Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Проза.L » Сон и Явь (роман)


Сон и Явь (роман)

Сообщений 1 страница 20 из 103

1

***

,…Маленькая светлая комнатка общежития. Окно, зашторенное грубой хлопчатобумажной тканью, белой, с ромбами, цвета охры. Мне несколько месяцев. Я лежу, на чём-то, наверное, на тумбочке, меня берёт кто-то, приближает к себе. Большое лицо в очках, длинные тёмные волосы, уложенные в высокую причёску. Яркий рот, улыбка, белые зубы… Мама. Она берёт меня на руки. Я тянусь к её бусам, они шуршат.
   …Может быть раньше, может быть позже. Я лежу в кроватке. Солнечный свет падает на подушку, слезит мне глаза, от этого в них размываются радужные круги. Солнце светит на моё тело и утопает в нём. Я чувствую его ласку, его любовь. Вся комната заполнена светом и любовью. Я одна. Из коридора приближающийся голос: «Соня, Сонечка!»
Это мама зовёт меня. Когда я появилась на свет, она назвала меня так. Но отец не разрешил зарегистрировать меня под таким именем. Он боялся, что «еврейское» имя наложит на мою жизнь отпечаток. Уж коль скоро я появилась на свет, все следы моей «неугодной» советскому обществу национальности должны были быть если не стёрты вовсе, то, по крайней мере, сведены до минимума. Он не хотел, чтобы я повторила его тяжёлое детство. «Сонечка»…мамин голос сливался с солнечным светом и приносил мне ощущение счастья, тепла и беззаботности…   
   Говорят, в то время я на слух по шагам узнавала отца. Когда вечером, он, заходя, хлопал парадной дверью общежития, я поворачивала голову в сторону двери и радостно смеялась. Мама ревновала меня и обижалась порой до слёз.

…Мне два года. Я бегаю по комнате и «завожу часики» - поворачиваю ручку хронометра на стиральной машине.  Он начинает «тикать», а я прихожу в неописуемый восторг.
…Тот же возраст. Огромная лестница общежития. Голос мамы: «Иди одна!», но я не иду, хватаюсь за её одежду, за прутики на перилах, мне страшно, я кричу, мне кажется, подо
мной  качается лестница и предательски пытается скинуть меня в пропасть. Мама берёт меня на руки и несёт. Так повторяется каждый день. Мне страшно. Мама обеспокоена.
…Поликлиника. Строгая женщина в белом халате, с тёмными курчавыми волосами и непомерно (как мне тогда показалось) большим носом стучит мне молоточком по рукам и ногам, и пронзительно-противно царапает ступни и живот. Потом они с мамой о чём-то долго беседуют, после чего мама становится бледной как полотно, а её тёплая, ласковая рука начинает быть холодной и чужой. Мама молчит всю дорогу, смотрит куда-то вдаль и совсем мне не улыбается. Так мы доходим до дома.  Приходит папа. Они оставляют меня одну, и я слышу за стенкой, как она плачет. Что произошло – я узнаю многим позже. В тот день, мне поставили диагноз, непоколебимый, как приговор. ДЦП. Надо лечить. И лечить срочно.
Постоянно, неустанно, ежечасно. Таблетки, уколы, поездки на море, занятия специальной физкультурой. А главное – прогноз неизвестен. Возможна ограниченность в движениях.
Возможна инвалидность вследствие умственной неполноценности. А главное – развитие болезни в процессе моего роста.  Чем взрослее я буду, тем мне станет хуже. Спасти может только чудо. А оно, как известно, маловероятно.
…Мне где-то лет пять… Я иду одна по улице в красивом розовом платье. Мне нравится платье, но настроение у меня не очень. Позади идёт папа. Но я его не вижу. Я воображаю, что иду совсем одна.
…Я возле какого-то белого здания. Гуляю с девочками, уже без взрослых. Соседская девочка Лена предлагает мне погладить мохнатую болонку. Я протягиваю руку – и собака безжалостно вцепляется в неё зубами. Я вырываю руку, вижу следы от зубов, содранную кожу и текущую по ней собачью слюну. С криками я бегу к прабабушке, которая жила вместе с нами. Но прабабушка добавляет к моей физической боли ещё и душевную. Она внушает мне, что девочка специально причинила мне зло, предложив погладить собаку.
Так начинается в моей жизни «великая эпоха» противостояния. С одной стороны я – «доверчивая и глупая», а с другой – «хитрые и злые» - остальные дети.

+9

2

***

Но это будет после. А пока был островок полной безопасности и гармонии с Миром.
То место и время, которое, казалось, не несло в себе никакого противостояния, никаких противоречий между внешним и внутренним.  И это всё называлось новым, таким кратким и всеобъемлющим словом – Юг.
…Крым. Евпатория. Маленький частный домик среди сада, окружённый деревьями, развесистые кроны которых бережно укрывали его от палящего летнего солнца.
В саду – фрукты: абрикосы, яблоки, груши. И всё это можно было рвать и есть до умопомрачения. Но я была осторожна. Меня предупредили родители: во-первых, если переешь зелени, можно заболеть. А во-вторых, нельзя брать чужое в больших количествах, даже если хозяева разрешают.  Так в свои 4 года я усвоила первый нравственный принцип, гласящий примерно следующим образом: « Если тебе дают несколько конфет – бери ровно половину от предложенного».
   Хозяйка дома была некрасивой, но доброй женщиной. На вид ей было лет 40 или даже
больше. Муж её, не то вечно пьяный, не то тяжело больной, не то совмещавший в себе и то и другое сразу почти никогда не выходил из дома. И потому всё хозяйство ей приходилось вести самой.  У неё был маленький сын, по возрасту больше походивший на внука, рыжий, простоватого вида мальчишка.  Наверное, он был не так глуп, как казалось в то время моему детскому сознанию, потому как ребёнок он был явно творческий.
Всё время сидел за деревянным садовым столиком, держа в руке коробочку с красками.
Но то, что он с ними проделывал, казалось мне верхом бескультурия.  Плюнув в краску, он макал туда кисточку, это в лучшем случае, а иногда и палец – и размазывал получившуюся массу по листку бумаги. «Наверное, он совсем дурак, если не ходит за водой – думала я. Был бы умный, макал бы кисть в баночку с водой, как я. Но я ему не скажу. Я вообще не подойду к нему, у него палец в слюнях, ещё заразит чем-нибудь».
И хотя на протяжении всего моего пребывания там мальчик чувствовал себя прекрасно,
невероятная брезгливость не позволяла мне приближаться к нему на расстоянии более полуторых метров.
   Многими годами позже я узнала, что хозяйке в то время было всего-то навсего 32 года.
Старухой её сделала жизнь.
    … Самое интересное начиналась по ту сторону забора. Частные домики находились недалеко от моря, и потому земля была постоянно влажной, и издавала особый запах, столь характерный для прибрежной зоны.  А длинные заборы садов, деревянные и каменные, по верхушкам своим венчались «архитектурным украшением» в виде нагромождавшихся друг на друга улиток.  Это чудо  природы тогда всецело поглощало моё внимание. Я зачарованно разглядывала каждую улитку, ожидая, когда из  «домика» покажется её симпатичная головка с забавными бело-розовыми усиками.  Порой мне казалось, улитка общается со мной, пытается мне что-то рассказать…
Природа была гармонична, ветерок – тих, солнце – ласково и всё пространство обнимало меня, счастливую, любимую и удивительно красивую девочку.  Я была загорелой, стройной и длинноногой и меня мало волновало то, что я пока не могла быстро бегать, с трудом держала равновесие при ходьбе,  и что вес мой был гораздо меньше нормы.
Слово «болезнь» отсутствовало в моём сознании, а значит – я была здорова!
Да и дети на юге совсем не были хитрыми и злыми. А я не была изгоем. Я просто была одной из них. И совсем не стеснялась того, что чего-то не знала или не умела. Они учили меня всему, что умели сами, учили с таким старанием и усердием, будто бы являлись моими братьями и сёстрами.  А я училась. И весьма успешно. Это были игры. Обычные детские игры. Но однажды…Казалось, был совершенно обыкновенный вечер… На зелёной траве сияли розовые закатные блики. Где-то чуть слышно плескалось море…
Нас было много, человек 8 или 10.  И мы собирались играть.  «Хотите новую игру?» - услышала я позади себя звонкий девичий голос и, оглянувшись, увидела высокую худенькую девчушку, с «соломенными» волосами, одетую в мальчишескую рубашку и коротенькую юбочку. «Хотим!» - хором отозвались мы.    «Сейчас будете играть и бегать как хотите, а когда я скажу – останОвитесь. Поняли?»  «Поняли!!!»
«Море волнуется  - раз, море волнуется – два, море волнуется – три, морская фигура – замри!» - задорным голосом скомандовала девочка , и наши тела послушно застыли в пространстве, не успев проделать до конца первоначально намеченное движение.
И тут я ощутила нечто невероятное. Мне показалось, застыли не только мы, застыло само время и пространство. Стих ветер, перестала шевелиться трава, а воздух вдруг будто бы приобретя  невиданную доселе вязкость, стал похож на некий прозрачный гель, остекленевающий и погружающий нас всех внутрь себя.  Застывшее время стало казаться вечностью,  погрузившись в которую тело моё приобрело вдруг несвойственные ему способности. Постепенно я обрела  возможность «видеть» лучи исходившие из окружающих меня детских фигурок, а потом и сами эти фигурки. Впереди, по бокам, а потом и позади себя. Постепенно облик детей стал изменяться, и я увидела себя в окружении маленьких светловолосых людей в льняных одеждах, с огромными, синими как небо глазами.  Они смотрели на меня, излучая свет и любовь.  Сейчас бы я сказала, что это были ангелы. Но тогда я не знала этого слова.  Впрочем, крыльев у них не было.
Не было и нимбов над головой.  Но их головы были украшены обручами, орнаменты
на которых я запомнила на всю жизнь. По возвращении в свой родной город я буду делать себе подобные, из бумаги. Они будут рваться, я буду клеить их снова и снова. Это будет продолжаться до самой средней школы.  Я стану играть в необычные игры…я стану…
Но всё это будет потом.   
   А пока – первое, что я почувствовала   при выходе из этой спонтанной медитации – частое биение моего маленького сердечка, колотившееся о хрупкие детские рёбрышки.
Я побежала домой, неся в душе огромное желание рассказать родителям о случившемся.
Или, мне казалось, что побежала. Но моего словарного запаса явно не хватало.  Растерянная, стояла я, охваченная деревянными стенами комнаты.  Я смотрела вниз, на своё тело, подносила к глазам ладошки и – ничего не могла объяснить взрослым.
Это был первый день моего Чуда, первый толчок Другого Мира сквозь чуткую мембранку моего бессознательного, это был мой первый Свет, моя первая Вера.

+9

3

Что же касается самого Моря, то несмотря на всю свою красоту и крайнюю притягательность для творческих людей, несмотря на всю свою «богемность»
и бесконечную способность вдохновлять, несмотря на всю свою божественность, отражённую, отражаемую и не перестающую отражаться    в многочисленных произведениях великих мастеров, увы – родным оно мне так и не стало.
Наверное, странно слышать такое от поэта.  Мне и самой было странно. Многими годами позже я буду догонять эту любовь, буду пытаться раствориться, почувствовать, ощутить…но – величественное Море так и не раскроет мне своей души. Или я ему своей не раскрою… Слишком разные мы – я и Море.  Ещё позже я пойму, ПОЧЕМУ  со мной всё происходило именно так.  Но к тому моменту я буду уже совсем взрослой. И море будет от меня далеко. В первый же год моего пребывания на юге от моря сохранилось совсем немного воспоминаний. Песчаные пляжи, прозрачная вода и бурые водоросли, из которых поминутно выплывали маленькие медузы, голубые и розовые.  Наверное, они были слишком наивны и доверчивы, коли так просто давались в руки детям.  И я с удовольствием брала их, держала в ладошках и – выпускала обратно.  Они были совсем беззащитны, какой-нибудь неосторожный ребёнок был способен нечаянно убить любую
из них, просто слишком быстро вбежав в воду.
…А ещё – замки на песке, бесконечно тянущиеся по побережью игрушечные города, где «жили» резиновые куклы и звери и ездили пластмассовые машины.  Больше в первый год ничего не помню.   Ни как ходили к морю прощаться, кидая в воду монетки и обещая приехать через год, ни как покупали хозяйке прощальные подарки, ни того даже, как ехали обратно три дня на поезде. Но тем не менее, щедрое к каждому посетителю море
было благосклонно и ко мне. Состояние моё несколько улучшилось, и уже знакомая нам носатая врач дала моей маме добро на моё посещение, как она выразилась «детского коллектива».

+6

4

***

Не помню, как меня в первый раз повели в садик, и как меня там впервые приняли, что сказали. Помню только, как горько мне там было. Особенно первое время.
Папа вспоминал потом, что не мог работать, зная, что я там плачу и не отхожу от дверей.
Я смутно помню эти двери.  Белые, с шероховатыми стёклами, сквозь которые я смотрела в коридор и в приближающейся матовой тени пыталась разглядеть силуэт отца или матери. Я не могла есть, не могла спать, я всё время ждала и думала: «Когда же меня заберут отсюда ?!»  А если я и отходила от дверей, то садилась где-нибудь в уголок, смотрела на всех изподлобья  и ни с кем не разговаривала. Однажды мама пришла забирать меня и…Помню, как они стояли и некоторое время говорили с воспитательницей.  «Ничего не могу  поделать – говорила воспитательница. Ваша дочь умственно отсталая.  Её нужно оформить в специализированный садик». Мама запротестовала.  Работая в школе  для умственно неполноценных детей, она прекрасно знала специфику вопроса.  И чем умственно отсталые дети отличаются от нормальных , и как они выглядят, и как себя ведут.  И, разумеется, мама ей не поверила.  Но ей поверила я! И от этого жить стало ещё невыносимее. Я ведь тоже «знала» что такое умственная отсталость! Просто мои знания сильно отличались от маминых.  Я вспомнила, как однажды, когда ехала в посёлок к бабушке, видела девочку, лет восьми, которая тоже ехала со своей мамой в тот же посёлок.  Девочка была довольно странного вида  и потому приковала моё внимание.  В красной шерстяной кофточке, в платочке в красный горошек, она стояла, чуть покачиваясь и безучастно смотрела в окно.  Губы её были приоткрыты, нижняя челюсть как-то странно приспущена и из полуоткрытого рта вываливался длинный мясистый язык. Казалось, он был настолько тяжёл, что у девочки не хватало сил, чтобы удерживать челюсть на месте.  Я тихонько повернула голову, чтобы ещё лучше видеть её лицо и  - встретила её взгляд, теперь уже направленный на меня в упор, взгляд, от которого мне стало не по себе.  Я будто бы погрузилась на мгновение  в это безумие…её глаза были какими-то неправдоподобно серыми, сейчас бы я сказала, что это был цвет старого выцветшего асфальта, и внутри этого «асфальта» плавали бессмысленные, ничего не выражающие зрачки.
  Её мама видимо, заметила наши встретившиеся взгляды и то, какое впечатление это произвело на меня. Она прикоснулась к ней. «Таня, посмотри на меня!». Девочка подняла голову, взглянула на мать и тихо произнесла леденящий мою душу нечленораздельный звук.  О, если бы я могла тогда протиснуться сквозь толщу народа, выбить окно и на ходу выпрыгнуть из автобуса, я бы непременно это сделала!  Но толпа безжалостно сдавила меня.  И я лишь крепче вцепилась в руку матери. «Мама, это кто?» Мама была «большая и сильная» и, конечно же, «всё знала». А мама действительно знала.  «Это Таня, она больная» - чуть слышно произнесла она.
-А что у неё болит? – я подняла голову, и страх в моей душе почти полностью уступил место сочувствию.
- У неё болит головка – грустно сказала мама.
- Если ей так больно, зачем она поехала? Почему  мама не уложила её спать, не померила температуру?….
- Ей не больно…Она – умственно отсталая.   – мама не знала, что сказать. И потому сказала правду.
- А когда она выздоровеет?
- Никогда
- Даже когда станет взрослой?
- Она никогда не станет взрослой.

…Всё то время, пока мы шли от садика до дома, я восстанавливала в памяти образ этой девочки.  Чтобы по этим восстановленным данным придя домой, проделать над собой свой первый детский эксперимент.
   После ужина я осталась в комнате одна, закрыла за собой дверь и подошла к зеркалу. 
«Похожа ли я? – думала я.  - Похожа ли я на Таню?» Я высунула язык, приподняла брови и сделала «безумные» глаза.  Выражение лица было скопировано мной с точностью заправского пародиста.  Чего-то не хватает.  Чего-то… Я попробовала что-нибудь произнести вот так, не закрывая рта… и испугалась  идентичности с оригиналом сотворённого мною образа.  Несколько раз я повторяла свои попытки – результат был тот же. Сомнений не оставалось никаких! Я действительно была умственно отсталой!
В моей душе поселился страх. И если это моё неоформленное детское ощущение  можно было бы назвать каким-то «взрослым» термином, то я бы сказала, что это был страх сойти с ума. Страх того, что ужасный монстр, смотрящий на меня из зеркала, преломив холодную гладь стекла, выйдет из своего заточения и, проникая в мою грудную клетку, устремится туда, в самый центр моего существа, где отчаянно бьётся жизнь,  и соединившись с таящейся  до поры до времени где-то во мне своей второй половиной, уничтожит моё Я  и станет  управлять в моём безвольном теле. Вот что означало для меня тогда «умственная отсталость»! Способность быть внезапно поверженной безумием!
    …Мама   же тем временем  каким-то образом уговорила воспитательницу не исключать меня из садика.  ( о существовании в садике заведующей и о том, что в конечном итоге решает всё она, я и представления не имела), а я постепенно переставала плакать и мало-помалу осваивала новые горизонты общения.  Я бродила по двору детского сада, его зелёной травке, заглядывала в деревянные игровые домики, вечно занятые другими детьми и очень мечтала попасть на веранду, которая почему-то всегда была закрыта.
Дети поговаривали, что там работники садика прячут от нас самые лучшие игрушки.
Игры детей меня не привлекали.  Меня вообще тогда не привлекали игры. Хотя в один из
ясных солнечных дней, когда мы особенно долго пребывали на улице, девочки втянули меня в странную игру. «Мы будем играть в «дом». Сейчас мы приготовим еду из травы, а ты её съешь!» «Хорошо» - послушно отвечала я.  Трава была не горькой, не сладкой, не кислой не солёной  - никакой.  Я пожевала её и равнодушно проглотила.  Что было дальше в этот день, точно не помню. Помню только что в детском саду со мной ничего плохого не случилось, потому как, по всей видимости, яда в траве не было (да и  вряд ли могла расти ядовитая трава на территории детского учреждения). «Яд» поджидал меня дома.
Придя домой, я рассказала  прабабушке об отлично проведённом дне.
-А они ели траву? – переспросила прабабушка.
-Да.
Припоминаю и сейчас: недоеденная мною трава была с удовольствием «прикончена» девочками.  Но реакция бабули на моё откровение была для меня совершенно неожиданной.
-Ты – «нихто», «никудыка». Они обманули тебя, они выплюнули траву. А ты, дурочка, съела!
Я прекрасно видела и соответственно, прекрасно помнила, как девочки глотали траву.
Но прабабушка была старше, а значит – мудрее. (По крайней мере, так говорила мама.) и значит, моё вИдение было неправильным.  Прабабушка говорила так уверенно, будто бы в момент описываемого действия стояла у меня за спиной. Я слушала её, и в какой-то момент мне показалось, что так оно и было. «Ты дура! – гневно говорила она. Ты помнишь, как во дворе с тебя стащили штаны?! А всё потому, чо они – умные, а ты – дура!» Помнила  ли я?  Ещё бы!  В нашем дворе жили две девочки-близняшки, лет примерно 8-9. Симпатичные и безобидные на вид, они, тем не менее, отличались от других детей странным поведением.  Они время от времени раздевали подворачивающихся им под руку малышей.  Однажды в качестве жертвы им досталась я.
Они подозвали меня к себе,  приманив чем-то вкусным (тогда среди детей было принято угощать друг друга), а когда я подошла к ним вплотную, одна из них стянула с меня штанишки, взяла их и благополучно скрылась.  Надо было бы, конечно, побежать и забрать свою вещь у девчонок, и наверное, будь это любая другая вещь, я бы так и попыталась сделать, но при любом раскладе я вряд ил догнала бы их, к тому же перспектива бежать через весь двор с голым задом меня совершенно не грела.  И я просидела  несколько часов в кустах, пока мама не пришла с работы и не забрала меня.  Она меня совсем не ругала, да ведь в сущности было и не за что.  А вот прабабушка при случае мне это припомнила. Конечно же, она меня любила!  Может быть, как никого другого в своей жизни, просто любовь её ко мне выражалась вот таким вот странным образом.  В любом случае, её слова  оказали на меня «серьёзное воспитательное воздействие».  Теперь я точно знала, ЧТО надо сделать, чтобы  стать умной.
…Надо сказать, что к тому времени у меня появился первый в моей жизни друг. В столовой мы сидели далеко друг от друга  и никогда не играли вместе, но в раздевалке наши шкафчики стояли близко, и этого было достаточно, чтобы во время сборов на прогулку иногда перекидываться двумя-тремя словами.  Саша (так звали мальчика) был немного ниже меня ростом, носил в то время красивую клетчатую рубашку и  имел пышную кудрявую шевелюру, что, конечно же, не могло пройти мимо моего «эстетического» взора.  К тому же, эти самые его кудри, насыщенно чёрного цвета, гармонирующие с длинными тёмными пушистыми ресницами, оттеняли большие голубые глаза.
   Однажды, посмотрев какой-то «взрослый» фильм (благо, в то время фильмы, предназначавшиеся, в сущности взрослому зрителю, вполне годились для семейного просмотра) и увидев в нём  красивую свадьбу, я непременно решила выйти замуж.  И вот я представила себя, такую большую,  в длинном белом платье, с фатой, торжественно шедшую по искристому снегу, с цветами, к памятнику Ленина (видимо, в фильме была зима).
И для всего этого театрального действа мне нужен был «партнёр по сцене».   Миловидный Саша вполне подходил для этой роли.  Я изложила ему свою идею о свадьбе,  и он сказал, что с удовольствием женится на мне, как только вырастет. Я очень обрадовалась,  на всякий случай сделала обручальные кольца из золотистой фольги, и запасливо спрятала их на полочке шкафа.  Но  - всё это было ДО инцидента с травой и прабабушкой. Произошедшее же со мной событие  выдвинуло на передний план другие ценности. Мне нужно было доказать самой себе, что я вовсе не «никто».  И  следовательно, поступить так, как на моём месте поступила бы любая «умная» девочка.  План возник как-то спонтанно, в момент приближающегося действия. Наша группа пришла с прогулки, и мы переодевались, готовясь к обеду. «Подойди» - поманила я Сашу рукой. Саша доверчиво приблизился, и тут я сделала то,  что когда-то  проделывали со мной. Набравши в грудь побольше воздуха  и ухватив мальчика за талию, с решительным криком «Девочки, смотрите!», я рванула вниз Сашкины трусики.   Произошедшее  потом, навсегда врежется в мою детскую память. Когда в раздевалке стих заливистый девичий смех, Сашка посмотрел на меня. От застывших на ресницах слёз  его глаза из голубых сделались синими. «Зачем ты это сделала?! - недоумённо прошептал он. Если бы ты хотела, попросила бы, я бы показал тебе и так.  Но им-то зачем?!» Я растерянно посмотрела на кучку девчонок, стоявших у стены раздевалки и шептавшихся, отчаянно пытаясь уловить различие между собой и ими.  «Почему, почему мне можно, а им  -нет?!» И Сашка  произнёс фразу, повергшую меня в оцепенение: «Потому что я тебе доверяю!!!» И помолчав, добавил: «Мы не поженимся зимой. Никогда». Из произошедшего я вынесла одну непреложную истину: у мальчика есть душа.
…У Мужчины есть Душа…Это я пронесу сквозь всю мою жизнь, и никогда не потеряю эту уверенность, как бы сильно люди и обстоятельства не пытались навязать мне обратное.

Вскоре Саша уехал из города. А с девочками у меня отношения так и не сложились.
Каждый день по утрам родители уводили меня в садик, а под вечер приводили домой, кормили ужином и укладывали спать, даже по тогдашним детским меркам очень рано.
Эти два года жизни были для меня абсолютно пустыми. Я не гуляла на улице, не слушала музыку, которую обожала буквально с пелёнок, и даже мама, успевавшая порядком вымотаться за рабочий день, по вечерам не читала мне больше книг. Я по прежнему боялась «девочку в зеркале». К тому же, по мере своего роста я замечала, что количество действий, которые я не могла выполнить, с каждым днём всё возрастало. Нет, моя болезнь вовсе не прогрессировала, как могло бы показаться на первый взгляд, и даже врачи, наблюдавшие меня в то время, были, в сущности, мной довольны, но…  дело в том, что поскольку вместе и телом росло и сознание, я, наблюдая за другими детьми со стороны,, видела различия между собой и ими, которые с каждым днём представлялись мне всё отчётливей. Я не могла бросить мяч в нужном направлении, не могла прыгать через скакалку, и такая, казалось бы, мелочь, как любимая всеми девочками игра в классики была мне тоже недоступна. Всякий раз, отводя меня  в садик, мама говорила мне: «Не забывай, ты у нас девочка больная, береги себя» Мне было пять  лет, а я уже чётко знала, что у меня «паралич», «быстрая возбудимость» и «астенический тип нервной системы».
И даже если бы меня разбудили ночью, я бы произнесла все эти замысловатые термины, чётко и без запинки, и объяснила бы тем, кто всего этого не знает, что это, собственно, такое  причём, объяснила бы правильно, несмотря на  свою «умственную отсталость» в коей была тоже непоколебимо уверена. Хотя… в те годы в мою жизнь вошли два эпизода, ради которым можно было вынести всё это. И даже, как я  сейчас думаю, можно было бы вынести гораздо большее.
    ….Зима. Двор садика. Я в чёрной кроличьей шубке и в белой пушистой шапочке задумчиво сижу на снегу и жду, когда меня заберёт мама. Но мама всё не идёт.
( В тот день к ней приходила подруга и засиделась у неё в гостях, что и послужило причиной её задержки). Мама всегда приходила ранним вечером, ещё засветло. 
Я ждала.  Ждала долго. Небо из голубого стало синим, затем – чёрным, половина нашей группы была постепенно разобрана родителями, а я всё так и оставалась сидеть на корточках на снегу. Я трогала снег. Он был мокрым и холодным. Моё лицо тоже было мокрым и холодным: я сама не заметила, как начала плакать. Я плакала беззвучно, и потому  никто этого не видел. И вдруг что-то прервало моё оцепенение. Возможно какой-то шорох, тихий звук, или просто блик света, упавший мне на ресницы,  заставил меня поднять голову и взглянуть наверх. Я посмотрела и – позабыла всё, что ощущала до этой минуты.
На чёрном бархате зимнего неба  подобно искрящимся  драгоценным камням лежали крупные яркие звёзды. Такую красоту я видела впервые. Что это, откуда это, как оно здесь оказалось, и почему я не видела всего этого раньше?! Как это великолепие так долго уходило незамеченным из-под моего пытливого детского взора?! Я перестала плакать, теперь, затаив дыхание я внимательно и восторженно смотрела в это бархатное чёрное небо…как вдруг мне показалось, что несколько звёзд,  своими очертаниями объединившись в маленькую незамысловатую фигурку, будто бы сговорившись, направили на меня какой-то  особенно яркий, мерцающе-прозрачный свет. И вдруг мысль, внезапная, неожиданная, обжигающе острая пронзила моё сознание. Небо любит меня…
Небо любит МЕНЯ! Не этих детей, весёлых и беззаботно бегающих  по синеватому вечернему снегу, ни других, постарше, катающихся с горки в соседней группе, ни даже нашу воспитательницу, караулившую нас на участке, а меня, МЕНЯ, маленькую девочку с большими заплаканными глазами.!!!
     Как моя мама приблизилась ко мне, я даже не заметила. Помню только, что вернулась в реальность я с некоторым нежеланием. Вроде бы случилось то, чего я на тот момент больше всего хотела – пришла мама, но я обнаружила, что не хочу сейчас уходить с этого места. Я ещё не знала, что небо бывает тут каждый день, я не знала, что небо бывает не только тут и что светит оно не только мне. Но я знала, что Небо было моим Другом, моим новым Другом, с которым я только что познакомилась, и с которым не хотела расставаться. И  - что меня тогда более всего удивляло, так это ясное осознание (ощущение) того, что любовь Неба превышала тогда  всё то, что я знала до тех пор, даже любовь ко мне моей матери.
     Я тогда ещё не связывала необычные ощущения, пережитые мною в южном городке с теми, что были в садике, я не видела их схожести, и не делала никаких выводов. Да и вобщем-то  смешно говорить о «выводах» применительно к пятилетнему ребёнку.
Но прошло лишь пару месяцев, как я ощутила третий «толчок», столь же внезапный, столь же сильный и столь же необъяснимый – третий «стук» иного Мира в маленькую дверцу моей души, после которой она распахнётся и – я уже никогда не стану прежней.

+7

5

***

Прошло два месяца. Зима сменилась весной, яркой тёплой и солнечной.
Было воскресенье, и я готовилась к новой неделе. Назавтра я должна была выступать в группе (я уже вполне там освоилась)с пересказом своей любимой сказки «Царевна-Лягушка».А до этого  мне нужно было найти эту книгу на полке, и просмотреть ещё раз картинки (читать самостоятельно я ещё тогда не умела). Я волновалась. Мысли были заняты завтрашним днём. Я стояла у книжной полки, спиной к окну и представляла себя, выступающей перед ребятами своей группы, линеечкой усаженными на маленьких детских стульчиках. Как вдруг…моё внимание что-то отвлекло…я замерла на мгновение и…отчётливо ощутила прикосновение чего-то нежного и ласкового к моей спине. Будто бы кто-то уронил прохладную атласную ткань на мою голову, а она, не удержавшись на моих плечах скользнула по спине и неслышно упала на пол. Я не оглядывалась, не шевелилась.
Я замерла…мне показалось, я спиной ощутила цвет скользнувшей «ткани», вначале – изумрудно зелёный, а потом – пронзительно синий.
    Мамин голос, донёсшийся с кухни вернул меня к реальности. Меня звали обедать. Я пошла на кухню с твёрдым решением: никому не говорить ни слова. Я и не сказала. Это была моя первая детская тайна. Только с того дня моё поведение стало странным. В определённое время дня, если мне удавалось вернуться из садика сразу после  обеда, придя домой, я ложилась на кровать и примерно полтора часа лежала не двигаясь. На вопросы взрослых, что я делаю, я говорила, что я не сплю, а просто лежу, и вижу интересные картинки. Но глаз не открывала, и просила вошедших  уйти.
Потом сама покидала своё «убежище» и возвращалась к нормальной жизни. Что интересно, под влиянием того, что со мной происходило, исчезли мои детские страхи темноты, я спокойно оставалась одна в комнате, что в прежнее время было для меня
мягко говоря, не характерно. Я помнила тот синий цвет, коснувшийся меня, и очень хотела носить его на себе, ну хоть в каком виде. Помню, у меня было маленькое колечко со стеклянным «камушком». Не долго думая, я взяла фломастер и уверенно покрасила «камушек» в синий цвет. «Оно теперь волшебное!» - гордо говорила я, и старалась это колечко никогда не снимать. А затем я стала делать бумажные обручи себе на голову и рисовать на них орнамент, тот который видела у детей в своём южном видЕнии.
Я будто бы ждала кого-то, будто бы общалась с кем-то. Но кто это был, что они говорили и делали мне – не помню. Могу только сказать, что, судя по моему поведению и общему отношению к жизни, которое стало стремительно улучшаться, это были явно Друзья.
Не знаю, во что бы вылились эти мои дневные «медитации», но судьбе было угодно прервать моё «обучение». Мы переехали на новую квартиру, и она, хоть и была большой и красивой (как мне тогда казалось), но почему-то не способствовала своей обстановкой  буйству моей детской фантазии. Таинственные вещи, происходящие со мной, вроде бы закончились. Если бы не одно «но». Почти каждый день я с грустью вспоминала своё прежнее жильё и ту обстановку, которая оставила в моей памяти такой след своей таинственностью. И если бы меня спросили, я бы, не раздумывая, сказала, что хочу туда вернуться. Но…судьбе было угодно другое. А пока, незадолго до переезда, мы снова отправились на юг, где мне предстояло узнать о жизни ещё некоторые вещи. И отнюдь не самые весёлые…

+6

6

Айна

очень интересно  и легко читается)

+2

7

Заменитель слова счастье, спасибо.

+1

8

***

Не знаю, возможно мои отношения с Морем сложились бы совсем иначе. Может быть, я  могла бы любить его, ощущать его Душу. Сливаться с ним. Делить с ним радости и беды.
Может быть, вернувшись обратно в свой родной город, я годами бы вспоминала его с благодарностью, но…
   Был какой-то странный день. Ветер, до того момента всегда тёплый и ласковый, будто бы взбесился и отчаянно не давал покоя шелестящим в саду деревьям. Солнце, то слепило своими лучами, то, словно бы обижаясь на что-то, стремительно пряталось за тучи. Невесть откуда взявшийся, растворённый в воздухе песок норовил попасть в глаза и больно царапал кожу. Не думаю, что это было лучшее время для того, чтобы пребывать на пляже.
Но родители, памятуя наказы врачей ежедневно купать меня в солёной морской воде, всё-таки решили отправиться со мной к морю.
    Помню, как мы подходили к берегу, и я издали видела море. Обыкновенно зеленоватое, ласковое и игривое, в тот день оно напоминало чудовищный котлован, гигантский котёл, кипящий на дьявольском огне и расплёскивающий через края свои слой блестящей расплавленной ртути.  И в этом котловане варились люди. Взрослые и дети.  Чуть меньше, чем обычно, но всё же много. Я не понимала, почему они все пребывали там, в этой странной злой воде, не боясь чего-то неведомого, что, как мне казалось, непременно должно было с ними случиться.
- Мама, это шторм?
- Нет, конечно нет,   -  мама рассмеялась.
Но мне было совершенно не до смеха. Объективно картина выглядела так: Обыкновенный южный день. Ветер чуть сильнее обычного. И небольшие облака. Если кто-то  и не купался в этот день, то исключительно из-за боязни простудиться и ни по какой другой причине.
   Но…не говорит ли истина устами ребёнка? Не видит ли она его глазами? И если истина, то КАКАЯ?  Какой пласт её открылся мне?  Не тот ли, на дне которого дремлет древний, языческий почти животный страх, прикасающийся к нашим душам,  рождающим  образы русалок, водяных, упырей и других многочисленных чудовищ, живущих в море?
А может быть тот, другой, только мой, принесённый из далёкого-далёкого предыдущего воплощения, незадолго до моей последней земной смерти?
   Как бы то ни было, беззаботно резвившиеся в воде мои родители (которые и сами-то своим поведением больше напоминали детей) подхватили меня под локти и потащили в воду.  И как только моего разгорячённого солнцем тела коснулась ледяная (как мне показалось тогда) вода моря, меня охватило безумие.  Я закричала, забила по воде кулачками, и стала изо всех сил пытаться забраться отцу на шею.
-Вы меня утопите, утопите, вы специально привезли меня сюда, чтобы убить! – я стала кричать, видя, что они не разделяют моего страха и не собираются вытаскивать меня из воды. Отделиться от них и пойти назад самостоятельно я тоже боялась.
Какая-то пара-тройка минут растянулась для меня на целую вечность.
-Что ты, доченька, мы тебя любим – утешала мама.
-Врёшь, ты всё врешь, а если нет – то немедленно вынеси меня отсюда, сейчас же!
( Странное поведение было характерно для меня в детстве. Попадая в критическую ситуацию, я обычно не упрашивала тех, кто был способен её изменить, а приказывала им немедленно повиноваться)
Они вынесли меня. Но потом, будучи уже почти на берегу, я увидела нечто страшное.
Издалека, будто бы порождённая в припадке ярости чудовищным лоном моря, прямо на купающихся детей шла огромная серая волна.  ( Конечно же, «огромной» она не была. Это я была маленькой).  Некоторых детей накрыло с головой.  Правда, никто не пострадал, но перепуганные родители кинулись сразу вытаскивать из воды самых маленьких.  Я же сидела на берегу, дрожащая от холода и страха, пила горячий чай и выводила для себя одну из суровых истин жизни.  Никому нельзя доверять. Никому и никогда. И вовсе не потому, что люди плохие, или не любят тебя. Просто у них другое тело. И другая душа. И потому, чувствовать, как ты они не могут. Думать, как ты они не могут. И делать, как ты никогда не станут. И потому твоя боль будет только твоей болью, твой страх только твоим страхом и твоя печаль только твоей печалью.
Я смотрела на родителей и в первый раз ощущала их несовершенство.  Сегодня они не могли меня защитить от моего страха. Они не были «большими и сильными». Они не были больше Мамой и Папой. И я в первый раз захотела, чтобы у меня были другие родители. Я почувствовала себя одинокой.

Отредактировано Айна (05.03.15 10:11:34)

+5

9

***
С того самого дня на море до окончания родительского отпуска оставалось всего несколько дней. И родители, несмотря на все советы врачей, согласились с моей просьбой не водить меня больше на побережье.  Теперь они ходили загорать одни.  У меня же к тому времени появились новые «взрослые знакомые».  Дело в том, что в хозяйском доме появилось подселение – две очаровательные девушки, тоже приехавшие отдыхать, совсем недавно.
Наверное, они приехали с родителями. Но родителей я  не помню. Не думаю, однако, чтобы их отпустили одних так далеко ( они приехали из Новосибирска). 
   Как бы то ни было, они вошли в мою память тёплыми воспоминаниями открывшегося передо мной взрослого мира.  Конечно, они были подростками! Младшей было 13, старшей – 18.  Но мне, которой к тому времени исполнилось 6, они казались взрослыми женщинами. А как же иначе. У них были – о чудо!  - у них были серёжки!!! ) Как мне хотелось иметь такие же! И мама почти пообещала мне…когда я вырасту. 
Сама мама проколола себе уши уже после 30 лет, но я, конечно же, столько ждать не хотела. 
    Отчаянное желание быть Женщиной зарождалось во мне тогда,  в Крыму, когда я смотрела на этих чудесных сестёр.  Потом, увы – оно будет безжалостно растоптано окружающей действительностью. И, войдя в их возраст, я уже не смогу быть такой сильной и прекрасной как они, но…тогда я ещё не знала всего этого… Был юг, сад, деревянный столик, на котором стояла круглая солонка, наполненная крупными кристалликами соли, и за  которым сидели три женщины, одной из которых было…6 лет. 
    Люди голову ломают над созданием ритуалов, дабы придать хоть какой-то смысл бессмысленной действительности, они создают такие нагромождения в своём сознании, которые потом сами же распутывают, и называют это «магией», кто с благоговением, а кто со страхом. Люди всё это делают  наверное потому, что так хочется получить подарок Бога, подобный тому, какой был подарен мне на юге, в те прекрасные летние дни, когда я приобщалась ко взрослому миру.  Мы сидели за деревянным столиком, под магическим шелестом деревьев, разговаривали, и клали в рот по кристаллику соли, ничем не заедая и не запивая. Это было нашим причастием.  Этот ритуал не придумывал никто. Мы не создавали его. Мы в нём жили. 
     Девушки пели песни красивыми звонкими голосами. Весёлые и забавные, песни поведали мне много разных историй об этом большом и красивом Мире, в который я с таким восторгом входила. Но однажды…

« Я ухожу - , сказал мальчишка ей сквозь грусть,
  Я не надолго, ты только жди и я вернусь,
Ушёл солдат, не встретив первую весну,
Пришёл домой в солдатском цинковом гробу…»

Я завороженно смотрела  на лица девушек, вдруг ставшие такими печальными, я слышала, как дрожали их голоса… Вначале было безмолвие…а потом – шквалом посыпались вопросы.  Я переспрашивала буквально каждое слово. Как можно  «придти домой в гробу», как можно погибнуть на какой-то странной войне, когда все войны давно уже кончились, все «немцы» перебиты ещё во времена молодости моего деда, и  - самое главное – кто же этого мальчишку на эту страшную войну отправил? И мне повезло встретить полное приятие этих моих детских вопросов. Девчонки не говорили мне, что я не достаточно взрослая, чтобы всё это знать.  Они постарались мне всё объяснить подробно и вдумчиво, чтобы я поняла.  И вот уже перед моими глазами разворачивалась картина: молодая красивая девушка с длинными «льняными» волосами читает письмо,
в котором написано, что её любимый погиб, и она никогда не увидит его больше…  А после – тяжёлый металлический гроб, сквозь который ничего не видно, но в котором – она точно знает – лежит тот парень.  И что после этого она навсегда останется одна.
И тогда я поняла одну страшную вещь:

Для того чтобы умереть, не обязательно быть старым. Это может случиться с кем угодно, в любой момент. И что даже если кого-то очень сильно любишь, это может его не спасти.

К тому времени я ещё ни разу не сталкивалась со смертью. Но то, что я почувствовала тогда, было так пронзительно, так узнаваемо…так больно, будто бы я сама была той самой девушкой… Только потом я пойму, откуда это… Но до того момента – бесконечные годы жизни…
   А буквально через два года зловещая  птица смерти пролетит над нашим домом настолько низко, что всем будет слышно  её леденящее дыхание, и чуть не унесёт двух самых близких мне людей: маму и прабабушку.

+2

10

***

Мы вернулись с юга и к осени переехали на другую квартиру. Это было недалеко от того дома, где мы жили раньше. Более того, это был тот самый двор, куда я в детстве ходила, сопровождаемая отцом, качаться на качелях.  Теперь можно было не приставать к родителям, упрашивая их повести меня туда, а бегать одной по несколько раз в день. Меня было видно из окна, и всё то время, пока я гуляла, кто-нибудь из взрослых простаивал часами, прильнув к окну.  Я бродила по траве, качалась на качелях, но только до того момента, пока в детском городке не появлялись другие малыши.  Как только они появлялись, я останавливала качели, слезала и молча уходила.  Никто из детей этого двора не проявлял по отношению ко мне никакой агрессии.  Но всё же я боялась, и предпочитала покинуть это место ещё до всяческого выяснения отношений.
   Так продолжалось около месяца.  Потом ситуация поменялась.  В один прекрасный день
уединение моё было нарушено неожиданным появлением незнакомой  девочки.
Маленькая и достаточно полная для своего небольшого роста, одетая в розовый шерстяной   свитер и белые штанишки, она была похожа на пушистый розовый комочек, с торчащими из него двумя тёмными косичками.   Я привычно остановила качели и попыталась слезть.
- Не уходи – сказал комочек,  - не хочу одна, хочу с тобой!
Я  одновременно и обрадовалась и растерялась.  Я умела уступать, потому что боялась, я умела уходить до всяческого конфликта, я умела оставаться незамеченной… я умела делать много таких вещей, которые позволяли мне «выигрывать сражение без боя».  Но тут ничего этого не требовалось.  Тут надо было не враждовать, а дружить.  А вот дружить-то я как раз и не умела.  Я понимала, что уходить мне, скорее всего, не нужно.
Что делать – я не знала, и решила на всякий случай подчиниться.
   Комочек взобрался на качели, вцепился руками в прутики и повелительным тоном произнёс: «Качай!»  Я медленно стала раскачивать. И когда качели, донышком устремляясь к небу, клонили мою голову назад, я с замиранием сердца думала: вот сейчас она меня столкнёт!  Но комочек и не думал меня сталкивать, а вместо этого деловито полюбопытствовал:
        -Тебя как зовут?
        -Лариса  - перепуганным голосом отвечала я.
        -А меня – Ирина, - заявил комочек. Мне три годика, а тебе сколько?
        -А мне шесть.

Я посмотрела на неё оценивающе.  И я её зауважала. Прийти в детский городок одной, без мамы, в таком возрасте – для меня это было невообразимо. Да ещё и подойти к старшей девочке, то есть ко мне…Ух ты!…
   Так в мою жизнь вошла Ирка.  Чтобы пробыть со мной бок о бок ровно 10 лет.  До того самого момента, пока не уедет в другой город.

Но вскоре  радость от прогулок была омрачена  появлением в нашем дворе мохнатой белой собачки, так похожей на ту, что укусила меня пару лет назад. И во мне всплыли ранние страхи. Мне стало казаться, что как только я отправлюсь гулять, так собака тут же набросится на меня и укусит.  В принципе, ситуация складывалась очень похожим образом.  Я выходила из подъезда,  и собака, виляя хвостом, с громким лаем бросалась мне навстречу. Я пулей летела обратно  и запирала за собой дверь. После нескольких подобных моих вылазок, я сделала вывод, что выходить из дома мне не следует.
Мало-помалу мой страх затянулся, приняв размеры настоящей фобии.  Я даже пыталась убедить маму, что  мне не интересно гулять, что лучше я посмотрю телевизор и поиграю в тихие игры, и что для моей нервной системы спокойный режим будет весьма благоприятен (как я любила тогда щегольнуть умными фразами!)  Мама, разумеется, знала истинную причину моего отказа от прежде так любимых мною  прогулок, и решила «лечить» мою «нервную систему» несколько нестандартным способом. Если бы она знала, чем это обернётся для её дочери, думаю, она никогда бы этого делать не стала.
    Меня отвезли в посёлок, к бабушке с дедушкой, и повелели бабушке «заговорить» мой страх. Бабушка, к которой люди иногда приходили со своими детьми с той же целью, сказала, что она меня «вылечит за милую душу». ( К сожалению, это её выражение будет иметь буквальный смысл. Моя «милая» душа, начиная с того вечера таковою быть перестанет. По крайней мере, по отношению к ней)
        Было лето, и ритуал решено было провести в саду. Так уж получилось, что из  детского периода я вынесла два  ритуала, и оба свершались в садах, но как же они различались между собой! Какой-то месяц разделял их по времени, но в моих ощущениях меж ними пролегала огромная пропасть.
   Приготовления к ритуалу заняли несколько минут. И за эти несколько минут лицо бабушки стало не то, чтобы серьёзным или грустным, нет  - даже не так -  оно вдруг приобрело какое-то жалостливое умоляющее выражение, какое обыкновенно бывает у  пожилой женщины,  посещающей церковь, и выпрашивающей у глядящего с неба, неизвестного ей Бога будто бы  упущенную возможность повлиять на неподвластную ей ситуацию.  Бабушка взяла две чаши, одну – из белого фарфора, другую – металлическую, ложечку, две церковные свечки, жестяной поднос и молитвенник.
   Мне велено было встать на колени на специально постеленную на мощёной деревянной дорожке тряпочку.  Я отказывалась. Как-то подспудно моя душа начинала ощущать, что со мной собираются сотворить нечто, способное лишить меня воли. По их мнению, я должна была перестать бояться собак, но мой страх был моим выбором. Я выбирала бояться собак. Я хотела их бояться!  Бабушка положила  свою ладонь мне на макушку и повелительным жестом велела повиноваться.   Умоляюще, я посмотрела на мать, будто бы прося помочь мне выйти из создавшегося положения.
- Может быть, не надо, само пройдёт – с сомнением произнесла мама. Видишь, она не хочет, она может закричать.
Но бабушка была непреклонна.
-Ты что, хочешь, чтобы она на всю жизнь такой осталась?!
Мама поняла, что сопротивляться бесполезно.  И, кажется, я тоже. Но – я не хотела. Я не хотела!!!
   Они опустили  меня на колени, поставили на голову жестяной поднос на него  - чашу с водой, и стали читать молитву. Точнее – я слышала только голос бабушки.
«Господи, избавь рабу Божию…» Дальше я не помню. При слове «раба» со мной стало происходить нечто страшное, зловещее, коверкающее моё детское сознание. Я стала видеть перед собой картины Древнего Рима, где властные и наглые рабовладельцы нещадно били и унижали подчинённых  им, лишённых всяческой воли рабов. Эту книгу мне читала мама, и я хранила в памяти страшные эпизоды древнеримской жизни.
« избавь рабу Божию…рабу Божию…» зловеще звучало в моём сознании. Я хотела вскочить, опрокинуть поднос, разбить им посуду и поломать свечу. Но я была неподвижна. Каким-то смутным остатком сознания я понимала, что, сделав неловкое движение, я могла случайно дать волю не только тому огню, который бушевал в моей душе, но и тому, который расплавлял воск на кончике свечи. И я знала, что это опасно. Опасно, как мне казалось, в первую очередь для меня.   Итак, переливая воду из одной чаши в другую, завесив моё лицо красной тряпкой ( как долго я буду потом ненавидеть красный цвет!) и вторя надо мной молитву, бабушка совершала  самое страшное, что можно было вообразить – она обращала меня в рабство! Помню, как встав с колен и обретя вновь возможность видеть происходящее я первым делом посмотрела на содержимое одной из чаш. В помутнелой  воде плавали застывшие комочки бесформенного воска. «Смотри, - вон собака, которую ты боялась. Видишь, она уже здесь!» - ликующе провозгласила бабушка, указав мне на один из восковых комочков.  Но я не увидела в чаше собаки. Мне казалось, что-то мутное грязное и порочное плавает в этой чаше, и теперь что-то такое же мутное, но более сильное и значимое проникло в мою душу и с каждой минутой всё больше и больше прорастает в каждой её клеточке.  Не знаю, перестала ли я бояться собак, как того хотела бабушка, но то, что со мной произошло, оставило неизгладимый  след в моей душе.  В тот странный вечер в саду во мне родилась непреклонная, непокорная религия, вынесенная мною из детства и пронесённая сквозь отрочество и юность.. И имя ей было – антихристианство.  И ещё: бабушка заплатила за моё «исцеление» слишком большую цену. Она потеряла мою любовь. И вот это было уже навсегда. Я тогда ещё не могла делать выводов, я не знала, что душа моя не способна прощать предательства ни при каких обстоятельствах, просто бабушка будет негласно возведена мною в касту неприкасаемых…и всю свою дальнейшую жизнь я буду стараться по возможности не приближаться к ней. Она будет потом упрекать меня за «волчий» взгляд, пытаться угодить мне, всячески заманивая в объятья, она будет даже ревновать меня к другой бабушке, которую я никогда не видела… Она будет страдать. Но я буду непреклонна. Как непреклонна была она в тот вечер.
   

     Возможно, бабушкины заговоры не подействовали на меня, или ещё что-то натолкнуло её на мысли о дальнейших действиях по укрощению моей непокорной души, но на содеянном бабушка не остановилась, и на следующей неделе было решено меня окрестить.

+4

11

***

Далее мне хотелось бы ознакомить читателя с событиями, описание которых, возможно, не укладывается в логически-хронологическую цепочку, но боюсь, если я попытаюсь выстроить их в единый ряд, моя теперешняя, зрелая уже фантазия внесёт корректировку в естественность детских образов, а этого мне бы не хотелось, особенно в таком важном моменте моей жизни как крещение.
   Итак, углубляюсь в воспоминания.
Старенький дедушкин «Москвич» едет по обычной деревенской дороге, с её колдобинами и ямами, так характерными для России.  В «Москвиче» нас трое: дедушка, бабушка и я.
Я сижу, внешне спокойная, даже скучающая, внутренне – напряжённая и сосредоточенная и планирую свои дальнейшие действия.  Хотя – слово «планирую» может быть, и не совсем подходит для данной ситуации.  Я не очень хорошо понимаю, что именно со мной собираются сделать, но явственно ощущаю, что позволить им сделать со мной это я не должна ни в коем случае.  Не знаю, был ли настолько пасмурным сам день, или моё настроение делало его таковым, но всё происходящее за стеклом медленно едущей машины казалось мне тусклым и неприглядным. И словно бы сквозь всю эту тусклую неприглядность постепенно для меня вырисовывался  образ моих дальнейших действий в грядущей «критической» ситуации.  «Итак, - думала я,  - значит – я ещё не совсем раба Божья, значит – я ещё чужая, не родная бабушкиному Богу, нарисованному на этой неприглядной грязной картинке, что висит на стене в её комнате, тому самому, у которого она просит избавления от своих бед, а значит, тому – кто на неё эти беды насылает. Значит, та «грязь», которая перешла в моё тело  тогда в саду, ещё может быть очищена, хотя бы медленно и постепенно, но как-то и мною самой, значит, я ещё напрямую не связана со всей этой чудовищной системой, значит – я ещё чиста» Одним словом, я понимала, что то, что произошло тогда в саду, было только репетицией, настоящее же «театральное действо» должно осуществиться сейчас, по прошествии двух-трёх минут,
и вот его уже  я  не должна допустить ни в коем случае, иначе ( не знаю почему, но я ощущала, что это именно так) моя дальнейшая жизнь просто обесценивается. Тогда мне уже некуда будет «идти», нечего (и нечем) будет думать, и душа моя превратится в жалкую безвольную марионетку, по примеру тех, что были увидены мною как-то в кукольном театре.  Разумеется, всё это думалось мною не вполне связно и совсем не теми словами, которыми я описываю это сейчас, но решение, которое мною было принято, можно было описать кратко: «Драться, отстаивая свою свободу, драться, когтями и зубами, драться до последнего». То, что «жертвами» моих агрессивных действий окажутся мои родственники, меня тогда ни мало не смущало. Сложно сказать почему,
возможно из-за случая в саду, который, как и было упомянуто мною выше, сыграл свою роль в моих отношениях с бабушкой, а возможно потому, что врождённая неспособность ощущать кровное родство проявилась во мне достаточно рано…( как много боли мне она ещё принесёт в будущем!).
     Меня вывели из машины и повели к церковной ограде. То есть, повела меня бабушка, а дед остался караулить свой «Москвич». Дойдя до решётчатых ворот церкви, я просунула руки между прутьями, обвила их и тонкими детскими пальчиками  и мёртвой хваткой вцепилась в ворота.  В какие-то кратчайшие доли секунд в моём сознании пронеслась картина, где-то, уже не помню где виденная мною ранее. В полутёмном, напоминающем холодный склеп здании церкви, огромный, весь в чёрном, волосатый священник держал в руках маленькую девочку. Девочка, лет наверное, трёх, была светловолосая, с огромными голубыми глазами, и одета была во всё белое. По какой-то странной иронии судьбы, она была так поразительно похожа на тех мистических детей, впервые пришедших в моё видЕние на юге, что тогда это заставило меня поневоле вздрогнуть, а сейчас – ещё более укрепиться в своём решении.  Священник держал девочку в руках и делал с ней что-то, что то плохое, он её мазал чем-то противным, мерзким, от чего девочка извивалась в его руках, кричала и плакала….И вот сейчас я должна оказаться на её месте, а я не хочу, не хочу, не хочу!!! Моё сердце бешено забилось, а руки похолодели, не то от железных прутиков, не то от омерзения и страха…
     -Пойдём – бабушкин голос вернул меня к реальности. Пойдём!
    -Не пойду – глухо отозвалась я, и прильнула к прутикам всем телом. –Я туда не пойду.
Бабушка взяла мою руку и попыталась оттащить меня от ворот.  И тут я зажмурилась,
набрала в лёгкие побольше воздуха и издала колючий, режущий пространство вокруг пронзительнейший визг, самый наверное, громкий, на который была способна.  Бабушка остолбенела. Всю свою жизнь она стремилась быть примером для окружающих, вести себя пристойно, так, чтобы не было стыдно смотреть людям в глаза, и уж, конечно же, ничем не выделяться из толпы. И вот её маленькая, совершенно невоспитанная по деревенским меркам внучка, откалывает ей такой номер.  Бабушка этого не выдержала, и ей ничего не оставалось, как пристыжённой явно недобрыми взглядами прихожан (в основном прихожанок) покинуть владения церкви и пойти со мной обратно к машине.
  Не помню, из чего состояла её лекция по богословию и примерному поведению, помню только последнюю фразу: «Ты станешь побольше и поймёшь, что наша вера спасёт нас».
На что я не растерявшись, тут же ответила: «Я вашу веру принимать не буду». И помолчав, добавила: «Ни-ког-да!»
     Разумеется, что означало моё детское сопротивление перед их тогдашним взрослым мировоззрением? – да ничего! И не сегодня – завтра меня окрестили бы, сломив мою волю, и оставив жестокий след в моей душе, но…по возвращении домой, с моих слов узнав «страшную» картину моего приобщения к лону церкви, за меня неожиданно вступился мой отец – абсолютный  атеист даже по тогдашнему смутному времени. Он запретил не то чтобы крестить меня, а даже просто водить меня в церковь, пригрозив…пригрозив  разводом моей матери. Мой милый, добрый и мягкий папа!…И сказать по правде, по сию пору я бесконечно ему за это благодарна.  Позже, когда спустя много лет, я уже сознательно и по собственной воле выберу другую веру, он и здесь меня поддержит, сказав, что если бы он обладал способностью когда-либо уверовать в Высшее, то, несомненно, последовал бы моему примеру.
    Но всё это будет потом. Тогда же, приехав домой, я, не раздеваясь, нырнула в пуховую перину, и мгновенно уснула с осознанием своей полной безоговорочной победы.  Итак, я была свободна. И это было навсегда!

+5

12

***
Ирочка на какое-то время скрылась из виду, а я немного загрустила. Было ли мне скучно одной, хотела ли я общения? Пытаюсь представить себя, вспомнить себя, задаю себе этот вопрос, и сама отвечаю: вряд ли. Чего же я хотела тогда, по чему грустила? Я вспоминала яркую, пышную природу Юга и здесь, у себя на родине мне её не хватало. Чувствовало ли моё сердечко, что тогда оно было в тех местах в последний раз? Возможно да, возможно – нет. В любом случае, мне было грустно.
     Мне вспоминались южные лягушки, зелёные и прохладные, лягушки, которых я собирала в саду, сажала в мешок, таскала какое-то время в руке, хвасталась прохожим, беззаботно прогуливающимся по аллее прибрежного городка, а затем, несколько неохотно, но всё же сострадательно выпускала обратно. Мне вспоминались круглые улитки, белоснежные и бежевые, гроздьями облепившие садовые заборы, их красивые домики – произведения «естественной архитектуры». Помню, как рыжий деревенский мальчишка, немного постарше меня, набрал ведро горячей воды и кидал туда гроздьями улиток, вследствие чего их домики мгновенно захлопывались  и  становились  прозрачными.
    -Они плавают? – недоумённо спросила я мальчугана.
    -Нет, -  деловито- равнодушно следовал ответ. Они там дохнут. Я делаю из них бусы. Хочешь – и тебе сделаю?     И он сунул руку в карман, чтобы вынуть оттуда очередную партию ещё живых улиток.
    -Не надо – я осторожно тронула его за руку. Ради меня – не надо.
    -Но почему? – мальчик поднял брови. Видимо, я была первой девочкой, отказавшейся от столь грандиозного подарка.
     -Мне их жалко.
     -Что ты, посмотри, сколько их много!
Я огляделась вокруг.
      -Да, сказала я. Да…но они – живые!
Я посмотрела в ведро с водой, моё сердце сжалось, и я поняла, что красивых бус из ракушек у меня уже никогда не будет.

Всё это вспоминалось мне почему-то теперь, когда я прогуливалась по двору в полном одиночестве, наслаждаясь прикосновением зелёной травы, гладившей мои непокрытые колени. Я всматривалась в траву, ища там лягушек или улиток. И, разумеется, я их там не находила. И от этого мне становилось  грустно. И от скуки я разглядывала неправильной формы колоски какого-то неокультуренного злака,  своими тонкими стебельками плотно покрывавшего дворовый  газон. Тогда траву в нашем дворе ещё не косили, и она росла себе в своё удовольствие, попутно служа укрытием гуляющим во дворе малышам. В ней можно было спрятаться от кого угодно. Но мне не от кого было прятаться и некого было искать. Я была одна.  На мне было платьице из искусственного шёлка,  любимого мною тогда розового цвета, на котором была изображена какая-то металлическая изгородь, какие в те времена частенько красовались на набережных. И у меня было горделивое ощущение, что я ношу на себе изгородь и набережную. И детская гордость переполняла меня, когда я смотрела на своё платье. В тот период моей жизни я ещё нравилась себе. И по-своему, была счастлива.

Не знаю по сию пору, как я не оказалась  раньше в том сказочном месте, которое сейчас буду описывать.  На тот момент мне было 6 лет и родные, видимо, решившие таким образом позволить мне почувствовать мою наступившую «взрослость», разрешили мне переходить большую (по меркам нашего городка) двухстороннюю дорогу. Кстати сказать, эта весьма скромная, если измерять её масштабами современных городов дорога до сих пор является чем-то вроде «центральной магистрали», перемещаясь вдоль которой можно прямиком попасть из старой части города в новую и обратно. Вот такой  у нас миниатюрный городишко!
   Должно быть – и я абсолютно уверена, что именно так оно и было – я проходила со старшими мимо этого места десятки раз.  Почему я не замечала его? Сложно сказать.
Видимо, душа моя ещё не созрела тогда для тех впечатлений, которые открылись мне здесь впервые.
    Я перешла «большую» дорогу, и пошла по направлению к маминой работе. Это была школа-интернат для детей с ограниченными умственными способностями, находившаяся в отдалении от основных зданий улицы, в лесочке.
   Сама не понимаю, как я очутилась на болоте.  И если сейчас читатель при слове «болото» испытывает какие-то негативные  ассоциации – с туманом, корягами и трухлявыми пнями – забудьте их и не вспоминайте! Всего этого там не было и в помине!
Это был маленький, светлый, искрящийся под солнцем луг – распростёршийся прямо на воде.  Помню свои розовые тряпичные босоножки, вдруг ни с того ни с сего начавшие погружаться в проступающую из-под травы воду. Я отступила на шаг и посмотрела вперёд.  Мой взгляд упал на зелень травы, настолько яркую, что на неё было больно смотреть.  Казалось – ступи я ещё несколько шагов  навстречу этому прекрасному видению – и меня ласково обнимут камыши, и станут петь мне свою сухую трескучую песню.  Но зная из книг, насколько опасно ходить по болоту, я не пошла вперёд, предпочтя рассматривать всё это великолепие издали. Позади меня шумели сосны, впереди – шумели камыши, а немного поодаль трещали своими серебряными крылышками кузнечики.  Я растворялась в свете и звуке.  Сейчас бы я назвала это медитацией.  А тогда – я просто молчала и слушала, слушала… Я то закрывала глаза, то вновь открывала их. Картинка не исчезала.  Мне тогда не приходило в голову сравнивать эту природу с южной, ибо дети ещё свободны от всяческого рода сравнений.  Но сейчас я бы сказала, что эта картинка была ничуть не хуже той, которую я видела на юге.  А может быть – а может быть она была лучше…  Я постояла немного и отошла, а затем повернула назад, к маме на работу.
     Маме я всё честно рассказала о том, где была и о своих впечатлениях от увиденного.
Я клятвенно заверила её, что умею обращаться с болотом, и что всегда буду предельно осторожна. Мама согласилась со мной. Она была даже рада, что теперь я буду приходить к ней чаще.  Пропадая в школе допоздна, и, успев изрядно соскучиться за день, она была рада видеть свою любимую дочь. Я приходила к ней каждый день и рассказывала, что видела.  А видела я много.
   Помню как-то раз, я подошла к болоту с того края, где вода начиналась сразу, минуя траву. Подошла  - и увидела совершенно невообразимую для моего восприятия картину:
по красовавшемуся в прозрачной воде тёмно-зелёному листу невозмутимо и весело, как мне тогда показалось ползла…улитка.  Чёрная, остроконечная ракушка, покрытая зеленоватым мшистым налётом    медленно скользила вдоль листа.
«Вот это да!» - подумала я. Они плывут по воде, они ползут по листу, они – живые!
И странная, детская, непонятная взрослым логика возникла в моей голове: «Улитки могут жить в воде! А значит – та ситуация с мальчиком была неправильной, придуманной, ложной! Улитки могу жить в воде!» Я вспомнила многочисленные белые ракушки, беспомощно тонущие в ведре с водой и – увидела ещё много тёмных улиток, ползущих в воде, больших и маленьких.  И огромная, как яркое летнее небо ясная и радостная мысль пронзила моё детское сознание: «Они – живые! Они ВСЕ – живые!!!» так в моём крошечном детском уме зародилась идея, которую спустя десяток лет, вслед за многими другими, знакомящимися с этой идеей уже извне, я назову реинкарнацией.  И озарённая этой идеей, переполненная любовью и благодарностью  к этой маленькой, чёрной, ничего не подозревавшей улитке, я протянула к ней руку, желая её погладить, передать ей тем самым  своё чувство.  В ответ на моё касание, улитка оторвалась от листа и стала медленно падать на дно, задевая произраставшие в воде причудливые стебельки.
  «Ну вот, - с почти наигранным разочарованием произнесла я вослед падающей улитке –
ничего-то ты не знаешь!»

+4

13

***

Впрочем, моё уединение длилось недолго. В один из таких тёплых летних дней я очнулась от своего оцепенения, услышав как кто-то с другого конца двора зовёт меня по имени.
Звонкий крикливый голосок доносился из кустов сирени, растущих неподалёку от дома.
Неспешно подойдя на зов, я увидела, как  по мере моего приближения кусты сирени раздвинулись, и из них появилась пухленькая детская ладошка, гостеприимным жестом зовущая меня последовать внутрь пышных зарослей. Я заглянула: в кустах сидела Ирочка!
«Иди сюда! - командным голосом провозгласила Ирочка, - играть будем!»
…Это было символично. Вся дальнейшая наша дружба – а надо сказать, она была очень долгой даже по взрослым меркам – развивалась по подобному принципу: Ирочка командовала мной, как хотела, а я безропотно подчинялась.  Привыкшая постоянно пребывать под неусыпным контролем взрослых и познавшая послушание как единственно возможную для себя модель поведения, я не находила в подобных отношениях ничего ненормального или унизительного.  Факт такой вот нашей «неравной» дружбы воспринимался обеими сторонами как вполне естественная вещь. Но…не прошёл мимо сурового взора моей прабабушки.  «Глика -сь, как она тобой командоват!» - то и дело возмущённо повторяла прабабушка и лицо её приобретало озабоченно-обиженное выражение. Далее, в том же стародеревенском стиле в мой адрес сыпались заверения о том, что ежели я не изменю и в дальнейшем  своего поведения, мне не миновать проблем со сверстниками, потому как все наконец-то утвердятся в мысли о том, что я есть ни кто иная, как «нихто», «никудыка» и «круглая дурочка».  Я слушала её, огорчалась, пугалась её прогнозов, смысл которых с трудом могла уяснить, но…так как совершенно не понимала, что и как я должна менять, поведение моё, естественно, оставалось прежним.
   …Пышные заросли сирени, казалось, уже были давно кем-то обжиты. На корнях, кое-где выступавших из под земли, и голых нижних ветках красовались нарезанные узкими полосками кусочки бумаги, ленточки, тряпочки, какие-то ниточки, по всей видимости, собранные воедино в домашний интерьер не одной девочкой, игравшей в этих кустах.
-У тебя есть куклы? – спросила Ирочка.
-Не знаю,  - отвечала я. Я никогда в них не играю.
-Почему ?
-Не умею.
-Так я тебя научу.
И трёхлетняя Ирочка стала обстоятельно объяснять мне, как надо играть в куклы.
Я понимала с трудом. Я не могла уяснить для себя самого главного: а ЗАЧЕМ всё это нужно? Зачем что-то придумывать, когда всё уже есть? Зачем оживлять эти кусочки пластмассы с их негнущимися руками и ногами, когда и проще и гораздо интереснее смотреть на живую Ирочку, так забавно двигающуюся  внутри кустов сирени. Я сидела и наблюдала. И мне совсем не хотелось играть.
  …Есть люди, которые значат больше, чем  звучат. Есть люди, которые думают и чувствуют гораздо больше, чем могут выразить как бы то ни было. Наверное, Ирочка была из таких.  В любом случае, полностью её роль в моей жизни я, наверное, могу оценить только сейчас, спустя многие и многие годы.

Через несколько дней в кустах появилась новая девочка. Странно тО, что сейчас, по прошествии многих лет я помню её лицо очень отчётливо и столь же отчётливо в моих ушах звучит её голос. Она даже не то, чтобы вошла в мою память, она врезалась в неё неизгладимым следом, так врезается в жидкий металл матрица будущей формы, чтобы по прошествии времени навсегда оставить  там свой отпечаток. Мила…её звали Мила…Девочки во дворе небрежно окрестили её Милкой, но только не я….я не могла…
Было в ней что-то притягательное. В детстве,  без всякого сомнения, я считала её красивой. Сейчас подумав, я бы согласилась с этим детским мнением.  Внутренний свет, исходящий от её маленькой ладненькой фигурки был непременно очевиден, или, по крайней мере, так это было для меня.  И ещё, что немаловажно, она была старше. О, это священное для каждого ребёнка слово: СТАРШЕ! …И то, что Мила была старше лишь потому, что родилась в декабре 1972 года, в то время как мне довелось появиться на свет в июне 73 как-то не особенно осознавалось мной, эта разница, длиною лишь в полгода и означавшая скорее различия в характерах солнечного  Козерога и Близнеца, а никак не особую мудрость Милы, доставшуюся ей с возрастом. Тогда мне всё виделось по-иному.
Сам по себе год рождения Милы воспринимался мною чем-то вроде особой награды, доставшейся ей Бог знает за какие заслуги, а то, что Мила при этом соблаговоляла играть со мной – чем -то вроде оказанной мне чести. Но то, что Мила была девочкой особенной, я не стану отрицать и сейчас. Была в ней та черта, которую редко можно  встретить в ребёнке, особенно если ребёнку этому всего лишь семь лет.  Я бы сказала, что это была
глубина. Казалось, девочка взвешивала каждое слово, прежде чем высказать своё мнение даже по очень незначительным вещам.  Не имея возможности видеть её родителей, я предположу, что это были очень образованные и интеллигентные люди, тщательно следившие за воспитанием дочери. Потом, по прошествии времени, я узнАю некоторые особенности  жизни её родителей,  но  это будет после.
    Мила сразу показалась мне необычной, в первый же день. Не будь она  одета в ситцевое розовое платье с многочисленными оборочками, так разительно  не вязавшимися с её обликом, я бы приняла её за мальчика. Куда как более ей бы пошёл брючный костюм в матросском стиле, или ковбойская рубашка с закатанными до локтя рукавами.  Это была ширококостная коренастая фигурка, из которой  в будущем вполне возможно, мог бы получиться спортсмен, моряк или  даже  пират на каком-нибудь выдуманном приключенческими романистами корабле. Но  - эта фигурка досталась…девочке. Вот такие бывают шутки природы!  И завершалась эта великолепная конституция круглым  курносым личиком, украшенным выпуклыми полными губами и обрамлённым крупными медными локонами. – предметом моей бесконечной зависти и восхищения. Но самым  поразительным во всём её облике были глаза. Окружённые пушистыми золотыми ресницами, глаза её были столь зелены, что будь она взрослой, в естественном происхождении их цвета можно было бы, пожалуй, усомниться. Однако, имея всю эту красоту от природы,  Мила никогда, сколько я знала её, ничего не говорила о своей внешности; казалось ,эта тема её вообще не волнует. В то время как мы с Ирочкой потом будем живо обсуждать все эти волосики, губки, реснички, Мила будет задумываться над куда более серьёзными и глубокими вещами. Хотя – потом именно утончённо-интеллигентное высокомерие Милы и послужит основанием для окончательного раскола в наших отношениях, но всё это будет намного позже.  А пока – судьбой было уготовано фрагментарное но многолетнее счастье нашей дружбы, из которой я вынесла очень и очень многое.
   

      Это было моё последнее лето перед школой. Родители давали мне вдоволь нагуляться.
Впрочем, термин родители в моей  семье при тогдашнем раскладе нужно употребить с некоторой оговоркой. Родителями для меня являлись мама и в очень значительной части её бабушка по материнской линии, та самая прабабушка, о которой я упоминала уже ранее. Отца я видела редко. Постоянные дела на работе и периодические вылазки на базу отдыха по выходным  занимали значительную часть его жизни в те годы. И хотя в то небольшое время, выкраиваемое его жизнью для общения с семьёй, он и интересовался моим воспитанием и развитием, но принимал во всём этом весьма поверхностное участие.
Он был более сторонним наблюдателем, чем действительным участником дел нашей семьи. Как бы то ни было, взрослые вечерами собирались на кухне, и уверенные в том, что я ничего не слышу, заводили разговоры о моём будущем, которое в их глазах представлялось скорей мрачным и тревожным, чем светлым и радостным. Услышав краем уха, что больших успехов в школе мне не видать, по причине  «ослабленного питания мозга», я снова вспомнила о забытой было своей «умственной отсталости» и решила с учёбой особо не стараться. Более того, школа виделась мне неким местом лишения свободы, из чего я делала вывод, что торопиться туда не следует, и столь радостное для каждого дошкольника словосочетание «первое сентября» навевало мне настроение, неизменно отражавшееся на моём лице той невообразимо замысловатой гримасой, какой обыкновенно вышедший из дома человек встречает внезапно начавшийся  холодный промозглый дождь.  И думая всё это многое, размыто неопределённое и оттого ещё более безрадостное о школе, я, несомненно, была права. Права для себя, конечно.

+4

14

Ещё раз брошу пристальный взгляд на своё дошкольное детство, на свой дом и семью и немного на свой род.
    Типовая хрущёвка, второй этаж, трёхкомнатная квартира. В одной из комнат, наиболее удалённой от входа, находилась спальня родителей.  Самую маленькую, ближайшую к прихожей, кухне и санузлу занимали мы с прабабушкой. А средняя, смежная с родительской спальней комната служила для приёма гостей  и носила торжественное  название «зала».  Помню, бывало, мне говорили за ужином: «Сходи – ка в зал, принеси программу на завтра. И я вприпрыжку бежала в «зал» по казавшемуся мне тогда таким большим коридору и несла телепрограмму, в которой мы все дружно отмечали интересные передачи для всей семьи: политические, типа «Международной Панорамы» для папы, «Клуб Кинопутешествий» (впоследствии переименованный в «Клуб Путешественников») для прабабушки и мультики для меня. Хотя, если честно, как меня ни старались приучать, я не очень тяготела к мультипликации, предпочитая детским передачам вообще фильмы для взрослых.  Благо, в то время детям было можно смотреть практически все «взрослые» фильмы, без малейшего страха для родителей лишить своих чад нравственных основ.  Поэтому я смотрела все фильмы, которые смотрели взрослые члены семьи.  И я очень благодарна тому времени за эту предоставлявшуюся мне возможность.  Среди всего многообразия прекрасных творений советского кинематографа,  я  выделяла  фильмы исторические, или те, которые освещали жизнь реальных людей моего времени. Но особенно меня интересовали фильмы о сильных  и талантливых личностях, деятелях науки и культуры.   Я вернусь к телефильмам чуть позже, сейчас же продолжу описание интерьера.
      Мы переехали в эту квартиру недавно и первым делом сделали ремонт. Мама, обладая тонким художественным вкусом, являлась дизайнером интерьера. Сама же, вместе с другими членами семьи, была и исполнителем задуманного собою же проекта.
Если смотреть на наш тогдашний интерьер взглядом современного человека, можно было бы сказать, что многое, если не всё в нашей квартире было несколько помпезно и вычурно и напоминало кадры из иностранных фильмов семидесятых годов. Но если сравнивать тогдашние квартиры между собой, то вряд ли можно было в нашей найти какие-то отличия от множества других таких же. Объяснить это можно было некоей странной тенденцией среди всей этой советской нищеты и убогости изо всех сил изображать роскошь и богатство.  Будто бы  установка правительства нашего государства «догнать и перегнать Америку» воплотилась в каждой отдельной семье неуёмным стремлением догнать и перегнать другую.   Ковры на стенах, посуда из хрусталя и обилие классической литературы в книжных шкафах  - всё это было «визитной карточкой» той эпохи, которую в последствии, выросшие в ней дети, будто бы стыдясь своего прошлого, небрежно окрестят «эпохой застоя».
    В те далёкие годы большинство советских граждан знать не знали, что такое обои.
К этому большинству принадлежала и наша семья, и потому стены всех трёх комнат нашей квартиры украшала обычная известковая побелка. Но в нашем случае, она действительно украшала их.  Одна из смежных комнат была салатовой, а другая – нежно розовой. В дверном проёме, соединявшем комнаты, родители соорудили для меня самодельные  качели, на которых я раскачивалась плавно «перелетая» из одной комнаты в другую под звуки музыки, льющейся из катушечного магнитофона.
    На кровати в родительской спальне царственно красовалось атласное покрывало бледно-голубого цвета, на котором лежали подушки, накрытые такими же атласными накидками. На окнах висели какие-то «шикарные» шторы, вполне возможно из совсем недорогого материала. На столе практически всегда – та или иная скатерть. Покрывала и скатерти менялись время от времени. К тому же периодически мама любила переставлять мебель, чтобы как-то сменить обстановку и украсить свою несколько монотонную жизнь. Все эти салфеточки, рюшечки, вазочки, многочисленные фигурки стоящие в шкафах – все эти мелкие «изысканности» вносили дополнительные штрихи к общей картине нашего жилища.  Казалось, всё это напоминало сказочный дворец, где обитала маленькая принцесса, если бы не одно «но»: в комнате, где жила я обстановка была совсем другой, будто бы и не принадлежавшей общей картине дома и не разделявшей её «дворцовую» тенденцию. Более чем скромные шторы на окнах, дешёвые покрывала, старая мебель, и среди всего этого – настоящее чудо для города – самотканые деревенские половики! Сотканные из узеньких полосок хлопковой ткани, окрашенной в пастельные тона, они придавали комнатке  какой-то особый оттенок чистоты и аскетизма.  Мои чуткие детские ножки, болезненно переносившие прикосновения к ворсистым коврам больших комнат, буквально боготворили эти половички. И никогда бы я не променяла их ни на один дорогой ковёр.  Помимо двух кроватей, в комнате стоял платяной шкаф, большая прабабушкина тумбочка, служившая «по совместительству» также письменным столом и гладильной доской и старый трильяж – «историческая ценность», хранящаяся в доме до сих пор.  Впрочем, была у нас и подлинная историческая ценность  - икона конца позапрошлого – начала прошлого века, вынесенная прабабушкой из храма незадолго до его разрушения.  И прабабушка моя, каждый день, а то и по несколько раз в день молилась на эту икону. Мне в те годы это было непонятно и как следствие не нравилось, особенно если брать во внимание моё отношение ко всему христианскому вообще.  Впрочем, в моём отношении к самой прабабушке это не играло особой роли. В то время она казалась мне самым мудрым и правильным человеком на свете. Я многое ей прощала и любила её гораздо больше, чем родителей.

Прабабушка моя, Морозова Марфа Евстафьевна, урождённая Маркина, родилась в 1904 году. Рано потеряв родителей, с детства она вела довольно самостоятельную жизнь, от чего сделалась скрытна, сурова и недоверчива.  Но меня она любила безмерно. Равно как и я её.  От неё пошёл весь наш род, в котором, по какой-то странной причине среди всех родившихся детей  выживали исключительно девочки. И ещё одна особенность нашего рода: женщины той ветви, к которой принадлежала моя мать, а в последствии и я, выйдя замуж, не   меняли фамилию. У всех на это были разные причины. Но факт оставался фактом.
   Итак, та ветвь рода, что гордо носила фамилию «Морозовы», каким-то странным, можно сказать биологическим способом отторгала от себя мужчин. Мальчики нашей ветки умирали, иногда – едва успев родиться.  Правда, второй прабабушкиной дочери повезло в этом плане больше.  У неё родился сын. Впрочем, его единственной наследницей опять же стала девочка, моя троюродная сестра Наташа. Впоследствии мы с ней встретимся. Хотя, особо близки никогда не будем. Но на эту ветку Морозовские традиции не распространялись.
    Что касается родственников отца, их влияние на мою жизнь было косвенным и эпизодическим.  А тогда, в дошкольный период я вообще не догадывалась об их существовании. Родители папы умерли – такова была официальная версия. И только будучи уже в средней школе я узнаю, что умерли дедушка и бабушка моего отца, которых он долгое время считал своими родителями. Папа был старшим ребёнком своей матери.
Овдовев практически сразу после замужества,  моя бабушка по отцовской линии решила не связывать себя лишней информацией о своём рано появившемся на свет ребёнке и приписала его в документы своим родителям. Затем, с новым мужем она эмигрировала сначала в Европу, а затем в Израиль, где и проживает до сих пор. После отца у неё было ещё два ребёнка, Иосиф и Женя, которые ныне живут и здравствуют.
Их дети не знают ни слова по-русски.

      Итак, имея достаточно разветвлённую сеть родственников, по сути, я всегда ощущала себя единственным ребёнком в маленьком островочке моей семьи.
Меня баловали, и конечно, это имело свои последствия. Но если читатель станет представлять себе капризную, нагловатую и распоясанную девочку, то окажется не прав.
Я была милым, тихим ребёнком, купающимся во всеобщей любви всех своих немногочисленных родственников. Правда, моя жизнь имела и недостатки, которые впоследствии очень сильно скажутся на моём характере. Я была не закалена, не смела и совершенно не приучена к труду. Ничего не умела делать, всего боялась, часто простывала и не переносила боли. Я была похожа на оранжерейный цветок редкого вида, выращенный в самых наилучших условиях и оттого боящийся любого дуновения ветра.
       Правда, обладала я в дошкольном детстве своём одной необъяснимой странностью, приводящей порой родителей моих в немалое замешательство и смущение. Приходя в магазин за одеждой или игрушками, я часто выбирала себе платья из очень дешёвой ткани и игрушки, предназначавшиеся для детей, чьи родители принадлежали к той социальной прослойке, которая на иерархической лестнице тогдашнего советского общества занимала место гораздо ниже, чем то, что стабильно принадлежало нашей семье. На недоумённое родительское «почему» ответ мой был столь же стоек, сколь и необъясним: мне просто это больше нравится, на что порой мама,  немного сердясь, говорила, что у меня нет вкуса, но всё же моим желаниям практически всегда уступала.

+5

15

Айна

удивительный богатейший внутренний мир) вам мой респект) http://s2.uploads.ru/i4oCX.gif

+2

16

Заменитель слова счастье, спасибо огромное:)  http://s8.uploads.ru/aosxL.gif

+1

17

***

Итак, в ту пору мне исполнилось семь лет. Впереди меня ждала школа.
     
Однажды, будучи уже совсем взрослой, я была спрошена своей бывшей одноклассницей по старшей школе о том, как прошло моё Первое Сентября. Расспросив всё подробно и удовлетворившись моим ответом, она сказала, что это был тест, позволяющий узнать как вообще человек относится  к годам, проведённым в школе. Не знаю, насколько уж можно воспринимать правдивость данного теста, но для моего случая она определённо была права.
   Не могу сказать, чтобы я помнила этот день как-то особенно отчётливо. Да и тем, что мне всё-таки удалось запомнить  в нём, я обязана скорее многочисленным внушениям мне со стороны старших, установке на запоминание, нежели какому-то особому эмоциональному восприятию этого дня непосредственно мною.
    Итак, это был промозглый, пасмурный сентябрьский день 1980 года. Разбуженная ранним утром явственно ощутимой вокруг себя суетой, я не могла прийти в себя от  внезапно нахлынувшего на меня холода.  Меня колотило крупной дрожью, которая отчего-то не унималась  по мере моего одевания.  Я как-то не особенно тщательно умылась, выпила наскоро два глотка «слабенького» чая и ничего не стала есть.  Все члены семьи решили сопровождать меня на праздничную линейку.  У порога мама, заметив мой озноб, осторожно предположила:
   -Ты, наверное, волнуешься.
   -А как это – волноваться?
Удивительно, но дожив до 7 летнего возраста я с этим  словом никогда раньше не сталкивалась. Жизнь в семье, под крышей моего уютного дома казалась мне столь спокойной, что и волноваться-то вроде бы было не за что.
   -Ну, волнуешься – значит – боишься – выдвинула мама вариант наиболее приемлемого для меня определения.
   -А что, будет больно? – осторожно поинтересовалась я.
   -Нет, больно не будет. Но  когда ты знаешь, что больно не будет, а всё равно боишься – это и есть – волноваться.
Наверное, мы все волновались. И поэтому все дружно выпили сердечные капли.
Затем мне был торжественно вручен букет гладиолусов, которые я и несла до самой школы. Факт дарения моей первой учительнице именно гладиолусов почему-то не приводил меня в восторг.  Я смотрела на себя в небесно-голубой курточке, отороченной искусственным мехом «под ламу», из под которой выглядывало школьное платьице, готовое «закружиться» при первой же возможности, белый шёлковый  фартучек и мои тоненькие ножки  в белых колготках и белых туфельках на маленьком каблучке - и этот мой облик никак не мог ассоциироваться с букетом громоздких, лишённых аромата и, на мой взгляд, совсем не эстетичных гладиолусов.  Мне казалось, что тот букет, который я должна была подарить учительнице призван символизировать ни что иное…как меня саму, а сама у себя я ассоциировалась тогда ну никак не с гладиолусами!
   -Мам, а нельзя было вместо этого розы приготовить разве?
   -Ну, где ж их сейчас достать – сокрушённо воздохнула мама.
Кажется, по дороге от дома до школы  меня сопровождали какие-то советы. Но я к ним не прислушивалась.  Я всё думала: «Вот мальчишки длинные, некрасивые и в штанах, вот пусть они бы и несли гладиолусы, а я хочу розовые розы!».
    Но  когда я подошла к школе и  впервые лицезрела свою первую учительницу, мне совсем не захотелось дарить ей розовые розы, и уж тем более – себя. Пожилая, несколько полноватая женщина с чёрными волосами  и узкими глазами  предстала перед моим неискушённым взором.  «И что я буду с ней делать, - печально подумала я, - она ведь некрасивая такая!»  Тут же мой взор, не найдя в данном объекте ничего более, достойного внимания, переметнулся чуть поодаль,  и – Бог мой! – я увидела нечто совершенно противоположное: небольшого роста,  изящная рыжеволосая учительница стояла у парадных  дверей школьного здания и задорно, броскими жестами обеих рук сзывала к себе первоклассников.
   Я подняла глаза на родителей:
-А это кто?
-Светлана Демьяновна!
-А почему вы не отдали меня к ней?
Тут вмешался папа, до сей поры не принимавший участие в разговоре:
-Видишь ли, доченька, у неё класс – «Г». 
-И что?
-А все умные дети учатся в «А».
-И я?
-И ты.
Я посмотрела на себя безнадёжным взглядом и вздохнула, в первый раз за свою тогда ещё короткую жизнь пожалев, что я – умная. 

На следующий день меня ждало первое  в моей жизни потрясение.
Не особо желая  с кем-либо говорить, я равнодушно прохаживалась между классными рядами, как вдруг, неожиданно для себя обнаружила, что руку мою сжимает чья-то тёплая и влажная ладошка.  Вернувшись в реальный мир из своих фантазий, я подняла взгляд, доселе бесцельно блуждавший по полу, и увидела перед собой круглое розовощёкое девичье личико, обрамлённое двумя шелковистыми «хвостиками» необычного, как мне  тогда показалось, какого-то бежевого цвета, украшенными прозрачными розочками бантов.  –Давай знакомиться! – приветливо предложило личико -Меня зовут Юля!, и, приложив губы почти к самому моему уху таинственно добавило: А мама зовёт меня Джульетта!
Я в то время ещё доподлинно не знала, кто такая Джульетта, но подумалось почему-то, что уж если мама её так называет, то, наверное, что-то в ней такое есть. Но всё ещё раздумывала, хорошо ли это: знакомиться с ней сейчас, когда мне, в общем-то, ни с кем не хотелось знакомиться. Я как-то отстранённо-равнодушно назвала своё имя, сказала, что мне семь лет, что мама моя  - учитель, а папа – инженер. Родители мои внушали мне почти ежедневно, что профессии эти очень почётны, и чтобы я ими гордилась. И я делала вид, что гордилась, раз уж они так хотели, хотя на самом деле, мне было абсолютно всё равно.
- А у меня мама – инженер – удивила меня Юля. До сих пор я почему-то была уверена, что инженерами бывают только папы.
- А папа?
- У меня нет папы – произнесла Юля, как нечто само собой разумеющееся.
- Как  - нет папы? Он умер?
- Нет, не умер.
- Уехал навсегда?
- Нет. Его просто нет. И никогда не было. Мама говорит, что мы проживём и так.
Я смотрела на неё, и не знала, что сказать. Несколько лет жизни, подобно кадрам кинофильма пронеслось в моём сознании. Вот я совсем маленькая, бегу и с радостными криками бросаюсь к папе в руки, вот он везёт меня с «ёлки» на санках, по заснеженному городу, вот он приходит с работы домой и целует меня…Я попыталась представить себе, что сталось бы с моей жизнью, если бы всего этого не было. Попыталась и – не смогла… «У неё, должно быть, какая-то злая мама, если она думает, что можно прожить и так» - подумала я про себя. И от этой мысли у меня закружилась голова, и  мне вдруг сделалось холодно и пусто…Не помню, как я досидела в тот день до окончания занятий.
   Придя домой, я выложила родителям страшную новость: сегодня я говорила с девочкой, у которой нет папы!  На что мой папа сразу же предложил мне сделаться её подругой, с тем, чтобы моя мама могла кормить её обедом, когда она приходила бы ко мне в гости. Так благодаря стараниям моих родителей у меня в классе появилась подруга.

+4

18

***
План моих родителей сработал, и Юля иногда стала заходить ко мне после школы.
Это было обычно в те дни, когда у мамы было мало уроков, либо – вообще  выходной.
По правде говоря, глядя на Юлю, я в какой-то мере ставила под сомнение её жизненное неблагополучие. Мне казалось, что если девочка и испытывала какие-то затруднения в своей жизни, то вряд ли они могли быть связаны с материальным неблагополучием её семьи. Впрочем, в силу своего возраста, я не очень фокусировала внимание на подобных вещах.  В вообще – Юля производила впечатление сытого, здорового и довольного жизнью ребёнка. Да и мама её вовсе не была злой, как мне думалось  первоначально.
Другое дело, что была она женщиной не то, чтобы необычной… но странной.
Во-первых, она была гораздо старше большинства родителей нашего класса, и даже моих
(а они всегда казались мне пожилыми; всё же, я была по моим же собственным меркам, поздним ребёнком). Во-вторых, на мой тогдашний детский взгляд не очень-то она смахивала на женщину. Внешность её была угловатой, голос – хриплым, да и одевалась она как-то не по-женски. И в то же время, ей трудно было отказать в элегантности.
Она носила брючные костюмы в полоску, с тщательнейшим образом отглаженными стрелочками, с безукоризненно белыми блузками, напоминавшими однако больше мужские сорочки, всё это было – с иголочки, но…при всей своей безукоризненности как-то нелепо, и довершали этот облик огромные на пол-лица очки в коричневой роговой оправе.  Она была не груба, напротив, всегда  отстранена, тиха, всегда– подчёркнуто вежлива. Она пришлась по вкусу моим родителям. Впрочем, на их осторожные попытки
сблизиться с ней, сделать её другом семьи ответила не словесным, но каким-то внутренним, поведенческим, почти неуловимым отказом, так ни разу за всё время моей дружбы с её дочерью  не появившись у нас в гостях.  Да и я никогда не ходила в гости к Юле.  Меня не отпускали, так как район у них был в то время неблагополучный.
     Юля была столь же подчёркнуто вежлива, как и её мама. Когда ей предлагали поесть, она сперва отказывалась, хотя была голодна, затем соглашалась  и не торопясь, аккуратно и размеренно  съедала всё, что была на тарелке. «Всё было очень вкусно, спасибо!» - каждый раз говорила она одну и ту же фразу, затем – подходила к раковине, ставила
туда грязную посуду, мыла руки, вытирала их полотенцем, и шла снова играть в куклы. В куклы, которые я не любила.
   Я сидела и смотрела, как она играет. За что получала неодобрение со стороны прабабушки: «Дура ты, она отобрала у тебя куклы и сидит играет, а ты даже и слова ей не можешь сказать против!» А я и не хотела ей ничего говорить против. Играет – и пускай себе играет – думала я. А я – не хочу!  Я просто сидела подле неё и – уносилась в свои мысли. Мысли о далёком лете, и – о совсем другой девочке… Как на улице, в зелёных кустах сирени, среди цветных тряпочек и сорванных одуванчиков эти куклы окажутся в других руках и…и тогда всё будет по-другому…
    Иногда, когда Юля сидела особенно долго, я приходила к маме на кухню и вздыхала:
« Мама, я устала, ну когда она уйдёт?!» А когда она уходила, я наконец-то чувствовала себя свободной.
-Тебе нравится Юля? – спрашивала мама.
-Не знаю – отвечала я.
Я и вправду не знала. В этой правильной, спокойной рассудительной девочке не было ничего, что должно было бы оттолкнуть, или насторожить, или подействовать ещё как-то  не так. Но при всех её достоинствах, казалось бы, столь очевидных, ничто в ней  меня не привлекало…
-И всё же, может быть, есть какая-то черта, которая тебе бы в ней нравилась? – не унималась мама.
-Есть – грустно отвечала я. –Она напоминает мне Милу.
Юля Милу не напоминала. Просто её игра в куклы вызывала во мне ностальгию по лету, и по тому, чего мне так не хватало…
Будь я постарше, я бы могла чётко сформулировать, по крайней мере, для себя самой, что Юля мне не нравится, перестать с ней общаться, и проинформировать об этом родителей.
Но – мне было всего 7 лет, и я сама ещё полностью не смогла разобраться в своих чувствах.
     Правда, если быть честной, была ещё одна причина, по которой мне надо было бы держаться её общества. Осознавала ли я тогда эту причину также хорошо, как и сейчас?
Возможно, что осознавала.  Если ещё в раннем детстве я обнаружила, что как-то не вписываюсь в круг своих сверстников, то сейчас  это ощущение моё стало отчего-то сильней и отчётливей.  Худая, слабая, с плохой координацией движений, если я и отваживалась покинуть класс во время перемены, то только в исключительных случаях, да и то, держась за стену.  Мне казалось, что вокруг меня толпятся сумасшедшие, асоциальные и потому опасные для моей жизни и  здоровья элементы.  Мальчишки и девчонки хаотично бегали по коридору, являя общим своим облаком иллюстрацию к  теме броуновского движения в молекулярной физике.  Они что-то кричали, свистели, толкали друг друга… Всё это было дико, не логично, и совершенно бесцельно с моей точки зрения.  В такое время я обычно  доставала из кармана какую-нибудь монетку, брала ластик, и начищала монетку до блеска. Мне нравилось всё блестящее.  Так, бывало, в течение всей перемены, я даже не вылезала из-за парты.  Но бывало так, что мне нужно было не просто выйти из класса, но и переместится с первого этажа на третий.  Вот здесь-то мне и пригождалась Юля!
Она крепко-крепко брала меня под руку и вела по лестнице на третий этаж.  Так я посещала библиотеку наравне со всеми.  И конечно, я была благодарна Юле за это.
Она возилась со мной так, как возятся старшие сёстры с младшими.  Она не отказывала мне ни в чём.  Впрочем, я её редко о чём-либо просила. Мне было неловко обнаруживать свою слабость перед кем бы то ни было.  Чуть позже я адаптируюсь к своему положению в классе и даже, научусь использовать свои слабости в свою же пользу. Но – это будет позже.

И всё же, мама осознавала, что моё отношение к однокласснице оставляет желать лучшего.
- А ты спроси Юлю, что она читает! – посоветовала мама, дабы подсказать нам общую тему для разговоров.
     Читала Юля много. Из всего нашего класса у неё была самая лучшая техника чтения – 120 слов в минуту. Для первого класса – просто феноменально! Правда, и лет ей было уже 8. Особенно любила Юля сказки Андерсена. Я до того их не читала, а так как  моя скорость чтения была гораздо хуже, чем у моей подруги, то читать эти сказки для меня приходилось опять же маме.  Вот она и читала их мне на ночь. К  этим сказкам отношение у меня  было опять же двойственное. С одной стороны, яркость образов этих бесспорно гениальных произведений не могла оставить меня равнодушной, а с другой – герои его сказок практически всегда страдали, при том, страдали, как виделось мне, не заслуженно, и это внушало мне тревогу, что и со мной когда-либо может случиться нечто подобное.
И поэтому говорить об этих сказках с Юлей, да и вообще с кем бы то ни было, мне не хотелось.  Но Юля любила говорить о книгах.
    …А вот ты знаешь, Ассоль… - про Ассоль  Юля начинала уже в третий раз, и поэтому я не выдержала:
     -Не хочу Ассоль!
     -А что же ты хочешь, о чём ты думаешь?
Не знаю, как кому, но мне Ассоль не нравилась, по крайней мере – тогда.  Судя по Юлиным рассказам (точнее – по моему их восприятию) Героиня Грина являла собой странную особу, которая ежедневно в один и тот же час приходила на берег, лежала там «до посинения»  и неизвестно чего ждала. Ничего при этом не делая. Может быть в этом, конечно и была своя доля романтизма, но только не для меня тогдашней. На вопрос, о чём я думаю, мне отвечать не хотелось. Мне казалось, что вопрос этот ( как и все действия девочки) был продиктован скорее данью вежливости, нежели естественным проявлением интереса к моей личности. Но я всё же ответила. Тоже, чтобы не казаться невежливой:

- Я думаю о том, какой тлёй лучше кормить божью коровку, чтобы икринок было больше, зелёной или синей?
- А зачем тебе?
- Ну, чтобы детки были!
- А зачем детки?
- Я их выведу и выпущу! Это будут мои  детки, и никто их не съест.
И я размечталась о том, как мне удастся  вывести на свет оранжевую божью коровку со всего лишь двумя чёрными пятнышками. Я тогда уже знала, что пятнышки не являются «показателем возраста» насекомого, как это объясняли детям взрослые,  а является «показателем породы» и что два пятнышка – большая редкость. Вообще, я интересовалась насекомыми настолько серьёзно, насколько это вообще может позволить себе семилетняя девочка. Позже я назову своё увлечение «наукой» и буду мечтать стать биологом.
     А вообще-то – я мечтала о лете. Потому как школа мне не нравилась.  С учительницей, как мне казалось, отношения не складывались. Одноклассники же воспринимались мною не более, чем интерьер, адекватно вписывающийся в отталкивающие стены холодного, чужеродного класса и совершенно чуждый мне, в этом классе лишней.  Более того, уже к концу осени я обнаружила трудности в учёбе. Было сложно выводить буквы дрожащей рукой и они упрямо прыгали по строчке . Математика тоже была не интересна.  И вообще – школу я посещала с большой неохотой.  Конечно, кратковременная разлука с моей семьёй и домом уже не воспринималась мной столь трагично как в дошкольный период,
но всё же, пребывание в школе оставляло в моей душе стойкий отпечаток « места лишения свободы». Свободы внешней и внутренней.


Было решено натренировать мне руку, для более каллиграфического письма.  С этой целью было куплено пианино марки «Украина» чёрного цвета, бывшее в употреблении, и теперь расстроенное практически до неузнаваемости. Пианино настроили, поставили внутрь две банки с водой, чтобы не рассыхалось, а для меня наняли учительницу по музыке.
     Учительницу помню смутно. Звали её Галина Викторовна,  была она молода, и своих детей у неё не было. Помню, как старательно она возилась со мной.  Результат наших занятий был весьма удручающим: к концу первого  и единственного года своего обучения музыке, я не выучила ни одной ноты, а растягивать пальчики моей маленькой ладошки на октаву было больно.  Итак, из длящейся несколько месяцев моей музыкальной практики
я вынесла всего одно знание, и оно оказалось для меня довольно печальным, а именно:
таланта к музыке у меня нет. Никакого!  Как впрочем, и ко всему остальному.  Не скажу, чтобы меня это очень огорчало, но как-то настораживало. Ибо мне не то казалось, не то – хотелось, чтобы что-то во мне  такое  было.  Что-то, что отличало бы меня от других.
В лучшую сторону.  А не в худшую, как пока это было для меня очевидно.

+5

19

***
Однажды мы просто встретились с ним вне школы, за пределами классных стен.
Я сидела одна на старой дворовой карусели, но не каталась, а просто думала о чём-то.
Было межсезонье, кажется, весна. Люди, уже перешедшие на облегчённую одежду, всё ещё ёжились от неласкового ветра. И мне в тот пасмурный ветреный день было холодно и немного грустно.
   Он подошёл и посмотрел мне в глаза
-Ты давно здесь сидишь?
-Давно.
-Давай что-нибудь поделаем!
-Давай, а что?
-Подожди меня, я принесу змея.
-Я боюсь змей.
-Нет-нет, не живого, я его сделал сам.
-А какой он, змей?
-Я принесу, увидишь!
И он убежал. Я осталась ждать. Я послушно не уходила. Прошло какое-то время, возможно – минут двадцать или около того. Впрочем, возможно, он мог бы и не вернуться…Но мне даже как-то не пришло это в голову. Или – я была так доверчива.
Или – он столь обязателен. 
   Сейчас я уже заметила его издали: он был одет в коричневый костюм, так удачно сочетавшийся по цвету с его тёмными волосами.  Волосы были густые и пышные, но при этом – прямые, что бывает не так уж и часто.  Он был похож на рисованного мальчика из мультфильма.  Мягкие, нежные черты лица, обаятельная улыбка, карие, почти чёрные глаза. Вместе с тем, в его чертах не было ничего азиатского или кавказского.
Он был из тех, кого, увидев однажды, уже невозможно было забыть или с кем-то спутать.
Он очень отличался от всех мальчиков нашего класса. И это был не только мой детский взгляд. Я держу в руках фото нашего класса того времени.  И снова моим глазам предстаёт знакомый с детства облик – кареглазый мальчик с мягкими чертами лица, так не похожий на других.  А ещё – у него был бархатный голос! Знаю, что о детских голосах так говорить не принято, сто раз повторяю себе это, но всё же – голос был бархатным, и ничего тут не попишешь!  А ещё –у него были разные уши. Одно     - будто бы прислушиваясь к чему-то, плотно прилегало к черепу, вытягивалось назад, а другое – предательски торчало из-под пышной шевелюры, будто бы в упор глядя на собеседника.
Такие странные уши мне тоже никогда больше не встречались. Сколько долгих лет потом моему детскому взору предстоит зачарованно наблюдать за этими ушами!  Сколько раз моё маленькое сердечко будет замирать, заслышав его бархатный голос!  И сколько светлых мыслей будут рождать во мне эти карие, почти чёрные глаза!  Его звали  Серёжа.
Серёжа Крапивенко. Его и сейчас так зовут. Он жив-здоров и всё также проживает в нашем городе.  Правда сейчас трудно узнать в коренастом, сутуловатом и немного склонном к полноте мужчине того нежного мультяшного мальчика, что так легко и непринуждённо завоевал моё сердце.  И только уши остались прежними. Кто-то сейчас любит эти уши…

   Маленькая коричневая фигурка мелкими быстрыми шагами приближалась ко мне.
-Ты дождалась?  Молодец! – и он протянул мне змея, неаккурано, видимо, наспех сколоченного  из деревянных реечек тонкими стальными  гвоздиками.  Это – змей, мы с папой сделали, - он улыбнулся, гордясь своей работой.
   Не прошло и нескольких минут, как всё во мне переменилось. Ветер дул в лицо, мы что-то радостно кричали друг другу, но ветер уносил наши голоса.  И- мы бежали! Я – бежала!
Возможно, впервые не убегая от кого-либо  и не стремясь кого-либо догнать, и даже не потому что  так было нужно. Я бежала просто потому что там, высоко в небе над нашими головами  парил прямоугольный, деревянно-полиэтиленовый змей! Потому что рядом был Серёжа, в лицо дул ветер, потому что в тот самый момент я вдруг начисто забыла что не могу  бежать.  И я – бежала! И я – могла!  И мне было совсем не трудно. В те минуты я не чувствовала себя больной девочкой. Я была абсолютно здоровым ребёнком, наслаждавшимся жизнью.  И  ещё, наверное, я была «немного мальчиком» и это мне нравилось больше всего.  Я была свободна тогда от столь искусственной и нелюбимой мною игры в куклы, от управления со стороны девчонок и бездумного и бесчувственного послушания с моей стороны.  Наверное, впервые я была с другим человеком на равных.
И это дарило мне пьянящее ощущение свободы, ни с чем не сравнимое, и подобное разве что  полёту змея в весеннем небе, стремительно набиравшего высоту.  Это была новое для меня чувство, и в душе моей зародилось желание испытывать его ещё и ещё…
   Наверное, Серёжа тоже был доволен моей компанией. Потому как прогулки наши стали повторяться.

Мало-помалу, наше с Серёжей общение вошло для меня в привычку.  Я стала замечать в тот период, что с девочками мне довольно скучно. От этого ли, или по какой другой причине, но  я всё больше и больше стремилась к этим  завораживающим душу встречам с одноклассником.  Он приходил, чётко в одно и то же время, и делали мы всегда одно и то же – запускали змея.  Помню, он уговаривал меня попробовать что-нибудь другое, порисовать мелками, например, или даже просто поговорить – но я была непреклонна.
Изо дня в день мне хотелось повторять одно  и то же, в то же самое время с завидной периодичностью. Так, со временем ( совсем небольшим временем, но всё же) сама того не осознавая, я вовлекла его в странную и в общем-то жестокую игру, в которой мальчик, тоже не отдавая отчёта, должен был безропотно мне подчиняться. Это не было прямым «ударом», и потому ответ на этот мой «удар» был тоже совершенно не прямым. Но настолько сильным, что оставил глубокий шрам в моей душе на много лет.
    Странное чувство овладевало мной при взгляде  на него. Мне хотелось, чтобы он делал всё так, как хочется мне, тогда, когда хочется мне, и мне не приходило в голову, что он, возможно, думает по-другому, и совсем другого хочет. Он соглашался с моими правилами, но всё же…наверное, было в этом что-то эгоистично-жестокое…
Сейчас, задумываясь, глядя на себя того времени со стороны, я бы наверное, назвала это страстью, да, вот так, оговоркой на возраст и наше детское , «невинное» в смысле всяческих там взрослых страстей поведение.
   Однажды я просто не согласилась отпустить его домой. Он знал, что гуляет уже долго, и сказал что, возможно, его потеряла мама.  На что я отвечала, что хотела бы погулять ещё. Он, как обычно, безропотно согласился.  Видимо, прошло довольно много времени, потому как его мама, потеряв сына, отправилась на поиски. Найти нас было не трудно. Мы стояли посреди  «большой» дороги, и распутывали скрутившуюся после падения змея ниточку. Серёжина мама, надо отдать ей должное, не стала ругать ни его, ни меня, а просто  взяла его за руку и повела домой. Я, вопреки всяческому этикету и воспитанию, решила заплакать, и плакала так, как обыкновенно плачут капризные дети, у которых отняли любимую игрушку. Тогда мне ещё раз пошли на уступки, пригласив меня в гости  назавтра.  Я плакать перестала и пошла домой.
   Придя домой, я тут же изложила маме всё, что произошло. Моя мама, очевидно, приняла их приглашение просто за вежливый жест, то есть, не приняла его всерьёз, и потому очень охотно дала мне согласие на посещение Серёжиного дома, правда, с одним условием, что пойду я в гости только после того, как сам мальчик или его мама ещё раз пригласят меня, уже завтра, позвонив нам по телефону.
   Я жила завтрашним днём. Конечно, запускать змея было интересно, но не менее интересно с моей точки зрения было посетить дом своего друга, где я ещё ни разу не была.
   Но, увы…моим мечтам о походе в гости не суждено было сбыться…ни на следующий день, ни через неделю, никогда… Что же случилось? А случилось совершенно непредвиденное.
   Назавтра моя мама позвонила домой и сказала, что задерживается с работы до самого вечера.  Я так огорчилась, что даже забыла ей напомнить о том, что собираюсь всё-таки пойти в Серёже.  Вслед за ней позвонил сам Серёжа и, как и обещал, пригласил меня, сказав, что его мама тоже задерживается. Я оделась и, кинув невзначай: «Баб, закрой дверь, я к Серёже пошла!» - стремительно направилась к двери, но…была столь же стремительно остановлена отчего-то очень недобрым прабабушкиным взглядом.
-А  мать его дома? – спросила она подозрительным голосом.
-Нет, но скоро придёт. – по большому счёту мне было совершенно безразлично, дома ли его родители, но это почему-то не было безразлично ей. Не отводя от меня гневного взгляда, прабабушка вдруг разразилась страшными ругательствами, смысла и цели которых  я была совершенно не в состоянии понять. Из всего этого я понимала чётко лишь одно: к Серёже меня не пускают. Причём – по какой-то скрытой от меня причине. Из перемежающихся с неизвестными для меня доселе словами  фраз я расслышала что-то вроде «бессовестная, ты уже так любишь его, что жить без него не можешь», и что если девочка идёт в гости к мальчику, у которого нет никого дома, то этим самым она совершает что-то преступное и страшное, и…в общем, много чего примерно в этом духе. Если говорить кратко, то мне было прочитано что-то вроде «лекции о нравственности», которая  по теории должна была худо –бедно приличиствовать этакой   скверной девочке лет 13-15, но уж никак не семилетнему ребёнку. В довершении ко всему, меня обвинили в том, что я, как только вижу своего друга на улице, так немедленно вешаюсь ему на шею, и что мне это очень приятно.  И тут я задумалась уже всерьёз. Представив себе, как он идёт по улице мне навстречу, улыбается,  и как я обнимаю его, я действительно испытала радостные чувства, настолько радостные, что они заставили меня на несколько секунд будто бы вырваться из плотных тисков ругательств моей родственницы, и ощутить нечто совершенно сказочное. Видимо, я улыбнулась, и на меня тут же был вылит очередной «ушат грязи». Мало-помалу через образ, нарисованный моим сознанием как светлый, начал  просачиваться  некий негатив, как чёрные чернила просачиваются через листок белой  промокашки. Так в мою жизнь входили понятия, до этого мне не известные, и с моею жизнью совершенно не совместимые. Мне вдруг было внушено, что «вешаться на шею» - что-то очень плохое, что нельзя позволять никому к себе прикасаться, и что нельзя никого подпускать к себе близко. Сейчас мне очевидно, что словесные штампы, которыми изобиловала речь моей обидчицы, были образами, вынесенными из её же собственного воспитания, что движима она была неким подсознательным механизмом,  и что ею руководили скорее эмоции, нежели здравый смысл, но тогда  - а иного я и не могла себе помыслить – тогда её слова имели для меня самое что ни на есть прямое значение.
С того дня жизнь моя переменилась. Как только кто-то приближался ко мне на расстояние полуметра, я внутренне сжималась, хмурила брови и отходила в сторону; я перестала радоваться проявлениям любви со стороны родителей, я стала замкнутой, ещё более замкнутой, чем была первоначально. А главное – меня с тех пор начал мучить вопрос: а как это, любить человека так, что не можешь без него жить? И  как это – не мочь жить без кого-либо вообще?
   

Видится мне, живя, каждый из нас порой не устаёт удивляться тому, какими  сложными, порой причудливыми и различимыми только нашему мысленному взору  переплетениями  бывает буквально пронизана  и испещрена наша жизнь, и с каким трудом  они, бывает, даются взору другому, неискушённому именно нашими представлениями  и не обременённому нашим жизненным опытом.  И даже мы сами далеко не всегда можем не то чтобы объяснить причину  тех или иных наших  измышлений и действий  другому человеку, но и зачастую не можем осознать её сами для себя, внутри своей же собственной души.  Так и я сейчас не могу себе объяснить почему, как и главное, с какой такой невероятной провиденческой  целью одной неосторожно брошенной прабабушкиной фразой  судьба преподнесла тогда мне, семилетнему ребёнку целый пласт философско-мистической  концептуальной тематики – суицидальной ветви невротического любовного стремления.
     Следующий эпизод был случаен ( а был ли?). В любом случае, встреча героинь больше не повторялась.  Не думаю, что совместное наше приключение было воспринято другой стороной аналогично тому, как оно представилось моему восприятию. Хотя – я ничего не знаю больше о той девочке и её дальнейшей судьбе. Она сменила  место жительства буквально через пару дней после той нашей встречи  и больше я не видела её никогда.
С одной стороны, это было похоже на некий сон и образ,  мистическое переживание, с другой   - мама, явившаяся непосредственной слушательницей тогдашнего моего рассказа придерживается всё же мнения, что рассказанное мною было самой что ни на есть биографической реальностью, а не плодом моей детской фантазии.
    …Вечером того злополучного дня, несмотря на нервное потрясение  и общую усталость  я всё-таки дождалась маму с работы. И, конечно же, я рассказала ей о произошедшем.
Но к тому моменту более всего меня волновало уже не несправедливое отношение ко мне прабабушки и даже не то, как неловко мне будет перед Серёжей, и что подумают обо мне его родители. Передо мной вдруг лицом к лицу встал вопрос: что же такое эта «взрослая» любовь, которая подводит человека к тому рубежу, за которым вдруг приходит осознание невозможности дальнейшей жизни без присутствия в ней объекта этой самой любви?  Почему-то тогда любовь мне представлялась именно так, некоей неуправляемой эмоцией, которая снисходит на тебя будто бы извне, лишает тебя воли и…
тут я, сидящая за столом и размешивающая ложечкой какао в кружке, отложила ложечку
и задумчиво посмотрела в окно на возвышающийся напротив девятиэтажный жилой дом.
Вот интересно, как это  - подумала я. И представила живо, как некто в отчаянном порыве решается на самоубийство.  А на следующий день я уже смотрела вниз с самого высокого балкона того самого дома.

+5

20

В тот день по обыкновению я гуляла во дворе, задумчиво разглядывая газонные растения, как незаметно ко мне подошла девочка, вежливо представившаяся мне Викой Киновской.  Ежели это была на самом деле настоящая фамилия – то надо отдать ей должное, ежели нет – то всё равно, надо отдать должное её фантазии, потому как выглядела она и впрямь героиней некоего кинофильма. Пожалуй, более всего она походила на Дюймовочку в своём ярко-жёлтом шёлковом сарафанчике, по которому были в хаотичном порядке разбросаны большие не менее яркие цветы, не помню уже сейчас, не то маки, не то подсолнухи.  В этом наряде было что-то от принцессы или лесной феи, большую часть своей жизни проводящей в нежнейшем слиянии с природой.  И причёска её была вполне подстать облику – длинные волосы, часть которых была собрана на макушке в пучок, аккуратно свисали своими концами, будто бы только что снятыми с плойки, укрывая плечи и часть спины.  В довершении ко всему на её изящных маленьких ножках  были надеты белые носочки и чёрненькие лаковые туфельки на небольшом каблучке, издававшие довольно отчётливый звук при соприкосновении с асфальтом.
Девочка выглядела немного младше меня,  как я потом узнала, ей было пять лет.
   Сама не знаю, какой незначительной формальной для обеих причиной я была увлечена моей новой знакомой на самый верхний этаж того здания,  на которое ещё вчера смотрела из окна со страхом и любопытством одновременно.  Очень скоро мы сидели на балконе, половина ограды которого состояла из крепких металлических прутьев, сквозь которые нам, маленьким девочкам ничего не стоило просунуть ноги и болтать ими, с высоты девятого этажа кидая на головы прохожих  скрученные в шарики фантики от конфет. Вика поведала мне, что любит так проводить время, и что она живёт в этом доме.
- Вика,  а вот представь, если прыгнуть – осторожно начала я.
- А зачем?! – девочка удивлённо подняла на меня глаза, опушённые длинными шелковистыми ресницами.
- Чтобы умереть!
- А зачем – умереть?
- Ну, если не можешь больше жить без кого-нибудь.
Вика смотрела на меня и не понимала. А я не могла ей объяснить. Да и сама я не знала.
Просто ожили в памяти образы, навеянные, не то взрослыми кухонными «страшилками» не то газетными статьями. Я представляла себе, как кто-то стремительно падает с крыши, потому что  не может больше жить…и я вдруг представила себе…а если бы это была я…и отчего-то моё сердце сладостно замерло, а по телу прокатилась волна мурашек и следом за этим мысль эта…нет, не сменилась даже, а будто бы кем-то была заменена на противоположную, кем-то мудрым, кем-то другим, который,  в то же самое время, каким-то непостижимым образом, жил внутри меня. «Со мной этого не будет никогда, я не допущу этого…» В тот день впервые я ощутила некое подобие того, что взрослые называют силой воли, той самой силы, которой люди стараются ( и небезуспешно) контролировать свои поступки. Не знаю, откуда исходила эта сила, но то, что меня удерживало от  - пусть и мысленного, но всё же – прыжка с крыши страхом не было однозначно. То, что рождалось тогда во мне, придало мне энергии, той спокойной и нерушимой энергии, с которой человек совершает задуманное, вопреки всем непокорным, а зачастую и прямо враждебным ему обстоятельствам. Я ещё раз посмотрела с высоты на землю. Я никогда не сделаю этого! – в последний раз подумала я и перевела взгляд сначала на ослепительно-синее небо, смотревшее мне прямо в глаза, а потом на Вику, сидевшую рядом и комкающую в маленькой потной ладошке очередной фантик. Потом я вспомнила, что мама, должно быть, уже потеряла меня ( я обычно говорила ей куда иду, а сегодня нарушила это правило) и заторопилась домой.
Мы вышли из подъезда вместе, и вскоре я попрощалась с Викой. Больше я её никогда не видела.

+5


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Проза.L » Сон и Явь (роман)