась дольше обычного. Недавно мама познакомилась с женщиной, которая мне не нравилась, они иногда пили чай в нашем номере, потому сегодня домой я не спешила. Когда тень сумерек уже освоилась на полу, а электрический свет так и не был включён, девочки вышли из комнаты и расходились по своим корпусам. Путь к нашему корпусу шёл через коридор, и мы вышли вместе. Галерея по бокам была полностью состоящей из окон, от пола до потолка, что придавало ей вид таинственной части хрустального дворца, невесть как вклинившейся во вполне современное строение санатория. Неслышной поступью Таня подошла к окну. Мне нравилась её бесшумная походка. Она ничуть не противоречила силе, исходившей от её коренастой фигурки с уже вполне оформившимися женскими очертаниями, а лишь ещё более придавала ей что-то очень земное, непонятное мне, другой, и оттого ненадолго, но притягательное. Девочка, видимо, чуть смутилась, заметив мой взгляд:
- Ты всё время смотришь на меня.
- Да, - мне ничего не оставалось, как признать это.
- Почему?
- Тебе не нравится?
- Просто удивительно, - она приподняла руку и посмотрела на свою ладонь, как будто ответ был запечатлён там.
- Ты красивая, - медленно произнесла я, - взрослая.
- Я недавно стала СОВСЕМ взрослой, - сказала Таня.
- А можно стать взрослой БЫСТРО? – решила уточнить я, - разве это происходит не постепенно?
- Я целовалась с мальчиком! – внезапно произнесла Таня, сразив меня столь неожиданным ответом.
Я отступила на шаг, вспомнив мальчиков из нашего класса. Перспектива подойти близко к любому из них вызывала во мне естественное отвращение, почти физическую тошноту. Впрочем, Таня, углублённая в воспоминания совсем не заметила этой моей реакции.
- Знаешь, ему 18 лет, у него такие чёрные глаза и синяя рубашка. Был вечер, я была у него в гостях. Я задержалась в дверях, он поцеловал меня, а потом проводил домой.
Я снова засмотрелась на Танины руки. Вспомнила, как они вязали узлы. Сейчас движения её пальцев были другими. Она соединила ладони вместе, обхватив пальцы одной руки – другой, будто обнимая. Я улыбнулась.
- А ты смеёшься, - грустно сказала Таня, будто пожалев, что говорила мне всё это.
- Я не смеюсь, я улыбаюсь.
- Хочешь также?
- Нет.
- Тогда почему?
- Ты становишься ещё красивей, когда говоришь об этом.

Миниатюрные дворцы, крошечные башни со шпилями…казалось, вся эта архитектура создана не как самоцель, а лишь служит напоминанием: есть другие миры, они, несомненно, существуют, в них живут люди и люди эти наделены особыми способностями. Они открытые, искренние и никогда ни над кем не смеются. У них длинные волосы и большие глаза, а на головах они носят обручи. Это те самые люди, которые виделись мне, когда я играла с девочками на юге. Теперь же я встречаю дома, похожие на те, в которых, должно быть, они живут. Рассказ Тани навёл меня на размышления. Я стала думать о том, что бы стала делать я, если бы стала взрослой СРАЗУ. Нет, целоваться с мальчиками я бы не стала точно! Я бы стала жить одна, непременно одна в одном из похожих на эти домов. За окном бы шёл дождь, а я сидела бы за столом и писала. Что бы я писала – я пока не знала, но, несомненно, это было бы что-то очень серьёзное. А ещё я путешествовала бы по Миру и знакомилась с разными людьми. Так думала я и часами бродила по улицам. Иногда среди зимы вдруг начинался дождь, иногда внезапный порыв ветра чуть не сбивал меня с ног, а иногда над головой стаями кружили чёрные птицы. В этом городе почти не было солнца – но тем притягательнее он был для меня.

+4

56

***
Я сидела в санаторской столовой и отламывала маленькой ложечкой кусочки творожной запеканки, монотонно клала их в рот, параллельно изучая лицо новой соседки - хорошенькой женщины лет 30, с чёрными волосами и зелёными глазами, сидевшей напротив меня. «Бывают же красивые женщины» - думала я. Вот интересно: волосы она красит, веки подводит чёрной тушью. А глаза…сами глаза могут быть такими красивыми от природы?» Впрочем, красота женщины была разве что внешней либо её внутренний мир был занят мыслями, уловить которые я не могла, и потому я вскоре перестала на неё смотреть. Был у меня в том возрасте термин, которым я обозначала, наверное, близость и созвучие внутреннего мира человека лично мне, свою ( конечно же –свою!) способность откликнуться и срезонировать с этим человеком. В ТАКОМ случае я говорила, что у человека «красивое поле». Так вот «поле» у этой женщины с моей точки зрения отсутствовало, поэтому я перестала на неё смотреть. Я задумалась.
«Розенберг» - услышала я еле заметно произнесённое где-то за дальним столом. Надо же, у кого-то такая красива фамилия, - подумала я, - наверное, это какой-нибудь молодой парень, сказочник, типа Андерсена, - и моё воображение тут же послушно нарисовало высокого темноволосого худощавого юношу с карими глазами и пушистыми ресницами. Но тут же странная фраза оборвала мои мысли. Я даже не смогла понять, принадлежала ли эта фраза кому-то извне или была рождена моим собственным сознанием. «Ну почему сразу парень-то!» Я ещё подумала некоторое время о странном словосочетании «сразу парень», казавшемся мне лишённым какого бы то ни было значения, а потом забыла, но ясно утвердила для себя одно: «кто бы этот человек ни был, мы подружимся, завтра же».
На следующий день, выходя из столовой, я заприметила в очереди белокурую девичью головку, увенчанную волнистым “хвостиком», стянутым махровой резиночкой голубого цвета. Девочка была ниже меня ростом и явно младше возрастом, и поэтому я, не раздумывая, положила ладони ей на плечи и скомандовала: «стой!» Девочка повиновалась и дальше мы пошли вместе.
- Как тебя зовут? – спросила я.
- Алёна Розенберг, - отвечала девочка, правда, в документах написано «Лена», но ты же знаешь…Я ЗНАЛА. Знала то, что сложно объяснить сейчас современному читателю. А именно: некоторые имена и женские и мужские были в советское время под негласным запретом. Никто не знал толком, почему можно было смело называть ребёнка Сергеем или Александром, а вот Иваном почему-то нельзя. Никто нигде не писал, ПОЧЕМУ. Имя Алёна было одним из «запрещённых» в советское время.
- Так значит ты - РОЗЕНБЕРГ?
- Я.
- А я думала ты – парень!
- Ну почему сразу парень?! – произнесла девочка и стала настойчивым движением отряхивать свою юбочку так, как будто бы я только что наклеила на неё новенькую мужскую сущность, и её срочно нужно было оттуда убрать.
Она посмотрела на меня, а я вспомнила вчерашний вечер и покраснела до кончиков ушей. Но она этого не заметила. Меня длительное время поражало то, что другие люди не замечали происходящего во мне. Как им удаётся скрывать то, что они чувствуют, когда видят, что со мной происходит? – думала я, пока не осознала: они не видят. Внутреннее так и остаётся внутренним и другим людям его не видно.
С появлением Алёны все другие девочки как-то сразу исчезли из моей жизни. Понемногу я узнавала её. Тогда среди широких масс населения ещё не бытовал термин «ребёнок-индиго», но Алёна была, несомненно, одной из таких детей. Я быстро уловила это и выразила по-своему.
- Почему ты не сразу отвечаешь, когда я тебя о чём-то спрашиваю? – поинтересовалась она.
- Потому что я не знаю, как с тобой говорить.
- Как это?
- Вот смотри: когда я тебя вижу, я знаю, что тебе 8 лет. Но когда я тебя слушаю, я слышу, что тебе 14.
- А тебе сколько?
- 12.
Алёна посмотрела на своё тело, начисто лишённое каких бы то ни было признаков взрослости, и решительно сказала:
-14 для меня явно много. Давай будем думать, что мне 11. Когда я буду с кем-нибудь знакомиться, я буду говорить, что мне 11 и тогда ты забудешь, что мне 8.
- Врать нехорошо, - вздохнула я.
Мне очень хотелось, чтобы эта маленькая девочка была хоть чуть-чуть старше. Чтобы я могла говорить с ней о том, о чём с такими маленькими детьми говорить не принято. Я видела её крошечное тельце…и я слышала что-то другое, порой мне казалось, что в этом теле обитает древний, мудрый, неведомый мне доселе дух, порой говорящий со мной языком Диккенса и Достоевского. Никто из девочек, живущих в тот период в санатории, даже близко не мог сравниться с Алёной. Если Таня была красивой в те моменты, когда вязала узлы или рассказывала о поцелуе, то Алёна была красива всегда, что бы она ни делала. Мне хотелось говорить с ней обо всём. И однажды я просто перестала ассоциировать её дух с её телом. Так было правильнее всего. Вскоре мы научились молчать, глядя друг другу в глаза. Мы садились напротив друг друга за стол, сидели и молчали. Время теряло для нас смысл. Было что-то больше чем время, и больше, чем мы сами. И когда мы были вместе, это, то, что было в каждой из нас, становилось ещё больше. И мы обе знали это. Но было и то, что не давало мне полностью насладиться уникальностью наших отношений: в такие моменты я вспоминала Наташу, которая была из тех же мест, и я невольно сравнивала девочек. Я скучала по Наташе и как бы ни было мне хорошо с Алёной, я понимала, что предпочла бы видеть Наташу, а не её. От этого чувства становилось неловко. Я хотела бы слушать рассказы Наташи о её замечательном крае, о клубнике, о золотых колосьях пшеницы…но передо мной сидела Алёна – прекрасная маленькая девочка со светлыми локонами, и удивительно взрослым взглядом на Мир, к которому я никак не могла привыкнуть. Алёна не спешила рассказывать о своей жизни. Я чувствовала, что ей не хочется вспоминать свой город, и я не торопилась с расспросами. Но однажды любопытство всё же, взяло верх:
- Расскажи о своём городе. Тебе там, наверное, хорошо?
- Мне там плохо, очень плохо – Алёна опустила глаза.
- Почему?
- Потому что это Рига. Там хорошо только коренным жителям.
- А ты? Разве ты не родилась там?
- Родилась. Коренные жители – это латыши. А я наполовину еврейка, наполовину – русская. Латыши считают меня русской, а русские – еврейкой. И везде я чужая. Меня презирают оба народа.
Я задумалась. Для меня понятие «народ» было чем-то чисто символическим, взятым из уроков истории. Два народа в моём понимании могли например, не уживаться друг с другом…но так, чтобы два больших народа презирали одну маленькую девочку…Однако, я знала, что такое быть презираемой. Меня презирал целый класс, за то, что я не похожа на них, за то, что я талантлива…и если два народа презирают одну девочку - она бесспорно достойна уважения.
- Ты опять с Алёной? – мама не сердилась, но немало удивлялась, - почему ты с Алёной?
- У неё папа еврей.
Я соврала. То есть фактически то, что я сказала, было правдой. Но мне было категорически всё равно, кто у Алёны папа и, конечно же, вовсе не это было причиной моей столь сильной к ней привязанности. Причиной было то, о чём мне говорить не хотелось ни с мамой ни даже с самой Алёной. И это были остроконечные башни замков старой Риги, её особый воздух, который казалось, считывался мною с показанных ею открыток, дух тех мест, куда меня влекло неодолимо и воспоминания о Наташе, которой мне так не хватало.

***
То место было особым. У себя в городе я никогда бы не стала бродить по улицам просто так. Здесь я любила ходить к источнику. Когда я услышала слово «источник» впервые, я представила себе ключ, бьющий откуда-то из-под земли. В реальности всё оказалось совсем по-другому. «Источником» оказалось здание, внутри которого находился огромный круглый фонтан, точнее, что-то очень похожее на фонтан, со множеством маленьких краников из которых текла вода. Я подходила к кранику со смешным названием «Нафтуся» и пила странно пахнущую воду из не менее странной кружки, больше походившей на небольшой плоский чайничек. К источнику я любила ходить одна. По дороге мне попадались люди, но я не очень обращала на них внимание. Я больше смотрела на небо и слушала крик грачей. И чем дольше я ходила по этому странному месту, тем больше понимала людей, любящих соседнюю страну и не очень уважающих нас. Там, в соседней стране, должно быть, тоже есть остроконечные замки, а у нас их нет. И мы, люди лишённые таких зданий, не несём в себе чего-то того, что несут жители той страны. Я не делилась этими мыслями ни с кем. Я точно знала: меня НИКТО не поймёт.

+4

57

Ваш стиль написания напоминает мне Шарлотту Бронте... http://s2.uploads.ru/be6ST.gif

+2

58

***

Я старалась не расспрашивать Алёну о её жизни. Я понимала, что приехав сюда, она хотела бы от этой жизни отдохнуть, но всё же, кое-что я узнавала, и это было для меня немалым открытием. Например то, что Алёна недовольна своей мамой и больше находит понимание с отцом. Отец, по её словам, был более душевным человеком, плюс ко всему умел делать многое, в частности – шить на машинке. Для меня это было сенсацией. К тому возрасту у меня уже успело сформироваться мнение, что неспособность к любого рода практическим действиям – неотъемлемое мужское качество.
Я всё больше наблюдала за Алёной, и с каждым днём мне всё явственнее открывалась её красота. Тоненькая фигурка, мягкие движения, светлые локоны и задумчивый взгляд…Но…глядя на неё не могла не вспоминать Наташу и это противоречие не давало мне покоя…Мне всё чаще грезились холмы, первоцветы, весеннее солнце, удивительная литовская речь и её трогательная попытка перенести меня через ручей…
- Я должна сказать тебе…а ты должна хранить это… - однажды сказала Алёна, - вот я вижу, как я иду по коридору, - маленький человечек, а коридор голубой и светится, я иду, одна…на самом деле я одна – родители, брат – это всё…нет их…я одна…И я люблю себя ТУ, потому что её ТУ больше никто не любит…
Я смотрела на неё с грустью. Мне нечего было сказать. Я понимала, что Сила, проходящая через меня, не должна касаться девочки, идущей вдоль коридора; проходящая через меня Сила принадлежит остроконечным замкам дворца, крикам грачей, небу и…Наташе…
Через несколько дней я провожала Алёну, уезжавшую обратно в Ригу. Она стояла на бархатистом ковре у стеклянной двери, держа в руке небольшой чемоданчик и в растерянности глядя куда-то перед собой. Мамы её почему-то рядом не было.
- Ты пришла проводить меня? -спросила она, будто бы раздумывая, улыбаться ей или нет.
- Да, - тихо сказала я и улыбнулась.
Мы обе стояли молча и смотрели друг другу в глаза. Я ощущала всем своим существом, что вижу эту уникальную девочку в последний раз. Дух мудреца, заключённый в теле ребёнка, взрослые слова: «меня презирают два народа», «родители, брат…это всё…нет их…я одна…её ту больше никто не любит…» Я огляделась вокруг. Во всем холле не было никого, кроме усатого охранника, сидящего у самой двери и наблюдавшего за нами. Я собиралась сделать то, что – я знала – мама и прабабушка точно не одобрят. Но ведь их нет рядом, а охраннику всё равно. Год назад, с Наташей, у меня была тысяча возможностей, но так и не решилась, и если я не сделаю этого сейчас … Я медленно наклонилась и коснулась губами белокурого локона на её виске, стараясь запечатлеть ощущения от касания…запечатлеть навсегда…
- Не нужно было этого делать – печально произнесла она.
Её тоже поругали бы за это? - подумала я и переспросила:
- Почему?
- Не знаю, - ответил мне мудрый дух, говоривший её устами, - не нужно…
Затем она сняла с волос голубую резинку и протянула мне:
- Иди, - я не хочу, чтобы ты видела меня уходящей!
Всё это мне напоминало прощание навсегда в фильмах для взрослых. А это и было прощанием навсегда.
Я сжимала в кулаке бархатистую резинку и с колотящимся сердцем поднималась по лестнице. Мама была в номере.
- Что-то случилось? – она тревожно посмотрела на меня.
Я старалась усмирить предательски колотящееся сердце и сдержать подступившие к глазам слёзы:
- Алёна уехала .

+3

59

Гало, спасибо огромное:) Вы - второй человек, говорящий мне об этом. К стыду своему не читала, но смотрела фильм в юности. Потряс до глубины души.

+1

60

***
Евгению Михайловну я не любила. Было в ней что-то явно отталкивающее, хотя что именно – я объяснить не могла. Она всё чаще проводила время в нашем номере, а я была вынуждена бродить туда-сюда по корпусу. Мама не просила меня выходить, но с приходом этой её не весть откуда взявшейся знакомой, казалось, обстановка дома становилась столь невыносимой, что я сама изъявляла желание  покинуть его на неопределённое время. После общения с Алёной мне не хотелось разговаривать больше ни с кем. Разговоры других девочек, о чём бы они ни были – представлялись мне пустым щебетанием – не более того. Иногда мне казалось, что общение с Евгенией Михайловной тяготит и маму тоже.
- Да выкини ты её, - решительно советовала я маме, - Она же мучает тебя!
- С чего ты взяла? – не соглашалась мама. Я вздыхала:
- Она мне не нравится!
У Евгении Михайловны была дочь Женя.
«Я назвала её в честь СЕБЯ, - говорила Евгения Михайловна, -  это МОЯ  дочь», и это «моя» произносилось как-то нехорошо. Мама тоже любила говорить это слово, но говорила она его совсем по-другому. Когда во мне всплывала какая-нибудь её черта, она говорила это, порой с гордостью, а порой со смущением. Евгения же Михайловна вкладывала в это слово какую-то странную порабощающую власть, как будто бы делавшую в её глазах Женю  некоей марионеткой, не имеющей собственной жизни, а только подчинявшейся ей, своей матери.
Эта женщина как будто бы ( а может и действительно) не замечала моего к ней отношения. Она всегда очень мило разговаривала со мной, спрашивала, как у меня дела. Иногда она просила меня петь песни. Я любила петь и не возражала. И всё же, когда она была у нас, я предпочитала быть в другом месте.
   Однажды она позвала меня к себе и неожиданно спросила:
- Ты сейчас дружишь с кем-нибудь?
- Нет, - отвечала я.
- Поводись, пожалуйста, с Женей.
«Поводиться» - это слово как нельзя более подходило для предлагаемого мне процесса. С Женей невозможно было ДРУЖИТЬ  или ИГРАТЬ,  можно было только ВОДИТЬСЯ. А ведь Жене было 8 лет, как и Алёне.  Но между ними лежала пропасть, огромная пропасть!
  Женя была странным существом. Не ЛИЧНОСТЬЮ, не ЧЕЛОВЕКОМ,  а именно СУЩЕСТВОМ. И всё, что было на ней человеческого, было искусственным и словно бы мешало восприятию. На ней искусственно смотрелось платье, которое вечно передёргивалось и нелепые цветные колготки, норовящие всё время слететь. По официальным нормам она не была ни психически больной, ни умственно отсталой, но что-то, из чего строится лучшее в человеческой сути, отсутствовало в ней напрочь. Если она двигалась подле тебя,  то делала это как плохо воспитанная беспородная собака, не знающая ни границ ни приказов хозяина, и от которой всегда хочется отстраниться на всякий случай. И с этим существом мне предстояло проводить время, пока моя мама общалась  в нашем номере с Евгенией Михайловной.
   Скучающим взглядом я рассматривала эту странную девочку. Её фигура была абсолютно ровной, будто бы вырубленной не особо старательным мастером из плохо подходящего материала. Ещё у неё была толстая коса и глаза шоколадного цвета. Больше я ничего не помню. Разговаривать Женя не любила. Она всегда отвечала на задаваемые вопросы правильно и по теме, находила нужные слова для объяснения происходящего, но казалось, не испытывала вовсе потребности говорить. Её попытки общаться заключались совсем в другом. Она подмигивала, убегала куда-то далеко, очевидно выглядывая оттуда, смеялась и прибегала обратно – точно как делают собаки – разве что не смеются и не подмигивают. Но я не вовлекалась в эту её игру. За то время, пока она убегала, я успевала глубоко уйти в свои мысли. Я думала о ветре за окном, о птицах, о сияющих лучах звёзд, окутывающих небо даже днём. За Женю я не волновалась. Я знала: ничего с ней не  случится и никуда она не денется.  С ней вообще ничего никогда не случалось. Евгения Михайловна похвасталась как-то, что за все 8 лет своей жизни Женя ни разу не заболела. Когда она падала или просто ударялась обо что-нибудь, на её теле никогда не появлялось синяков или шишек. Было в ней что-то такое, что заставляло меня невольно вздрагивать от странного ощущения: эта девочка могла делать всё, что ей заблагорассудится и делать совершенно безнаказанно. В какой-то момент нужно было признать это перед самой собой: я боялась её, да, чёрт возьми, я её боялась! Боялась не так. чтобы убежать или отказаться, но так, чтобы бороться внутри себя, стараясь не показывать виду…
    У неё же был свой взгляд на вещи…и на меня…
Однажды Женя собралась смотреть мультфильмы и решила перед этим зайти в свой номер за какой-то вещью. Она побежала по коридору впереди меня, открыла дверь ключом и жестом пригласила меня войти. Я прошла сразу в конец комнаты к окну и стала разглядывать идущих по улице людей. Я слышала позади себя, как Женя вкладывала какую-то вещь в сумочку. Затем произошло нечто, что я не смогла бы себе вообразить ещё какими-то двумя минутами раньше. Женя стремительно подбежала ко мне и с силой толкнула меня на кровать. Кровать была мягкой, и было не больно, но от неожиданности у меня перехватило дыхание. Я захотела немедленно встать, однако Женины пальцы обхватили мои плечи, и я осознала, что не смогу не просто вырваться – даже пошевелиться.  Женя смотрела мне в глаза. Я была загипнотизирована её взглядом. Её зрачки сжимались и разжимались, медленно пульсируя в радужной оболочке. Слова исчезали в моём сознании, исчезали мысли, исчезала логика. Затем Женя отпустила мои плечи и откуда-то из-за спины вытащила цветной прозрачный шуршащий фантик и показала его мне. Я приподняла голову и уцепилась за фантик зубами. Она дёрнула руку, кусочек фантика остался у меня во рту. Мои руки были уже свободны; я вытащила кусочек фантика изо рта и…повторила движение. Для меня было странным осознание происходящего: я не сопротивлялась! Но Женя, видимо всё же опасаясь, что я задумаю вырваться, поставила колено мне на грудь.  Остатками исчезающей воли я пыталась побороть это неведомое мне прежде ощущение, как вдруг Женя подтянула вторую ногу… волна странного, удушающего и почти граничащего с болью наслаждения заполнила моё тело до краёв…казалось – пройдёт секунда и сквозь меня прорвётся нечто неудержимое, то ли вздох, то ли стон, то ли крик – краткий и внезапный, как вспышка электрического разряда… От фантика оставался совсем маленький кусочек…глядя на меня своими шоколадными глазами, Женя зажала его в зубах…Я смотрела на неё и  - понимала и не понимала себя. То, что проделывала со мной эта девочка по всем меркам моего воспитания рассматривалось мною как что-то жестокое и унизительное, но…я хотела этого. Я потянулась ртом к её губам за фантиком и ощутила сильное желание, чтобы она сейчас легла на меня, забрать фантик с её губ и…
  Неожиданно Женя посмотрела на часы и спохватилась о начавшемся мультфильме.
«Скорей, скорей, - торопила она меня,  - уже начинается!» Я встала с кровати с некоторым усилием, сквозь странную боль в теле, неведомую мне ранее. Что-то внутри меня говорило: хорошо, что она посмотрела на часы, хорошо…для неё это просто фантик…она не знает…
   Больше я не заходила к Жене в номер, ничем не объясняя свой отказ ни ей, ни самой себе.

+3


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Проза.L » Сон и Явь (роман)