Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Проза.L » Сон и Явь (роман)


Сон и Явь (роман)

Сообщений 21 страница 40 из 103

21

Айна
Прочитала запоем...удивительно....
Вспомнила свое детство...больше моменты прожитого детства.
Спасибо.  http://s2.uploads.ru/gEi24.gif

+2

22

Dia, спасибо:)

+1

23

***
Классики  наперебой один за другим называют детство счастливой порой.
Было ли оно таковым для меня? Нет. В юности, ощутив, наконец,  и возможно, впервые, что такое счастье я назову детство кошмарным сном. Сном, который мне впоследствии не захочется даже вспоминать. Для меня до сих пор удивительны рассказы о доверительных отношениях с родителями, возникающих у людей в период детства.  Однако, было бы крайне неверным подозревать моих ближайших родственников в нелюбви ко мне. Они любили меня, и я отнюдь не была обделена их пристальным вниманием. Дело было в другом: их мироощущение не совпадало с  моим. Это было вполне естественно, и другое вряд ли было бы возможно себе представить, но может быть, в отличие от многих других представителей столь нежного возраста уж очень сильно я это ощущала.
Обнаруживались «подводные камни» этой, в общем- то благополучной семьи.  Прабабушка, эта маленькая женщина с тихим голосом была натурой властной и не терпящей компромиссов.  И, разумеется, свои взгляды на моих родителей она высказывала вслух.  Признающая более внешний покой и порядок, она знать не знала, что такое семейная гармония во внутренних своих проявлениях  и потому явным признаком семейного неблагополучия и общей личностной незрелости  своей внучки и её мужа ( то есть, моих родителей) искренне считала появляющиеся по утрам после ночного просмотра
многосерийных кинокартин горы семечковых шкурок на маминой тумбочке, а также то, что по выходным мои родители спали (о-о!) аж до половины десятого утра, в то время как сама прабабушка вставала самое позднее в восемь.
     Всё это  она выкладывала мне, лишая во многом родительские фигуры долженствующего авторитета в моих глазах. И я, вслед за прабабушкой считала во многом своих родителей «непутёвыми».  Что, однако, не мешало мне с удовольствием слушать по вечерам мамино чтение.
      Моё детское сознание отличалось фрагментарностью.  Я любила одни харАктреные проявления родителей не могла мириться с другими, но всё же, того полного нежного приятия родительской любви, о котором так принято писать в классической литературе у меня не было.  Было нечто, что правильнее всего было бы назвать недо-верием и недо-любием, в самом что ни на есть буквальном, послоговом значении этих слов. Душа моя хотела бы большей любви, большего приятия, но этого не было.  Естественно, как любой ребёнок, я занимала какую-то часть жизни родителей, но далеко не её всю.  И естественно, как любой ребёнок, я хотела большего.  Но видимо, слишком рано я поняла, что стремиться к этому бесполезно и бессмысленно. И поэтому, уже в этом возрасте ко мне пришло состояние внутреннего одиночества, по обыкновению впервые посещающего лишь подростков.  К началу же подросткового периода я сжилась с ним настолько, что вряд ли могла представить себе, что может существовать что-то другое.
    Вот по этим –то всем вышеперечисленным причинам на данный период своей жизни я не могла не ценить…свою подругу Ирочку, являвшуюся на тот период  для меня просто эталоном честности и порядочности, и по этому параметру куда как превосходившую в моих глазах старших.  И даже более того, Ирочка, как мне тогда казалось, была единственной такой, поскольку она также разительно отличалась и от других детей, которых мне за тот недолгий период своей сознательной жизни довелось узнать.  Всегда принимая на себя роль лидера в совместных играх, она, однако, уступала  любой моей просьбе.  Так она любила водить меня на качели, в тот самый двор, где мы с ней познакомились.  Она вела меня туда, как будто младшей была я, она водилась со мной как с маленьким ребёнком, и это, судя по её виду, доставляло ей немалое удовольствие.
Ей нравилось приучать меня качаться. Когда-то в раннем детстве я упала с качели, и теперь очень боялась при неосторожном движении  упасть снова.  Итак, я усаживалась на один конец  большой качели, представлявшей из себя длинную доску, настолько, надо сказать длинную, что туда спокойно могло усесться человек этак четверо, а при большом на то желании и все шесть, а Ирочка вставала на другой конец.  Она приседала и тем самым раскачивала эту доску, причём, ровно настолько, насколько это требовалось мне  и ни на йоту больше. Когда же ей начинало казаться, что она всё же переусердствовала, она внимательно смотрела на меня  и услужливо спрашивала: «Остановить?»  Мне это очень нравилось. И таких вот мелких, но очень существенных для меня штрихов в её поведении было много. Настолько много, что у меня сложилось стойкое впечатление: «Ирочке можно доверять». И этим она отличалась от целого мира, который жил по иным, чуждым мне законам.
    Иногда я ходила к ней в гости. Ирочка жила в небольшой квартире, состоящей из двух смежных комнат, на стыке соединяющихся друг с другом и маленькой кухни, в доме, одной своей стеной примыкающем прямо к нашему. Особую гордость их семьи составляла библиотека, состоящая из большого книжного шкафа, занимающего всю боковую стену.
Библиотека – мечта любого считающего себя интеллигентным  советского человека – была красивой, большой и по количеству книг уступала разве что нашей.  Правда, в отличие от классической  русской литературы ( включающую в себя и советскую) хранящейся у нас, библиотека родителей Ирочки была в основном представлена зарубежными авторами. Тогда, разумеется, я ещё не обращала внимания на такие тонкости, но наличие ярких книжных корешков, смотрящих на меня сквозь стеклянные дверцы шкафа не осталось мною незамеченным.  В целом, это была типичная советская квартира начала восьмидесятых годов.

   Ирочкина мама имела особое отношение к привязанностям своей дочери. Позволяя Ирочке гулять во дворе с теми, кого предпочитала сама девочка, она казалось, тщательно отбирала тех, кто имел ( или не имел) право посещать их дом. Из чего могло вполне сложиться впечатление, что за нарушение границ души своей дочери она волновалась куда меньше, чем за материальные ценности своего жилища.  По этой-то самой причине, будучи знакома с Ирочкой уже давно, я была пропущена в их дом далеко не сразу, и при вхождении туда подверглась дотошному опросу о том, кто я такая.
   Поздоровавшись и пройдя в комнату подруги, я была подвергнута тщательному анализу.
Внимательно осмотрев меня, так, как будто бы она меня видела впервые ( а это было далеко не так) она задала мне наиболее волнующий её вопрос, с её точки зрения полностью долженствующий характеризовать меня как личность.
-Кто твои родители? - внимательно глядя мне в глаза, спросила она.
-Мама учитель, а папа – инженер - с привычной гордостью  сообщила я, абсолютно уверенная, что этот ответ удовлетворит женщину  и больше расспросов не будет. Но не тут то было. Ирочкина мама задала мне вопрос, совершенно невинный с точки зрения взрослого человека, но заставивший меня смущённо потупить голову и почти потерять голос:
-А где именно учитель?
-В тридцать седьмухе - обречённо уронила я, решив, что после такой информации обо мне вряд ли она согласится, чтобы её дочь дружила со мной.
-Где-где? - рассмеялась Ирочкина мама.
-В школе для детей с ограниченными умственными способностями - отчеканила я, решив, что терять мне уже нечего. Школа, где работала моя мама «гордо» носила номер 37 и была известна всему городу. У детей на тот период было странное мнение о данной школе. Твёрдо решив для себя, что туда направляют «детей-дураков» за «плохое поведение» они были столь же непоколебимо уверены в том, что неугодных директорам учителей направляют преподавать этим детям всё по той же причине. И потому, я всячески скрывала, где именно работает моя мама.  Впрочем, реакция моей собеседницы была неожиданной:
-О-о! – восторженно воскликнула она. Так,  как будто бы моя мама преподавала по крайней мере в университете.
Как потом оказалось, Лилия Николаевна ( так зовут Ирочкину маму) была много наслышана об этой школе и её преподавателях, и им, учителям «Лесной школы» всегда приводили этих преподавателей в пример. Сама же «Лесная школа» находилась за городом, и попасть туда – было мечтой многих детей.
  На вопрос о папе я ответила, что он работает на стройке. Тут уточнений было не нужно. Стройка ( то есть, строительная организация)  в городе была всего одна.

Если кратко характеризовать Лилию Николаеву, то она была «женщиной спортивного типа». Всегда бодрая, весёлая, всегда чем-то занята. Приходя к ним в гости, я,  как правило, заставала её за каким-нибудь делом. То она мыла пол, то протирала, как мне казалось, и без того чистые окна, то стирала бельё. Она даже телевизор не смотрела никогда, в отличие от моей мамы, которая, как казалось мне, не пропускала ни одного художественного фильма.
   Она была красива от природы. Не могу сказать, что это была изысканная красота, которую пожелал бы изобразить на своём полотне классический художник эпохи соцреализма.  Но как-то всё в ней было правильно. Правильно уложенные кудряшки, правильно отглаженный костюм ( чаще всего – спортивный, но сидящий на ней настолько красиво, что по моим тогдашним меркам, в нём можно было бы смело отправляться на бал), правильные движения, правильные жесты. Она мне нравилась. С первого раза и всегда. Эта аккуратная, строгая и вместе с тем всегда улыбчивая женщина была так непохожа на мою маму, являвшую собой символ капризности, спонтанной эмоциональности и, как мне казалось, легкомысленности  по моим тогдашним детским меркам. 
И всё же, Уважая Ирочку и бесконечно ценя её внимание, всё это лето я скучала по Миле.
Вспоминала наши прогулки во дворе, наше с ней совместное сидение в кустах в руках с куклами, которые, если сказать честно, были мне совершенно не нужны. Но эти игры  позволяли мне смотреть на неё, любоваться ею. И я могла это делать часами.  Пока врывавшийся как всегда неожиданно в мой мир внезапный прабабушкин голос не возвращал меня в реальность.
   Я знала, что в это лето Мила не приедет. И я уже мечтала о том, что будет через год.
Наученная горьким опытом с Серёжей, о Миле я молчала. Она была моей тайной. Тем, о чём я ни с кем не хотела говорить.

Отредактировано Айна (10.03.15 15:22:06)

+3

24

Айна, круто!!!! Талант!!!! http://s8.uploads.ru/AwEK6.gif

+2

25

stir, спасибо:) Просто пишу, просто нравится.

+1

26

Айна написал(а):

stir, спасибо:) Просто пишу, просто нравится.

просто читаю! очень нравится! Пишите, буду читать! http://s2.uploads.ru/i4oCX.gif

+1

27

Айна написал(а):

stir, спасибо:) Просто пишу, просто нравится.

Простите за любопытство! http://s3.uploads.ru/SIv1r.gif   http://s3.uploads.ru/SIv1r.gif    А можно поинтересоваться , где же Вы работаете что у Вас столько времени свободного!?

+1

28

stir, я не работаю. И никогда не работала в своей жизни. К сожалению, с моим состоянием здоровья ( врождённым) работать каждый день в полную смену - довольно жестоко по отношению к себе, а более лёгкая работа не находится, т.к. градообразующее предприятие - завод атомной промышленности, захиревший со временем, поэтому менталитет жителей города оставляет желать лучшего. Сильно желать, я бы сказала. В связи с этим у нас нет ни одного психологического центра. Поэтому, будучи психологом по образованию, я либо встречаюсь с клиентами у себя дома или у них, либо работаю он-лайн. Не часто. Чаще занимаюсь составлением индивидуальных гороскопов, глубоких, психологических. Тем и живу, во всех смыслах этого слова. По ходу сразу отвечу на второй вопрос, который конечно же, непременно, возникнет: почему не уезжаю. Уехала бы, если бы была возможность скопить деньги с тем, чтобы снимать где-то жильё. Но и такой возможности нет в связи со всё тем же слабым здоровьем и отсутствием возможности работать в полную силу.

+1

29

***

8 лет. Наверное, этот возраст стал той вехой моей жизни, пройдя которую я ощутила себя личностью, осознала своё «Я» и поняла, что жизнь моя содержит в себе то невыразимое отличие, которое впоследствии всё более отделяло и отдаляло меня от моих сверстников, находящихся со мною рядом.
Стоит ли упрекать тогдашнюю культуру в выхолощенности и рафинированности чувств, как это делают сейчас многие со страниц журналов и экранов телевизоров, но знаменитая фраза «искусство должно принадлежать народу» попыталась воплотиться тогда в одной отдельно взятой стране.  Насколько это удалось – не знаю, не мне, тогдашней, восьмилетней, судить об этом.  Одно я знаю точно, если бы не весь этот пласт культуры, в котором мне посчастливилось родиться и вырасти, я вряд ли стала бы тем, кем являюсь сейчас.  И если мне возразят, что у народа не было свободы выбора, что слушать, читать и даже говорить,  то думаю, я отвечу им, что свобода сказать дурное слово и сделать дурной поступок при отсутствии внутренней культуры ( а увы, большинство людей пока не могут похвастаться наличием таковой)  не была бы наиболее нравственным выбором. Кто-то может и не согласиться с этим. Но пока – это моё глубокое убеждение.
   Итак, в нас воспитывали «правильные» чувства.  Так с усмешкой говорят представители нашего поколения…наверное – каждому своё…я же вынесла из того периода жизни  очень многое…

Ты…теперь я знаю, ты на свете есть…и всё чего хочу я…
Тенью от тебя пройти позволь, и запомнить голос твой…

Я слушала. Слушала трепетно, затаив дыхание. Я пыталась связать себя с героиней песни, с образом, который едва ощутимо могла уловить. Казалось, я бесконечно задавала себе один и тот же вопрос: потом, когда я стану взрослой, смогу ли я так…
По вечерам я  часто засыпала с этими мыслями. Я всё представляла себя идущей по дороге, за кем-то, кого я не видела, идущей будто бы по лучу золотистого рассветного солнца, пробивающегося сквозь перламутровый утренний туман.


Или –

Стань моей Вселенною, смолкнувшие звуки оживи
Сердцу вдохновенному верни мелодию любви…

Я представляла себе небо, звёзды. Будто бы та, о ком он пел, была всем этим небом со звёздами…Я пронесу это через годы. Потом меня будут убеждать, что любовь – это что-то совсем другое. Никак с небом и звёздами не связанное.   Я буду лишь улыбаться в ответ… Мне будет казаться – я всегда знала эту истину. Но не особенно спешила делиться ею с кем бы то ни было.

      Помню песню «Дорога без конца». Тогда шёл фильм «Никколо Паганини». И  звучала эта песня.  Взрослые куда-то спешили после фильма, и мама, протянув руку к выключателю, чуть было не оборвала певца на полуслове, как я, неожиданно для себя самой внезапно схватила её за руку:
-Не выключай!
-Но почему?
-Песня…не выключай…
-Ты её уже столько раз слышала.
-Ну и что…это песня…про меня…

Помню, как я смутилась тогда. Казалось, передо мной стоял выбор, спрятать ли свои чувства  от всех, не обнаружить себя,  позволить, чтобы вот так кто-то взял и оборвал часть твоей души, даже не зная, что она – твоя часть, или…? Потому что та песня, поющаяся где-то далеко, в отдалённом пространстве и времени, тоже была мной, как  и моё маленькое тельце, что сейчас, поджав ножки, сидело на диване.  И я знала, что то, что я так чувствую всё это, что  вот это так  дано было не всем, и поэтому я не могу, просто не имею права позволить другим обнаружить это.  Но и позволить кому-либо ударить ту часть моей души я тоже не имела права.
   Это был, возможно, наиболее яркий момент, который я запомнила в тот период. Полагаю, подобных моментов было много.
   

+2

30

Айна
Мне очень нравится как Вы пишите.. Словно смотрю на жизнь Вашими глазами.Красиво..Спасибо ) Буду ждать продолжение!
http://s2.uploads.ru/i4oCX.gif

+2

31

Леончик, спасибо большое:) На несколько лет прекращала, не было вдохновения. Сейчас снова пишу. На данный момент до 14 лет, надо писать дальше.

+1

32

Айна доброго времени суток! Не знаю сколько у Вас на часах! Но мне почему то очень хочется с Вами пообщаться, а у меня вовсю рабочий день!(( И как вы понимаете не до общения!

+1

33

Айна
Понимаю Вас) .Вдохновение -штука весьма капризная и по заказу не приходит.Хорошо, что сейчас она Вас почтила своим присутствием..До 14 лет - это интересный период, становление личности.. Но дальше, думаю, будет только интереснее..
Я сама грешна "пачканием бумаги"- это я так свои записи обзываю. Тоже пишу, как чукча, что вижу - то пою))) про свою жизнь безалаберную.. Привыкла дневники вести, сама себе психоаналитик))...Но порой желание писать куда то испаряется..частенько на несколько лет даже..Потом какое нибудь событие всколыхнет и ты опять пишешь, как ненормальный)   Так что я Вас понимаю, коллега.. Буду ждать с нетерпением продолжения истории)

+2

34

stir написал(а):

Айна доброго времени суток! Не знаю сколько у Вас на часах! Но мне почему то очень хочется с Вами пообщаться, а у меня вовсю рабочий день!(( И как вы понимаете не до общения!

Stir, у меня половина третьего дня. У нас всё наступает на 2 часа раньше, чем в Москве:) Я с огромным удовольствием пообщаюсь с Вами. Я в сети почти 24 часа в сутки:) Поэтому если даже сразу не отвечу, то в течение нескольких часов отвечу абсолютно точно. Я очень люблю общаться. Пишите в личку, если хотите.

Леончик, я тоже дневники веду, с 11 лет. Когда я начала вести дневник, я мечтала, что когда стану взрослой, на основе этих дневников напишу роман. То есть, вот этот. Очень хотела быть писателем. Оооооочень. Сейчас, главное, чтобы мне врачи долгую жизнь пообещали. А то в противном случае, боюсь. эмоционально себя собрать не сумею. А надо бы. Хотя бы для того, чтобы дописать эту книгу.

Отредактировано Айна (11.03.15 13:09:30)

+1

35

Айна
Ну вот, исчезла!( Наверное пошла писать гороскоп! http://s8.uploads.ru/O9IvM.gif

+1

36

stir написал(а):

Айна
Ну вот, исчезла!( Наверное пошла писать гороскоп!

Не поверите: и правда заказали. Но пока ещё не начала работать. Мне обычно несколько часов требуется настроиться. Пока с клиенткой разговариваю:)

+1

37

Айна
Надеюсь, что все у Вас образуется .И будете Вы жить долго и счастливо.Главное понять для чего..Смысл найти..Теперь вот Вам нужно книгу дописать- это важно.Мечта с детства о писательстве многого стоит)А потом за следующую книгу браться)) и так  лет до ста.. Ради этого можно и противную биопсию потерпеть.Держитесь, я буду держать за Вас кулачки)

+2

38

Леончик, да биопсия ерунда, даже если посредством операции ( пока хотят только проколоть), главное, чтобы сама болезнь жизни не угрожала. Насчёт писательства - мне легче описывать то, что реально происходило. Тут есть мои рассказы, без опоры на реальность, мне кажется, они слабее. Потому что они мною придуманы. Конечно, хотелось бы как настоящие писатели, создать полностью придуманный роман. Я бы очень собой гордилась:) С детскими мечтами мне повезло: я стала психологом и астрологом, как и думала.

+1

39

***

    Во второй класс я шла уже не с тем волнением, что в первый. Состояние, которое я переживала  в том сентябре, можно было охарактеризовать как спокойное безразличие, смирение, если угодно.  Окружение не интересовало меня настолько, что мне казалось, я мало кого из одноклассников  помнила в лицо.  И мне было странно, когда мама развеяла мои сомнения. Я  их всех прекрасно помнила, могла назвать по именам, но… они совершенно не интересовали меня. Я больше жила жизнью двора, думая о Миле, Ирочке, и новой, переехавшей в соседний дом девочке Свете. Она войдёт в мою жизнь несколько позже. А пока она только переехала и, не успев ещё толком узнать никого из девочек, играла с мальчиками.
   А в школе было всё то же. Скучные одноклассники и учительница, которую  не любила.  Она часто кричала на многих из нас, а кое-кому даже попадало от неё по рукам линейкой.
Правда, мне – никогда. К тому  времени уже мои родители установили с ней «дипломатические отношения», в виде помощи по художественному оформлению класса.
Несмотря на это, особой любви она ко мне тоже не выказывала.  Да и вообще, могла ли любить кого-нибудь эта измученная жизнью несчастная женщина? Тогда мне казалось, что нет. И, скорее всего, я была права.
    В тот год, однако, меня ждало большое открытие, к которому меня подтолкнули уроки музыки. Мне показалось, что что-то великое, коснулось меня и зажгло во мне огонь.  Огонь, которому уже не суждено было погаснуть.  А также, в моей жизни, совсем не надолго, появилась другая учительница, которая провела у нас всего лишь один урок литературы. Урок, раз и навсегда изменивший мою жизнь.

Учительница музыки появилась в нашей школе неожиданно. Да и разве могло быть иначе!
Детей о приходе нового человека в их школьную жизнь, будь то новичок в классе или другой учитель, заранее обычно не предупреждают. Таковы уж традиции «советской школы».
   Наталья Геннадьевна. На фоне коллектива стремительно приближавшихся к пенсии учителей, в свои 27 она казалась совсем юной, чем сразу же привлекла наше внимание.  Едва войдя в класс, девочки окружали её тесным кольцом и спрашивали, спрашивали о чём-то. Я как всегда, стояла поодаль.  Она была молода, и тем самым уже красива.  Изящная фигурка, большие глаза, каштановые волосы с золотистым отливом, не то вьющиеся от природы, не то так выверенно уложенные в локоны ею же самой – дети так часто глядя на симпатичных им взрослых мысленно задают себе вопросы: «а волосы у неё настоящие? …а ресницы правда такие чёрные?»…и так далее…много подобных вещей порой приходит девочкам на ум. Вопросы, обычно, так и остаются без ответа. Так порой хочется детишкам, чтобы у их кумиров было всё «свое» - и кудри, и чёрные ресницы, и цвет волос такой, какого может быть, и не бывает в природе. Не бывает, но ведь это наша учительница. Наша, и потому – лучшая!
   С её появлением ход уроков тут же поменялся и с привычных детских песенок наш второй «А» сразу перешёл на классическую музыку. 
   Перед тем, как дать нам послушать произведение того или иного композитора, Наталья Геннадьевна рассказывала нам его биографию.
   Людвиг Ван Бетховен…не знаю, почему именно он тогда так повлиял на мою жизнь.
Нравился ли он больше других композиторов самой Наталье Геннадьевне, или проблемное здоровье великого композитора нашло понимающий отклик в моей душе, но что-то очень значительное сотворили со мной и его биография, и его музыка.
Помню, с каким странным для ребёнка, болезненным наслаждением вслушивалась я в «Лунную Сонату». Мне казалось тогда, я видела и Луну, и дорогу, залитую дождём и лунным светом и даже чувствовала прохладный ветер улицы…Во мне рождалась необычная, неправильная, какая-то опрокинутая логика: Всё великое рождается через боль…всё великое приносит страдание…все гении больны…я больна, значит я – гений!
Это было так очевидно для моего незрелого детского сознания, что никакая иная Картина Мира уже не складывалась в нём, как не могут сложиться два различных орнамента одновременно в одном и том же калейдоскопе.  «Я  - гений, потому что я больна, болезнь равна гениальности, а гениальность – болезни».
   …Ребята уже разошлись в то время, как я продолжала сидеть за партой в оцепенении.
-Я ставлю тебе пятёрку! – услышала я над собой голос учительницы.
-За что?
-За слушание. У тебя необычные глаза.
-А у них?
-А у них – нет.

В тот день я вернулась домой не сразу. Я долго бродила по двору, всё ещё не приходя в себя от того впечатления, что сотворила со мною музыка. Я вырвала из чистой тетрадки листок, и аккуратным почерком вывела на нём: «Людвиг Ван Бетховен родился в 1770 году, умер в1827». Сложив листок вчетверо, я вырыла в земле возле песочницы глубокую ( как мне казалось) ямку, положила туда листок и закопала его. «Теперь здесь лежит моё сердце» - подумала я, и с этой мыслью пошла домой.

На  следующий день я всё также продолжала думать о Бетховене. Мне всё казалось, что я его знаю. Знаю  не так, как знаю  родных или знакомых.  И не так, как знают героев телепередач.  Я знаю его изнутри.  Есть что-то такое, что объединяет меня и его. И это что-то, объединяющее меня и его – отсутствует в детях, окружающих меня, и во взрослых, которых я знаю.  И я ещё не знаю точно, что именно ЭТО, -  но знаю, точно знаю, ЭТО -  есть.
    В тот день, - впрочем, как обычно – я не обращала внимание на другие уроки. Процесс обучения по-прежнему не привлекал меня. Я всё думала о Бетховене, и о том таинственном, что присутствует в моей душе и объединяет меня с ним.  Позже, в своих дневниках я определю это словом величие. И мне будет очень трудно доказать кому-либо, что это совсем не то «величие», которое заставляет одного человека кичиться своим превосходством над другими. Это не то «величие», которое заставляет человека плевать на мнение остальных в порыве самолюбивой гордыни. Наоборот, то, что я позже назову словом величие налагает теперь на меня, маленькую, такую ответственность, о которой другие даже не знают, оно заставляет меня смиренно опускать глаза перед…я тогда ещё не знала перед Кем, ибо понятие Бога, в том Его виде, которое единственно входит лишь через сердце, было закрыто от меня религиозными догматами, которые я уже тогда всем сердцем ненавидела. 
    После уроков я добрела до песочницы и увидела то, ЧТО заставило меня выронить из рук портфель, судорожно поднести ладони к лицу и почти что вскрикнуть. Моя «записка вечности» с годами жизни великого композитора разорванная лежала в углу песочницы.
   Позже Ирочка подытожит произошедшее: «Ты пойми одно: твой Бетховен никому не нужен! Понимаешь ты? -  никому!!!» Не будь я ребёнком, я могла бы поспорить с этим. Но тогда это звучало для меня как непререкаемый приговор. Мой. Бетховен. Никому. Не нужен. Никому.  Я сидела на краю песочницы и думала о тех детях, с которыми сегодня мне предстоит играть в их детские игры, которых я по правде говоря, никогда не понимала. Мир в очередной раз разделился для меня на две неравные части: я  и все остальные.  «Ну, как я  могу играть с ними в мяч?! - думала я. Ведь у меня есть Бетховен, а у них его нет».

     

+2

40

Второй класс. Этот год дал мне столь многое. И в один миг чуть не отнял у меня самых дорогих мне людей – маму и прабабушку.  Но это будет ещё весной. А пока – осень.  Тихонько падает снег. Падает и тает.  Моё посещение школы то и дело прекращается  простудами, длящимися по две недели кряду.  Я хожу и наблюдаю за всеми, ни с кем не заводя дружбы или хотя бы просто общения.  На уроках не слушаю учительницу, предпочитая следить в окно за восходящим солнцем. Голова моя почти демонстративно направлена в сторону окна и мне ровным счётом  нет никакого дела  до всего остального.  И только на уроках музыки я слушаю, слушаю, слушаю…  И так было до тех пор, пока меня неожиданно не привлёк другой урок – литература.  У нас появилась новая учительница  - Татьяна Александровна. Точнее, это была молодая студентка пединститута,  проходящая практику.  И в качестве «практического материала» ей достались мы.  Она провела у нас урок литературы.  Этот урок я помню до сих пор. 
Она показала нам диафильм  о жизни и творчестве  Лермонтова.  Особенно врезались мне в память два кадра, и текст, сопровождающий их. 
   Осень. Небольшое дерево с золотыми осенними листьями, точь-в-точь как за окном. Усадьба, где юный поэт провёл своё детство. И текст: «Маленький Миша был очень болезненным мальчиком» Эти-то слова и запали мне в душу. Наверняка определение «болезненный»  относилось к нестабильной психике поэта.  Но я поняла его буквально.
Я тут же вспомнила мамино: «Ну, ты же девочка больная…» И тут я поняла, КТО ЖЕ Я.
Я – поэт. Да-да, поэт! Абсолютно точно, вне всяческих сомнений!  Если бы мне кто-нибудь сказал тогда, что для того, чтобы называть себя поэтом, нужно написать много книг, ну…или хотя бы одну. Если бы мне кто-нибудь сказал, что нужна слава, известность или хотя бы признание…Если бы мне кто-нибудь сказал, что нужно попробовать, просто попробовать, вдруг у тебя…не получится – если бы нашёлся в тот миг хотя бы один человек, способный изречь все эти мудрые мысли – я не писала бы сейчас эту книгу.  И вы бы её никогда не читали. Хвала Небесам – такого человека не нашлось!
     Второй, запомнившийся мне кадр диафильма относился непосредственно  к лермонтовскому «Парусу». На нём было изображено многоярусное  парусное судно значительных размеров, на фоне спокойного  лучезарного водоёма, слегка затянутого рябью.  На мой теперешний взгляд к словосочетанию «парус одинокий» судно никак не подходило, но в детстве такая иллюстрация  к данному стихотворению  была воспринята мною как вполне приемлемая.  Хотя я точно знала: мой парус будет не таким. Это будет бумажный кораблик, плывущий вдоль линии горизонта, при лунном свете. Я напишу свой «Парус».  Приду домой и напишу, - подумала я. И в том, что я сделаю это, у меня не было сомнений. Никаких.
     Я пришла домой, села на кровати и начала шептать:

Мой одинокий парус,
Кого, откуда ждёшь?
Мой одинокий парус,
Куда же ты плывёшь?
Мой одинокий парус,
Ты от меня уплыл.
Мой одинокий парус
Совсем хороший был.

Мой одинокий парус,
Вот вечер, при Луне
Мой одинокий парус
Направился ко мне.
Мой одинокий парус
Опять ко мне приплыл,
Мой одинокий парус
Совсем хороший был.

Дома не было никого кроме мамы. А мама спала. Я дошептала все строки до конца, ни разу не сбившись и не замедлив темпа. После этого ещё долго сидела, о чём-то задумавшись, даже сама не знаю о чём.  Подождала, пока мама проснулась. Затем повторила только что созданное произведение ей, со словами: «Я написала стих».
«А где ты его написала?» - спросила ошеломлённая мама, с трудом веря происходящему.
«Нигде, просто придумала» - отвечала я. «Тогда бери листочек и немедленно записывай!»
Я взяла листочек в клеточку и записала стихотворение так, как пишут обычно прозу. В каждой строчке. Всё сплошным текстом. Как на уроке русского языка. Так я «стала поэтом».

«Покажи стихотворение в школе» - посоветовала мама.  Я показала. С того момента в моей жизни начались изменения. Учителя сразу выделили меня из общего состава класса и на перемене ходили к нашей учительнице – на меня посмотреть. Тихонечко, чтобы никто не заметил, приходили к ней и спрашивали: «Кто?» Она улыбалась и кивала головой в мою сторону. Учителя тоже улыбались и старались как-то вдумчиво и подолгу на меня смотреть, видимо, ища на моём лице доказательства чего-то такого.  Я же всерьёз полагала, что я «маленький Лермонтов» и вела себя соответствующим образом. В задумчивости я бродила по школьным коридорам, стояла у окна, глядя на рассвет… Вела бы я себя иначе, если бы учителя не обращали на меня внимания? Думаю, вряд ли. Мне совершенно искренне не хотелось ни играть  с девочками в приносимые ими в школу куклы, ни носиться с мальчиками, вторя их громким крикам и нелепым движениям. Не будь я «особенным ребёнком» в глазах учителей – я вела бы себя точно также, но в данном случае всё моё существо было пронизано осознанием: «Я – поэт!» И мне казалось, что-то транслируется через меня, и если приглядеться – это что-то было видно глазами, также, как виден воздух из  окна при слабом колыхании ветра.  И сквозь этот воздух я смотрела на Мир и шептала в странном замирании сердца: «Я великая…великая…великая…»  Это состояние  не покидало меня и дома. Казалось  - вернулось то время, когда я, будучи дошкольницей, лежала подолгу на кровати и общалась с чем-то неведомым, посредством слияния с ним своих мыслей.  Только теперь мне не нужно было ложиться и закрывать глаза: неведомое было теперь и во мне тоже. Где-то сверху и одновременно во мне.  То, что было во мне, иногда проникало в какие-то параллельные слои и видело то, что не со мной.  Такие видения могли длиться  несколько дней. Я жила здесь и не здесь одновременно. Это  не мешало мне делать домашние дела, общаться с родителями и друзьями семьи, гулять по улице. Но это было куда ярче и важнее всего, что происходило в видимой реальности.
    Вот уже три дня, как я видела одно и то же. Замок из камня бежевого цвета, освещённый солнцем снаружи, но почему-то тёмный внутри.  В замке находится светловолосая девушка  в бледно-голубом платье и поёт грустную песню. И плачет. Поёт и плачет. Она плачет от того, что не хочет выходить замуж, а её хотят выдать.  Почему-то она считает, что быть замужем -  это что-то очень плохое, чего следует избежать.  Но она не в силах изменить свою судьбу. Девушка подходит к окну каменного замка и смотрит вниз.  Я не вижу то, что она видит внизу, но я ощущаю то, что она ощущает.  Невыразимая смесь боли и сладости…
   Я вспоминаю, как сидела на балконе с Викой Киновской и размышляла о самоубийстве.  О том, что так делают те женщины, которые  хотят замуж за своего любимого человека. Но им не дают. Эта же девушка не хочет.  Что-то толкает меня записать  своё видение. Странно, но я ощущаю, что ни с кем не должна им делиться, потому что я, то, что видит во мне  - явно на стороне девушки, а не хотеть замуж – не правильно, и за то, что я поддерживаю её, очень поругают меня и мама и прабабушка.  Я записываю своё видение на листочке, сворачиваю в несколько раз. Я помню, что на секретных письмах всегда ставится печать – тайный знак. Он должен что-то символизировать.  Почему-то я вспоминаю, как болела ветрянкой в возрасте 3-х лет. У меня на теле были круглые пятна от зелёнки, в центре которых красовались  кроваво-красные точки – небольшой очаг воспаления  на коже. Было очень необычным сейчас желание зафиксировать на бумаге именно это. Но я помнила, что означает этот знак для меня – боль. Я нарисовала на листке круг и поставила в его центре точку. Через 10 лет я узнаю этот знак в книгах – это астрологический знак Солнца.

+3


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Проза.L » Сон и Явь (роман)