Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Стихи.L » Пишу, когда трудно дышать...


Пишу, когда трудно дышать...

Сообщений 21 страница 40 из 113

21

Без  права...

Мой Бог, ты всем даешь по вере.
По силе духа и отваге.
Настанет час – закрою двери,
И опущу покорно стяги.
Настанет миг – приму я кару,
И снисхождения не стерплю.
Пока ж, по праву иль без права,
Я, голову склонив, молю...
Когда от ветра ветви гнутся,
царапая окно души,
позволь в объятиях проснуться
и разделять нас не спеши
С той, что предстала на пороге,
С улыбкой легкой на челе.
С той, чьи незримые дороги
Случайно привели ко мне…
С той, чей лучистый взгляд сияньем
Наполнил тихо жизнь мою.
И если это воздаяние,
То я тебя благодарю.

02.01.13

+8

22

Великолепно. Пишите чаще, у вас талант. Искренне. Мне нравится. http://s3.uploads.ru/lQMKp.gif

+1

23

Спасибо большое за ваши теплые слова)

+1

24

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить)
     
    Итак, господа присяжные, садитесь. Я потом вспомню ваши имена. А сейчас слушайте, я зачитаю обвинение в адрес…себя.  Я – а, впрочем, называйте меня, как хотите, обвиняю себя в том, что попрала законы Любви, отказавшись от своей любимой, предав ее, и тем самым  убила  саму Любовь.
     Не молю Бога о прощении, знаю, что совершила тяжкий грех. Прошу только одного: выслушать меня, ибо любой имеет право на пос-  леднее слово.
     Я встретила ее шесть с половиной  лет  назад. Она привела ко мне свою дочь. Мои первые визуальные ощущения: Она – миловидная, очень приятная женщина с усталым лицом. Её шестилетняя дочь – красавица с огромными глазами, внутри которых не плещется, а уже безнадежным штилем застыла  смертельная тоска. Вот так, не больше, не меньше.
      Начало нашего знакомства было странным, даже более, чем странным. Казалось, сам Господь обращает мое внимание на этих двоих: мать и дочь. Ситуации, в которых была задействована я  и моя коллега по работе, она тоже тесным образом оказалась замешана в этой истории, непостижимым образом вели к Ней, все параллели, невзирая  на теории физики и математики, сходились в одну точку. Но, если позволите, я начну свой рассказ с самого начала.

Глава 1.
   
Август  2008 г.
   
       Я сижу и выписываю из тетради фамилии и имена детей в отдельные списки. Завтра родительское собрание нашей студии, кстати, довольно известной и авторитетной студии в городе. Теперь я являюсь руководителем этой студии и, естественно, вся та работа, которую я выполняла много лет, приобрела несколько особый смысл. Завтра родительское собрание, которое провожу именно я…. А  пока я сижу и выписываю имена детей, которых около трехсот,  распределяю их по спискам, понятное дело, что голова идет кругом. Вдруг  я…нахожу странную такую вещь: имя и фамилия одной и той же девочки записана пять раз. Немного раздраженная этой путаницей, я, помню, в сердцах проговорила: «Это надо же быть таким идиотом, чтобы записать своего ребенка пять раз!»  И  вот собрание. Я волнуюсь, сама этого не сознавая, напряжение растет. Лица  у  родителей сверхсерьезные, глядят на меня пытливо, оценивая. Я начинаю зачитывать списки детей, люди откликаются. Дохожу до записанного пять раз ребенка – молчание. Я повторяю фамилию – тишина. Вдруг мне стало весело, и неожиданно для себя самой я произнесла: «Это поразительно! Человек записался пять раз и не  пришел на собрание!» И  засмеялась. И все, кто был в зале, засмеялись тоже вместе со мной. Напряжение сразу спало, и остаток собрания прошел непринужденно, люди смотрели на меня теперь с нескрываемой симпатией и охотно соглашались на все мои условия. Я запомнила это. Через несколько дней в кабинет, где я принимала документы страждущих обучаться в нашей студии, вошла миловидная, очень приятная женщина с девочкой лет шести. Женщина улыбалась, но я заметила ее очень усталое  лицо. Когда же я взглянула на девочку, я внутренне ахнула: в глазах у той застыла смертельная тоска, взрослая тоска, совершенно не свойственная детям этого возраста. Этот контраст заставил меня повнимательнее посмотреть на вошедших. Но когда женщина назвала уже известную мне фамилию, губы мои сами по себе расплылись в улыбке. Она смотрела на меня несколько недоуменно, а я ничего не могла собой поделать, улыбка не сходила с моего лица на протяжении всего разговора. Они ушли, а я еще немного внутренне посмеялась, открыла пресловутую тетрадь и заглянула в графу «родители». Отца нет, мать врач. Психиатр. Психиатрия была тогда для меня чем-то далеким, и я отодвинула мысли об этой женщине и ее дочери на задний план, захваченная наплывом посетителей, составлением расписания и решением различных рабочих моментов.

+3

25

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Глава 2. Осень 2008 г.
     
Сентябрь.
          Мне ни до чего и ни  до кого. Я вся в новой должности, веду занятия, постигаю психологию родителей, осмысливаю масштабы своей новой работы, и при этом улыбаюсь, улыбаюсь…. Я ветром ношусь по зданию, я везде и нигде, я со всеми и ни с кем. Лечу по коридору, навстречу мне с веселым визгом несется девчушка, в глазах плещутся искры веселья. Я с трудом узнаю в ней ту печальную особу, которая сидела в моем кабинете. Из-за угла выплывает ее мама. «А-а, это же та самая, психиатр»,- проносится у меня в голове. Я слышу Ее радостный голос: «Нам у вас очень нравится, так нравится, что мы никуда не поехали...» Я киваю, пробегаю мимо. Просто пробегаю мимо.
   
Октябрь.
     Я проснулась ночью от непонятного страха. Что-то внутри меня медленно сжималось, разжималось, тошнотой подкатывало к горлу, отзывалось болью в низу живота. Я чувствовала, что погружаюсь в трясину обморока. Усилием воли, выйдя  из этого состояния, заставив себя глубоко дышать, я всю ночь прислушивалась к боли, которая жила где-то глубоко  внутри меня, боли, которая наполняла меня страхом. Что это было, я не знала. Идти в больницу, тратить полдня… этого я не могла себе позволить. Ближе к обеду на занятия пришла группа, где училась Ее дочь. И, проходя мимо кабинета, в котором  стояли родители, я вдруг поддалась непонятному для себя импульсу: зашла в кабинет, взяла Ее под руку, вывела в коридор. Она была врачом и могла помочь мне, а может и не могла, но… Я описала Ей картину моего приступа. Она слушала внимательно, задавала такие конкретные вопросы, будто была со мной этой ночью, описывала мою боль так, будто сама ее ощущала. Она была Врачом. «Запишите мой телефон и звоните в любое время, хоть в два часа ночи, - сказала Она, проникая в мою душу своим взглядом, теплыми нотками в голосе, - Я приеду». «Ничего себе, - подумала я. – Вот это доктор!»  Правда тогда я не знала, что она просто отключает звук звонка, и звонить ей бесполезно. Тогда я этого не знала.
    Прошло, быть может, недели две, когда моя подруга и коллега по работе подошла ко мне взволнованная, и рассказала, что ее мать себя очень плохо чувствует, срочно нужен хороший врач-кардиолог. Она была в растерянности, но только не я. Я точно знала, к кому могу обратиться хоть в два часа ночи. Я нашла Ее в толпе родителей, отвела в сторонку под многочисленные недоуменные взгляды, обрисовала ситуацию. Она просто набрала номер и… в мгновение ока разрешила этот вопрос. Вот так, ни больше, ни меньше. После этого, проходя по балюстраде к своему кабинету, замечая на себе, как обычно, многочисленные взгляды своих родителей, я выделяла Ее взгляд, Ее улыбку, я выделяла Ее.
     
Ноябрь.
     Почти ничего не рассказала еще о Катьке. Она и коллега по работе, и моя подчиненная, и подруга. В студии нашей она преподает изобразительное искусство. Мы одного возраста, с одинаковым отношением к работе, с похожими взглядами на жизнь. Хотя, не совсем похожими. Я более решительна, а Катька более беззащитна. Мне нравится ей помогать, опекать ее. Она тоже опекает меня, как может, приносит, например, на урок горячий шоколад или чай, покупает сок и требует, чтобы я его выпила на переменке. Кабинеты наши рядом, в ее подсобке есть горячая вода и, естественно, я часто пользуюсь этим, чтобы намочить губку для доски, на которой мы вместе с детьми создаем маленькие шедевры большого урока. В этот день, я как всегда забежала в подсобку к Катьке намочить пресловутую губку. В подсобке стояла Она. Мы поздоровались, я сделала свое дело, развернулась к выходу и …остановилась. В эти мгновения я сумела заглянуть в глубину ее глаз, а там…. Там была тоска, усталая, беспросветная  тоска. Я не была такой уж чуткой и хорошей, я была руководителем, отвечающим за сохранность детского коллектива, только и всего. В голове у меня пронеслось: «Мы потеряем ее». Я имела в виду, конечно же, девочку. И я…остановилась. Повернулась к Ней и спросила: «Могу я чем-нибудь вам помочь?». Я услышала, что она очень устала, что, работая на двух работах, она не успевает приводить свою дочь вовремя на занятия, что у нее уже просто ни на что не осталось сил. И тогда я предложила приводить девочку в удобное для нее время и оставлять у меня. «А разве так можно?» - спросила она. «Можно», - улыбнулась я, хотя никому такого раньше никогда не позволяла. Она бросила мне вслед: «Я отблагодарю». Я снова развернулась, внимательно взглянула на нее и сказала: «Неужели вы не верите в обыкновенные человеческие чувства». И вышла. Если бы я тогда знала, чем обернется мой порыв, я бы выбежала из этой подсобки, не произнеся ни слова и не оглядываясь. И тогда этой истории просто бы не было.
Судья: Признаете ли вы, что воспользовались служебным положением потерпевшей для осуществления своих личных целей?
Обвиняемая: Признаю.
Судья: Признаете ли вы, что превысили свое служебное положение, принимая ребенка потерпевшей  на занятия вне расписания и тем самым ущемляя права других детей?
Обвиняемая: Признаю.

+3

26

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Глава 3. Зима.
   
Декабрь 2008.
   
       Наступил декабрь. Ничего, по сути, не менялось. Я просто зашивалась на работе. Уроки, документация, проверка оплаты, бесконечные беседы с родителями – все это отнимало массу сил и времени. Мне катастрофически не хватало опыта общения с родителями. Они осаждали меня, навязывая свои желания и советы. Их было слишком много, а я была одна.  Наверное, у каждого человека наступает момент, когда он чувствует полное отсутствие сил, или точнее бессилие. Я сидела в кабинете после долгого рабочего дня и сказать, что мне было плохо – значило не сказать ничего. Я ощущала непомерную тяжесть, какую-то черную усталость, если можно так выразиться, тупик души. Я бездумно смотрела в темное окно, чувствуя себя на необитаемом острове среди океана равнодушия. Да нет же, мои коллеги по работе и друзья с радостью бы мне помогли, но мне и в голову не приходило просить у них помощи. Они были слабы и сами нуждались в моей поддержке. Они привыкли к моей поддержке, мне же помочь не мог никто. Почти никто…. Дверь отворилась и робко, как-то боком в кабинет вошла она, улыбнулась, поздоровалась и села за парту. Я обреченно ждала еще одной «родительской» беседы, а она…заглянула на самое дно моих глаз, да-да, именно на дно, и тревожно спросила: «Что произошло?» Это называется «прорвало плотину». Я рассказывала ей о своих тревогах и опасениях, о своей усталости и «сражениях» с родителями. Я рассказывала и рассказывала, забыв, что она сама родитель, что она психиатр и психотерапевт. Она выслушала все очень внимательно, а потом сказала: «А.К., все очень просто, вами пытаются манипулировать, чтобы добиться желаемого. Не нужно этому поддаваться.  Есть специальные фразы, которые человека-манипулятора заводят в тупик». И она дала мне Ключи манипуляций. Я была в шоке, все оказалось так просто и так гениально! Я больше не была в темном тоннеле, я увидела свет, а вместе с ним и выход. Домой мы пошли вместе. Она шла рядом, едва касаясь меня рукавом, придерживая за локоть. Она рассказала мне о том, как воспринимают меня родители, что они говорят обо мне, как выглядят в их глазах мои слова и поступки. Короче говоря, она дала мне ценнейшую информацию, и я, запланировавшая на завтра родительское собрание, вдруг ясно увидела тот план действий, нужные слова и линию моего поведения, которые до этого никак не хотели выстраиваться в моей голове. Я шла с ней рядом по вечернему холодному, снежному городу, а на душе у меня было легко и тепло, вообще, очень хорошо было у меня на душе. «Я обязательно приду завтра на собрание», - сказала она, прощаясь. Она готова была защищать меня, я это ясно ощущала. Но я уже сама знала, что должна делать. На следующий день я устроила такое родительское собрание, что все мои оппоненты навсегда превратились в моих верных союзников, готовых следовать за мной сквозь непостижимые дебри педагогической науки. Она сидела, молча, неотрывно следила за мной, и в ее глазах плескались огоньки восхищения. Она вдохновляла меня, не больше, не меньше. Потом она сказала мне: «Ваше собрание напомнило мне один старый дипломатический анекдот. Вы видели когда-нибудь, как писает комар? Нет? Вот. А политика еще тоньше».
      Я и сама не заметила, как она вошла в мою жизнь, внося в нее разноцветные краски, складывая из моих ничем не примечательных дней  мозаику радости и счастья. Она появлялась возле меня гораздо чаще, чем раньше, внося в мою душу смятение, восторг, сплетение чего-то праздничного и необычного. Однажды после рабочего дня она, как всегда придя за своей дочерью, вдруг сказала нам с Катькой: «Может, посидим, пообщаемся?» Я была не против, да и Катька не возражала. Стол организовали за две минуты, открыли вино, разлили по бокалам. Первый тост, естественно, предоставили мне. И я, неожиданно для них, сказала: «В общем, мне уже все понятно, поэтому предлагаю нам всем  перейти на ты». Надо было видеть их лица. У Катьки на лице отразилось недоумение, ведь на меня это было совсем не похоже, и она отрицательно качнула головой. На лице второй отразился, я бы сказала, испуг. Она также закачала головой в знак протеста. А я, забавляясь их замешательством, твердо сказала: «Как хотите, а я перехожу на ты». И, наконец-то, назвала ее по имени. Имя у нее было светлое – Света.
     Близился Новый год. Катьке нужно было украшать Дворец, она с обреченной покорностью вырезала снежинки, скатывала из ниток какие-то необыкновенные шары, и смотрела на меня кротко, взглядом умоляя о помощи. Естественно, я не могла ей отказать. Но, помогая ей, нагруженная и своей  работой, я не выражала особого восторга, пока к этому делу не подключилась Света. Все сразу приобрело другой смысл, и мы, смеясь, вырезали пресловутые снежинки, плели огромные шары, и шли пешком по вечерним морозным улицам, хватаясь за каждый миг, непостижимым образом продлевая его простым желанием быть рядом. «Что это, - раз сказала я ей, стоя на остановке и выдыхая облачко холодного пара. – Меня тянет к тебе как магнитом». «Это любовь», - просто сказала она. Я смотрела в ее зеленые глаза и понимала, что она права. Это была любовь.
     Приближался день рождения моей дочери. Я ломала себе голову, как бы пригласить ее на этот праздник. С одной стороны, казалось, ничего особенного в этом как бы и не было, пригласи и всё. С другой стороны, когда я сказала об  этом Катьке, она посмотрела на меня странным непонимающим взглядом и промолвила что-то о субординации и прочих похожих вещах. «А, впрочем, поступай, как сочтешь нужным», - добавила она. Но я видела, что эта моя идея ей очень не нравится. Все разрешилось само собой, без моего участия. Моя пятилетняя дочь сама вдруг, без всяких намеков с моей стороны, увидев ее, остановилась на лестнице и произнесла: «Тетя Света, приходите с Кариной на мой день рождения». Я просто обомлела, но дело было уже сделано. На день рождения они пришли вместе с Катей. Мои давние подруги с интересом смотрели на меня, они знали, как неохотно я впускаю в свой круг новых людей. Катька сразу вписалась в  компанию, как будто уже давно была одной из них. А вот Света… Она была в нашей компании «белой вороной». Это чувствовалось сразу и всеми. А меня это…забавляло. Я смотрела на лица своих подруг, каждую из которых знала уже более десятка лет, улыбалась, и они понимали, что желают они или нет, но им придется принять ее и признать ее рядом со мной. С тем, как она говорит, шутит, смеется, поет.  А она  пела…. Она пела мне. И смотрела только  на меня. «Позови меня с собой…» Я слушала ее глубокий сильный голос, наполненный множеством бархатистых, волнующих  ноток, и понимала, что … пропала. А когда она  взяла меня за руку, я ощутила такой мощный разряд сексуального тока, пронизавший меня от макушки до пяток и сладостью отозвавшийся в низу живота, что поняла, что не просто пропала, а пропала навсегда.
     Уже перед самым новым годом одна музыкальная студия пригласила меня  на корпоративную вечеринку. Со мной, естественно шла Катька, Людмила (с ней мы дружили уже более 15 лет), мой муж (да-да, не удивляйтесь, он тоже существует) и она. Да, мне пришлось приложить массу усилий, чтобы все это организовать, но у меня как будто крылья выросли за спиной, любые вершины казались мне нипочем. И вот мы на вечеринке, танцуем под ее задорный клич: «Уделаем малолеток!» И мы «уделали» всех, танцуя без передышки несколько часов подряд. Помню, на ее жакете был меховой воротник, и она сказала, что ей стало жарко. «Давай помогу тебе», - произнесла  я. И так нежно отстегнула эту меховую штучку, что окружающим несомненно показалось, что начинается не больше, не меньше, стриптиз. Все вытаращили глаза, увидев в этом простом жесте скрывающийся, манящий и откровенный интим. Дискотечное безумие окончилось, и  мы поехали к нам домой, ведь это я так все устроила, чтобы дочь ее была у нас. Все легли спать, а мы остались. Напряжение нарастало. Я с ужасом понимала, что если сейчас не пожелаю ей спокойной ночи и не уйду в другую комнату, то просто не выпущу ее из своих объятий. Мы сидели, смотрели друг на друга, просто смотрели, все было понятно без слов. Но я еще держалась, и, когда она начала раздеваться, мне ничего не пришло в голову лучшего, как …выйти из комнаты. Но, когда я уже взялась за ручку двери, то услышала: «А.К., ложитесь рядом, места много». Я испытала прямо-таки необычное смятенье чувств. Одновременно я очень хотела оказаться с ней в одной постели и очень боялась оказаться с ней в этой самой одной постели. Я боялась не ее, конечно, а того, что она увидит мое желание. Она, я думаю, видела и понимала все. Поэтому, откинув одеяло, уговаривала меня лечь рядом с ней. Наконец, я поддалась, присела на краешек дивана. Потом прилегла. Потом укрылась одним с ней одеялом. Странные ощущения, которые я испытывала, невозможно описать. Сказать, что я находилась на вершине блаженства, это значит не сказать ничего. Я находилась в нирване. Что чувствовала она – не знаю. Я боялась придвинуться к ней хотя бы на миллиметр, по-моему, она тоже боялась напугать меня, потому что я самой себе в эти мгновенья напоминала нервную скаковую лошадь, которая в любой момент готова была  просто сорваться с места и сбежать, аллюром, галопом или еще там чем-нибудь в этом роде. Мы не спали всю ночь. Мы просто разговаривали. Самые непримечательные  вещи казались нам смешными, и мы потешались над всякой ерундой, уткнувшись в подушки и боясь разбудить всех остальных. Наступило утро 30 декабря, серое зимнее утро, а мне оно казалось маленьким зимним чудом, исполняющим все желания. Но у меня было только одно желание: чтобы она не уходила. И она осталась, вернее, даже и не собиралась уходить к удивлению моей старшей дочери, к сердитому недоумению мужа и к радости детей, которые радостно щебетали с куклами, время от времени выбегая к столу поклевать чего-нибудь вкусненького. Она пела мне песни, на которые я раньше никогда и внимания не обращала, у нее они звучали как откровение. Я смотрела на нее, удивляясь и ей и себе. Было ощущение, что все не реально. Нереально долгий зимний день, нереально безалкогольный крепкий  коньяк, и она… в своих очках, очень похожая на профессорскую дочку. Незаметно наступил вечер, и все понимали, что так долго гости не задерживаются. Если это просто гости, а не души, которые вдруг нашли друг друга. Она понимала, что ей пора уходить, но я видела, что она не могла заставить себя уйти. Я понимала, что ей пора уходить, но не могла заставить себя  расстаться с ней. Наконец, грозный вид моего мужа сделал свое дело. Мне очень хотелось поцеловать ее на прощанье, но я не решалась. Чтобы хоть как-то передать свои чувства, я поцеловала ее дочь. И услышала обиженное: «А меня?». Я поцеловала ее, нежно, едва коснувшись щеки. «Ну, наконец-то», - произнесла она и  заглянула мне в глаза. Они уехали, обласканные мною, я же осталась смотреть вслед уходящему автобусу. В голове не было ни одной мысли, полная прострация необыкновенного счастья.
     Утром я послала ей смс с новогодними поздравлениями и признанием в … любви. Зачем я сделала это, почему не подождала? Мне показалось важным сказать ей о своих чувствах в последний день уходящего года, как будто я боялась чего-то не успеть. А может, стремилась что-то завершить. Или я просто люблю удивлять людей. Не знаю. Но она была удивлена, сказала, что это явилось для нее неожиданностью. Я стояла у окна, слушала в трубке ее голос и понимала, что покоя мне больше не ждать. Я не просто влюбилась по уши, у меня, если можно так выразиться, напрочь снесло башню. Днем они уехали в  Р…, где жила ее мать, чтобы вместе с ней встретить новый год. А я осталась в своей квартире встречать новый год с мыслями о той, с кем больше не хотела расставаться ни на секунду.

+4

27

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Январь 2009 год.
   
      Каждый день я в ожидании. Ощущение, что иду по канату над пропастью. Не понимаю, куда она исчезла. Она здесь, в городе, но дочь свою оставила в Р…. И ей нет нужды прийти ко мне. Каждый вечер я жду телефонного звонка, нервно оглядываясь на каждый звук.  На работе постоянно смотрю на дверь. Жду, что вот сейчас эта дверь откроется и заглянет она, впустив в кабинет свою дочь. Но ее нет. Прошло уже две недели. Я больше не звоню ей. Я как чрезмерно натянутая струна, боюсь трогать саму себя, боюсь сорваться с грифа собственной жизни. И вот, когда уже потеряна вся надежда, и я тупо собираюсь домой, звонит мобильный. Она! Мой сердечный ритм ускорился так, что, казалось, сердце выпрыгнет из груди. Удары сердца заглушали все звуки, в том числе и ее голос. Не могу точно вспомнить, что она говорила. Говорила, что идет откуда-то пьяная, что идет по обочине и ее чуть не задавила машина, еще что-то такое же несусветное. И в конце: «Я люблю тебя»… И гудки. И я с той же запредельной скоростью ворвалась сама в себя, в свой кабинет, а она осталась идти где-то там, по темной дороге, ослепленная фарами проезжающих машин.
     Опять долгое ожидание. Дни как вязкий, бессмысленный, безвкусный кисель. Больно не только дышать. Больно жить. Закрытая дверь остается все также закрытой, и я уже не понимаю, был ли звонок, было ли признание или мне все приснилось. Но однажды … «Здравствуйте, А.К.!» - в раскрывшуюся дверь проскользнула Каринка, уселась на заднюю парту и уставилась на меня своими сияющими глазищами. «Где мама?» - только и сумела выдавить я. «Мама внизу, поднимается». Ну, вот как это объяснить? Фейерверк, а ты в самом эпицентре. Не наблюдаешь, а взлетаешь сияющей ракетой и …падаешь, и снова взлетаешь….  Дверь приоткрылась второй раз и ее лицо, ее взгляд, улыбка. «Здравствуйте, А.К.» Я просто втащила ее в кабинет, мне жизненно важно было прикоснуться к ней. Я взяла ее за руку и ощутила тот же мощнейший электрический разряд. Теперь я точно знала, чего я хочу. Я хотела ее, хотела, как никогда и никого в жизни. Мы смотрели друг на друга. Дети в классе тоже притихли, уловив мое не совсем привычное для них состояние. Первой спохватилась она. Осторожно высвободила руку. Мягко: «Я приду вечером…». И дверь (о, эта пресловутая дверь) закрылась.
     Почти каждый вечер мы разговариваем по телефону. Ни о чем, не могу вспомнить о чем. Тогда это казалось неважным. Важно было слушать ее голос, вслушиваться в тембр, ритм, улавливать новые нотки. Из наших слов в воздухе незримо сплеталась витиеватая нить желания. Разговоры затягивались до утра, намеки становились все откровенней, и, когда от прямого ответа было уже не уйти, она сказала, что лучше оставить все как есть, что прелюдия гораздо притягательней кульминации, что потом возникает разочарование, а прочитанная книга уже не интересна. Я смеялась, говорила, что книги бывают разные, что есть и такие, как «Бесконечная история». И вдруг она сказала: «Ну, хорошо, только пообещай мне, что я у тебя буду первая и последняя». «Обещаю, - сказала я. (умолчав в тот момент  о том, что она не была у меня первой) – Но и ты пообещай мне в свою очередь, что пусть я у тебя  не первая, но буду последняя». «Обещаю», - сказала она. И я вдруг почувствовала, что это слово «обещаю» стальными наручниками сомкнуло наши запястья, соединив их невидимой нерушимой цепью.

+4

28

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Февраль 2009 год.
   
       Как объяснить мое состояние словами? Мир стремительно менялся каждую секунду. Вертикали  и  горизонтали собственных мыслей вдруг оказывались параллелями, и напротив параллельные жизни чужих людей пересекались в самых невообразимых и недоступных точках. «Высочайшее напряжение» - отныне это состояние стало характерным для меня. Ожидание предвкушения… ожидание сладострастия… ожидание действа… по всем этим проводам ожидания пульсировал электрический ток, проверяя ожидание на прочность. Я вспоминаю эти моменты как открытки, которые прислала сама себе. Вот она пришла ко мне ночевать, взвинтила до предела мужа. На этой открытке два разъяренных кота, отстаивающих свою, а точнее,  мою территорию. Вот мы лежим с ней на моем диване, и вдруг, бросаемся в объятия друг друга, прижимаемся  исступленно, цепляемся до боли в суставах. На этой открытке манящая дорога, а мы у ее начала. Вот я пришла впервые к ней. Меня уложили на их уже  диван, укрыли пледом, кормили и поили прямо на этом диване, ублажали всячески. Но Каринка нечаянно разлила на меня бокал пива, и мне пришлось идти домой. На этой открытке теплое гнездышко, ее заботливые крылья, укрывшие меня от всех тревог. Время шло, если можно так выразиться, открытки накапливались и, наконец, сложились в единую картину. Не хватало лишь самой важной детали.
       Пятого февраля. Это случилось пятого февраля. Я снова пришла к ней. На этот раз никто на меня ничего не разлил. Мое пространство тщательно оберегалось. Так же тщательно готовилось ложе, а как его назвать иначе, ложе любви. Как бы ничего не значащее предложение принятия ванны…. Как бы совсем не нужные рассказы о том, почему она никогда не целуется в губы…. И  вот  мы вдвоем, рядышком, никто нам не мешает. Но куда девались мои страстные порывы. Мы лежим, затаившись друг от друга. Я уже подумываю о капитуляции, но природная настырность не дает мне просто так сдаться. Я начинаю ласкать ее, но она не отвечает на ласки, она просто говорит «нет». Нет? Я не верю своим ушам. Нет? Первым моим порывом было соскочить и уехать домой. Но моя дочь  спала  в этой же квартире, оставить ее я не могла, будить тоже не посчитала возможным. Единственное, что мне пришло в голову, это отвернуться, горько  пожалев о …себе? Ничего больше не приходило в голову. Вдруг я почувствовала ее пальцы. Они мягко пробежались по моей спине, по шее. Ее руки обняли меня, опустились на грудь. Пальцы ее были легки как мотыльки. Они кружили над моими сосками, ласкали меня. Губы ее коснулись моей шеи. Все это было похоже на нереальный чарующий сон. Но я еще не хотела поворачиваться. Мне хотелось проучить ее. Она не останавливалась. Мммм… что бы я только не отдала, чтобы вернуть эти минуты нежности и счастья. Она все ласкала и ласкала мою грудь, целовала и целовала мои плечи, и я не выдержала. Я повернулась к ней. Страсть снова захлестнула нас волной объятий, судорожных и неистовых.  Она уже не сопротивлялась. Она ждала. И, когда я проложила пальцами путь вниз, к влажному и так откровенно желающему  моих ласк местечку, и,  когда я, наконец, коснулась его, сыграв внутри него трель, как когда-то на клавишах пианино,  она вздохнула, замерла на мгновение, затем отпрянула от меня. Но тут же прижалась снова. О, я могу сказать только одно, я так же быстро дошла до вершины, едва она коснулась меня. «Давай спать, ведь завтра на работу», - пробормотала она, развернула меня, укрыла собой. «Пазлы». Мне послышалось это? Она была права. Мы, как пазлы, сошлись в кусочке бытия, а, если сказать еще поэтичней, в  небесных глубинах мироздания. Вот так, не больше, не меньше.
    Спать. Хм, что значило спать! Я не могла оторваться от нее, от ее кожи, от ее запаха, от ее тела. Я ласкала  и ласкала  ее изгибы до самого утра, да она и не дала мне спать. Как только я приостановилась, сразу услышала: «Ты спишь? А я? Что теперь буду делать я?» На этот раз я не торопилась, пальцы мои никуда не спешили, они играли мелодию любви под стоны ее прекрасного голоса. Я бы сказала, это был вальс, не венский, нет, скорее, это был вальс утренних грез. За окном светало, она смотрела на меня, в ее взгляде было нечто, напоминающее призыв кельтской колдуньи. «Ну что, прочитала книгу?» - спросила я. «Даже еще не открывала». Всю ночь колдунья читала свою магическую книгу, мою она оставила на потом. А может она хотела соединить листы наших книг, переписать Книгу Судеб. А может быть по странной прихоти судьбы данное друг другу обещание уже начало писать пролог к новой книге, которую нам  предстояло прочитать вдвоем.
     Давно я не припомню  дня, когда я бы чувствовала себя такой счастливой. Недаром мудрецы говорят: «всегда будь в состоянии внутреннего равновесия, не раскачивай маятник». Я знала об этом  и вообщем-то жила по этому правилу. Но тут эмоции не просто захлестнули все правила и остатки разума, они зашкалили запредельно. Я и не знала, что я до такой степени эмоциональна. Итак, я пребывала в эйфории. Вечером во дворец пришла она и… ушла к Катьке…рисовать. Качели стремительно понеслись в обратную сторону, эйфория сменилась недоумением и горечью. Хорошее слово – недоумение. Оно ясно характеризует недостаток ума. Я заглянула в Катькин кабинет, она сидела на задней парте и что-то рисовала. Мне бы всмотреться в ее глаза, в ее выражение лица. Так нет же. Обида снежным комом накатывалась в груди. Я подошла. На листке бумаги акварелью было нарисовано море, а в море корабль… с алыми парусами. Мне бы замереть в этот миг, почувствовать ее радость, ее надежду. Понять, что она хотела  сказать своим рисунком. Так нет же, я себя ставила во главу угла, я не оставляла ей права быть не со мной. И я сказала что-то насмешливо-ироническое. Она взглянула на меня, просто взглянула. Миг, и ее пальцы скомкали листок бумаги. И не стало моря, корабля, алых парусов. Вот тогда бы мне понять, что это пик, что мы так стремительно достигли вершины наших отношений, что сами этого не заметили. С этой секунды маятник медленно, но неумолимо двинулся в обратную сторону. У меня в свою, у нее в свою. Мы еще могли бы остановить падение, если бы каждая из нас  так сильно не любила себя. Кто же мог знать об этом тогда, три с половиной  года назад. Мы распрощались возле ее дома, я, взяв Катьку под  руку, небрежно сказала: «Иди, спи». И, увидев, как обида всплеснулась в ее глазах, почувствовала себя отомщенной.
    Следующим днем была пятница, правда не тринадцатое, но чувствовала я себя так, будто все темные силы кружились возле меня, подталкивая к необъяснимым непредсказуемым поступкам. Честно сказать, я совсем не понимала, что мне теперь делать и что предпринять. Хоровод мыслей в принципе  выражался одной фразой: «И это всё?» Этот хоровод кружился и кружился до самого вечера, пока не отворилась дверь. Она заглянула, и я внутренне ахнула от ее красоты. Да, умела она себя преподнести, когда хотела: макияж, прическа и все такое. Кролик поскакал к своему удаву, то бишь я, как на крыльях пролетела несколько метров, разделявшие нас, заглянула в ее зеленые глаза и услышала: «Зашла на минутку, поздороваться, вечером уезжаем с Каринкой в Р…, хочу повидать маму». Я же услышала в этой фразе: «Ты теряешь меня». И тут же отчетливо поняла, что не желаю этого. Я поглубже зарылась в ее дубленку и…предложила поехать на следующий день. Да, все-таки от страсти я изрядно поглупела, совершенно перестала связывать воедино слова, поступки и мысли. Надо заметить, ничего в эту ночь у нас не получилось, ни я, ни она не достигли своих вершин, видимо, перегорели, как перегорают новогодние лампочки, не выдержав высокого напряжения долгого праздника. В ее глазах я прочитала усталость, смешанную со страхом и какой-то безнадежностью. Я сказала ей: «Эта ночь ничего не значит, все еще впереди, поверь мне». Мне показалось, она  успокоилась, или я успокаивала сама себя?  Ведь  я искренне считала, что Бог подарил мне ту, с которой я могла вернуться к своим истокам, вспомнить, кто я, с чем родилась и как должна продолжать свой путь. С ней было все естественно, как будто она  действительно была моей второй половинкой. С ней я обрела себя, а это было так сладко. В ее планы разлука со мной, как оказалось позже, тоже не входила.
    Февраль промелькнул под знаком вожделения. Мы изучали друг друга. Только я изучала ее тело, а она мою душу. В прошлом я изучила множество душ, а она множество тел, пришло время поменять приоритеты. Честно скажу, я не лезла к ней в душу, не вглядывалась, мне нужно было ее тело, упругое, восхитительное, с нежной бархатистой кожей. Что нужно было ей? Сейчас-то я знаю, а тогда… она провоцировала меня на какие-то странные поступки. Я все принимала за чистую монету, в глубине души удивляясь, поражаясь нелогичности ее слов и поступков. Она, видимо тоже удивлялась, что я не вписываюсь в ее схемы. Все было просто. Мы были очень разные.
Судья: признаете ли вы, что нарушили вселенский закон единения мужского и женского начал?
Обвиняемая: признаю.
Судья: признаете ли вы, что неоднократно изменяли своему мужу, а значит, и своей семье с вышеупомянутой особой, что противоречит нормам общечеловеческой морали?
Обвиняемая: признаю.
Судья: признаете ли вы, что нарушили седьмую заповедь Нового Завета о прелюбодеянии?
Обвиняемая: признаю.

+3

29

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Глава 4. Весна.

Март 2009 год.
 
     Дети были счастливы. Я имею в виду моих учеников, которые приходили ко мне на уроки в дни после ночи, проведенной  с ней. В приливе вдохновения я устраивала для них такие уроки, что с трудом выпроваживала своих детенышей  после звонка. Вдохновение вообще не покидало меня этой весной. Я стремительно, как и весна с ее бурными ручьями, ворвалась в эту маленькую семью, внося в ее атмосферу совсем другие нотки и акварели. Я понимала, что их жизнь во многом, если не сказать, кардинально, отличается от жизни моей семьи. Они жили, мягко говоря, не очень благополучно. Ее рассказы об отце ребенка, его изменах, о бесконечных пьянках, скандалах и драках, об отъезде матери, о предательстве сестры, о низкой зарплате из-за отсутствия категории, о…. Всех  о… было не перечислить. И я, призвав на помощь свой легион, состоявший из самоотверженности и самой себя, не задаваясь вопросом о причинно-следственных связях, отважно ринулась помогать. Я не могла допустить, чтобы моя любимая женщина изнуряла себя заботой о своем ребенке, и я взяла ее дочь под свое попечение. Отныне я утром увозила ее к себе на работу, и она оставалась рядом со мной до победного конца рабочего дня. Я не могла допустить, чтобы моя любимая женщина уставала от вечерних вызовов на работу, и я провела Каринку мимо платежной ведомости. Отныне ей не надо было оплачивать за обучение своей дочери в нашей студии. Я не могла допустить, чтобы моя любимая женщина старила себя хозяйственными заботами, и я готовила для нее ужин, мыла посуду, наводила порядок в квартире, заставленной множеством невообразимых ненужных вещей. Надо сказать, что я, естественно, не сложила с себя и собственных домашних обязанностей, плюс взяла часы репетиторства, чтобы баловать мою «вторую семью», как я их тогда называла. Как я все успевала тогда, для меня сейчас загадка. Видимо, Время и Любовь заключили договор, в котором мне дарованы были сверхъестественные силы и возможности. Я легко и с радостью исполняла  ее маленькие (о больших она не говорила) желания. Услышала случайно необычное танго, и оно понравилось, хотела бы посмотреть давно полюбившийся фильм? Я, никогда не прося ничего для себя, напрягала всех своих знакомых музыкантов и киноманов, и желаемые диски лежали перед ней. Захотела, чтобы ее дочь выступила  на концерте нашей студии? Одним взмахом пера, улыбаясь, я вписывала ее танец в сценарий. Нет, она ничего не просила. Слова «как бы я хотела…» и «мне очень нравится…» действовали на меня как сигнал горниста на побудке. На свой день рождения я получила от нее смску: «Волшебница заботы и добра, с твоей улыбкой расцветает вся природа. Пусть наступившая весенняя пора в душе твоей живет в любое время года. С днем рождения, ангелочек!»  Она и вправду называла меня своим ангелом, а я растворилась в ней без остатка. Или без осадка. Короче, химическая реакция  прошла на ура.   
    Вы, наверное, думаете, что я и впрямь была ангелом и делала все бескорыстно? Конечно же, нет. Недаром она, смеясь, называла меня меркантильной. Все это я делала взамен на… ее тело. Оно манило меня своими линиями, запахом, своим бесстыдством. Я не могла уснуть рядом с ней, была натянута как струна, вздрагивала и просыпалась от ее вздоха. Мои руки и губы жили сами по себе независимо от моего разума, а он, похоже, взял академический отпуск и возвращаться не торопился. Она не выдерживала моего напора, и теперь мне понятно, почему. Она уставала, так она мне говорила. Она засыпала, а я лежала без сна до утра, мучительно сдерживая в себе раздирающее меня напряжение. В последний день марта мы с ней здорово поссорились из-за этого. Вернее я обиделась на нее, молча, собрала утром Каринку и ушла на работу, не глядя на нее и не проронив ни слова. Мда, эгоистичная барышня в моем лице не могла  допустить к себе пренебрежения, именно так я тогда это воспринимала. Вечером она пришла за дочерью, я увидела две глубокие печальные складки на щеках, ее грустный взгляд. Но так просто сдаваться я не хотела. Мы расстались, я не пошла с ними дальше, села в  первый попавшийся автобус, он как назло долго стоял на остановке, словно никуда не хотел ехать, словно давал мне время подумать. Потом я ехала мимо них, идущих молча, опустив головы. И так гадко было у меня на душе, так пусто, так мерзко одиноко. Короче, через две остановки я вышла, долетела  до их дома с намерением встретить их возле подъезда и принялась ждать. Их долго не было, я основательно замерзла, не май месяц все-таки. Уже не знала, на что решиться, как пришла смс. От нее. «Я не хотела тебя обидеть. Прости». Я тут же набрала ее номер: «Между прочим, я жду вас возле вашего дома». Они мчались мне навстречу обе, как маленькие дети, раскинув руки, в надежде и полной уверенности, что их поймают. Мы долго сидели с ней на ее кухне, обнявшись, глядя друг другу в глаза, прикасаясь кончиками пальцев и губ. Я не осталась у нее тем вечером, хотя она очень просила об этом. Не осталась, потому что у нее не работал телефон, а мне надо было срочно сделать несколько звонков, касающихся своей работы. Я не осталась, я выбрала работу, а не ее.

+2

30

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Апрель 2009.
     
      Она отремонтировала свой старый телефон,  но что-то стало иначе. Я не чувствовала в ней страстных откликов как раньше. Ей перестали нравиться мои пальцы. Не там. Не так….  «Ты не даешь мне проявить инициативу», - как-то упрекнула она меня. Но она всегда медлила, чего-то выжидала. А я в то время еще не научилась ждать. Все оставалось по-прежнему. Она также с благодарностью  принимала мою помощь, также не хотела, чтобы я уходила по вечерам, но  ночью…. Она уже не возбуждалась как прежде. И вправду уставала? Или ей уже все это поднадоело? Я особо и не задумывалась над этим. Просто чувствовала смутную тревогу. Чувствовала, но сдаваться не собиралась. Раз мои пальцы, привыкшие слишком быстро играть этюды, ее не устраивали, то, может быть ей понравится…. Я не строила никаких планов. Просто той ночью я, как обычно, начала целовать ее, шейку, спинку, все ниже и ниже. И еще немного ниже…. Она порывисто повернулась, но я уже была там, где так нежно трепетала маленькая жилка. Она замерла, а я принялась исследовать каждый кусочек ее заветного местечка. О, языком это было делать куда приятней. Мой язык превосходно ощущал те мельчайшие складочки, впадинки и вершинки, которые не подвластны были моим пальцам. Я прямо оторваться не  могла от нее, как в пустыне не могут оторваться от долгожданного источника. По ее прерывистому дыханию, по вздохам, по этим низким чарующим звукам, что она издавала, я понимала, что ей это безумно нравилось. Она  доходила и доходила до своих небесных вершин. Я  и не подозревала о наличии  у нее таких способностей. Оказывается, я еще многое не знала о ней, и это радовало меня.  «Где ты этому научилась?» - спросила она меня, когда я оказалась наверху, чтобы заглянуть в ее глаза. Я удивилась ее вопросу: «Этому нельзя научиться, это или есть в человеке, или нет. Ну, давай последний раз». И услышала: «Предпоследний!» Слава Богу, я нашла, то, что ей было нужно. Это была первая ночь, когда я, наконец, уснула рядом с ней.
      В один из вечеров мы обсуждали тему школы. Да что там говорить, тема о том, какую школу выбрать для наших детей, обсуждалась уже не раз. Для меня-то вопросов не было. Младшая пойдет учиться в ту же гимназию, которую заканчивает старшая. Мне это было удобно и по территориальному признаку, школа эта находилась недалеко от моей работы, и дочка сама могла после занятий приезжать во дворец. С. и слышать не хотела про гимназию. Когда-то она сама в ней училась, и это было по ее словам одним из самых печальных воспоминаний детства.
- Ненавижу эту школу, - говорила она, - и никогда не отдам туда своего ребенка.
- А как ты ее будешь забирать из школы в обед? – резонно возражала я.
Она отмалчивалась. Я же видела, что ее дочь – это единственный мостик, который связывает нас вместе. И, пока я буду рядом с ее ребенком, я буду рядом с ней.
- Давай отдадим детей в гимназию, я смогу забирать их к себе, и они спокойно будут учить уроки, ходить на свои кружки, а вечером я буду привозить Каринку домой.
Она долго смотрела на меня, потом сказала: «Ты боишься, что если Каринка будет учиться в другой школе, мы не сможем общаться?» Я кивнула, причем, видимо,  с самым разнесчастным видом. Она опять одарила меня долгим пристальным взглядом.
- Когда-нибудь ты пожалеешь об этом. Она не такая хорошая, как тебе кажется, она гораздо хуже.
Слушать такое было странно, но не страннее, чем все, что происходило со мною в эти месяцы, поэтому я просто предпочла не поверить ей.
         Короче, в один из прекрасных дней я отвела свою дочь на собеседование в ту самую пресловутую школу, и на тестировании  она показала высший уровень. А Карина… ее документы я просто отнесла в эту же самую школу. И поскольку имя мое этой школе было хорошо известно, ее записали в первый класс без тестирования. Свету такой оборот дела вполне устраивал. Меня тоже.
     И только одно настораживало меня. Светкины слова и поступки расходились на сто восемьдесят градусов. При этом она весело поглядывала на меня, как бы призывая включиться в какую-то неведомую мне ранее игру.
    И еще мне не нравилось, что Катька становилась все мрачнее.
- Разве ты не видишь, что она все время провоцирует тебя, - спросила она однажды.
И впрямь, каждый вечер, уходя с работы, мы собирались втроем: я, Светка и Катька. И тогда Светка говорила мне нечто такое, на что я обижалась, забирала детей и уходила вперед. Так мы и шли, как правило, всю дорогу: я с детьми впереди, К. со С. позади нас. Затем я, чтобы уже не слышать этого нечто, сама уходила с детьми вперед, придумывала им всяческие развлечения, играла с ними в прятки и догонялки. Но Катькины слова были для меня откровением. Провоцировала! Но зачем?
- Не думаю, что ты права, - сказала я Катьке. – Света каждый день повторяет, какая ты красивая.
- Говорю же тебе, - ощетинилась Катька, - она хочет нас поссорить.
Поссорить? Но зачем? Да, пожалуй, до классических вопросов «кто виноват?» и «что делать?» я в то время еще не дошла. Вопрос «зачем?» стал ключевым в моем сознании. Из всех объяснений в голову приходило только одно: она не хочет меня ни с кем делить. И это объяснение меня полностью устраивало.

+3

31

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Май 2009.   
   
      Пора рассказать немного о Карине. Я полюбила ребенка своей любимой женщины, она стала для меня собственной дочерью. Видел Бог, я заботилась о ней больше, чем ее родная мать, ведь она была постоянно со мной. Коллеги мои сначала недоумевали, потом привыкли, многие вообще стали считать ее моим ребенком. Она так распахнула свою душу, словно никогда не видела добрых отношений. Она полюбила меня, присвоив меня себе. Это казалось по-детски трогательно. Казалось поначалу.  Я видела, что взаимопонимания с матерью у нее нет. Шестилетняя дочь воспринимала мать, как подружку, а та сама вела себя по отношению к своей дочери несуразно: то  выбрасывала ее неубранные игрушки в форточку, то набрасывалась на нее с дикими поцелуями, причем в самые неподходящие для девочки такого возраста места, то опекала ее излишне, не разрешая гулять в собственном дворе, то вообще не обращала на нее внимания, просто заснув вечером. А девочка была предоставлена самой себе, чем она занималась в эти поздние  часы, я узнала только потом. А пока… пока она доверчиво глядела на меня, залезала на колени, обнимала своими ручонками, целовала, и не хотела делить меня со своей матерью, вот так. Я посмеивалась над этим. Мертвого штиля в ее глазах я больше не видела. Я видела ребенка, обделенного судьбой, для которого обычный поход в детский развлекательный центр был целым событием. Ребенка, который не умел играть с другими детьми, да и где она могла этому научиться. Ребенка, для которого внезапно раскрылись двери в неведомый ранее мир. И, знаете, что она сделала первым делом? Перестала слушаться свою мать, зато с превеликим удовольствием выполняла мои просьбы. И Свету это не радовало. Меня же не радовало, что Каринка с согласия и даже негласного поощрения своей матери залезает в нашу постель, трогает и пытается целовать мою грудь. Мне это совсем не нравилось. Я не могла и не желала находиться с ребенком в постели, которую я делю с ее матерью. Я  всячески пресекала Каринкины действия  и видела, что Свету это заметно задевает. Я не могла ей объяснить. Она не понимала меня. Не понимала, почему для  меня это кажется отвратительным и ненормальным.
      Ближе к девятому мая С. уехала в Р. Ее девяностолетняя мать была ветераном войны, и, конечно, не поздравить ее было нельзя. Я проводила их, посадила на автобус. О сколько раз (даже не помню сколько) я провожала их, сажала на этот ненавистный мне автобус, смотрела вслед, а затем с тяжелым сердцем ехала домой или на работу, куда придется. Но ладно, я проводила их на этот раз, помахала рукой, и они исчезли. Причем исчезли в прямом смысле этого слова. Ни одиннадцатого, ни двенадцатого они не приехали. Ладно, Каринке можно было пропустить занятия, но Светка-то должна была идти на работу. Я ничего не понимала. Сотовый был отключен. Адреса и телефона ее родственников я не знала. Несколько дней я маялась, не зная, что предпринять. Вдруг как-то во время занятий раздался звонок. Номер мне был не знаком.
- Алло
- А., это я. У меня закончились единицы, заправить их здесь негде. Меня не пропускают на границе, потому что я не зарегистрировалась. Звоню с домашнего сестры.
И все. Гудки. Я в полной прострации. Что делать, не знаю. Понимаю теперь, почему сама не могу ей позвонить. Там, в другой стране, она не может пополнить баланс, но здесь я смогу это сделать. Бегу в офисный центр, уточняю, дойдут ли единицы, если человек находится в другой стране, закидываю. Минут через пять раздается звонок. И ее довольный голос: «Это ты закинула мне единички?»
Проходит еще несколько дней. Я исправно закидываю деньги на ее телефон, но не могу понять, каким образом она пытается пересечь границу. Все, что рассказывает она, больше похоже на сказки для пациентов ее больницы. Мне и не до этого. Я опять погрузилась в ожидание, как тогда, зимой. Но это другое ожидание. Я не просто безумно скучаю, я погибаю без ее рук, губ, прикосновений. Катька смотрит на меня, как на тяжелобольную, когда я помогаю ей оформлять ее очередную выставку. Смотрит, вздыхает себе под нос, молчит и снова вздыхает.
      Семнадцатое мая – Ее день рождения. Уныло отправляю ей смс с поздравлением. И тут же звонок. Она. Уже в городе. Ничего не могу понять. Когда? Она смеется. Я счастлива. Договариваемся о встрече. Бегу. Лечу. Небо снова прозрачно, в душе играет  маленький оркестр, в голове – естественно ветер. И вот я у нее дома. Ждать уже не могу, просто опрокидываю ее в кресло и отправляюсь в упоительное путешествие. И, когда она, дойдя до вершины, поднимает на меня полные зеленого тумана глаза, говорю ей, улыбаясь: «С днем рождения, Светочка». На что она мне отвечает: «Теперь я точно знаю, не бывает бывших наркоманов. Ты – мой наркотик». Мы не могли оторваться друг от друга. Это было не просто единение тел или душ. Это было Со-Единение двух женщин, которые чувствовали и любили друг друга.
     В конце мая у меня всегда много работы: выпускной  концерт, родительские собрания, отчеты, выступление на педсовете и масса других дел, завершающих учебный год. Я написала сценарий для концерта. Нетрудно догадаться, что весь концерт пронизывала тема любви. Это был такой концерт, на который сбежались все сотрудники нашего дворца. В довольно-таки большом зале на триста с лишним мест негде было сидеть. Люди сидели на ступенях, толпились сзади. Я, вдохновляя ребятишек и своих коллег, священнодействовала с микрофоном в руке, а из зала на меня глядела она, и Любовь вела меня по этой сцене. После она сказала, что смотрела только на мою грудь.

+3

32

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Глава 5. Лето.

Июнь 2009.
     
     Мои коллеги ушли в отпуск, а я продолжала работать. Страждущих обучаться не уменьшалось, но этим летом такое положение вещей мне было на руку. У нас во дворце летом функционирует лагерь с дневным пребыванием. Вот туда-то я взяла путевки моей дочери и Карине. Они попали, разумеется, в один отряд. И тут  я начала замечать странности.   Девочки не желали дружить, они были слишком разные. Моя дочь – веселый разумный человечек, впитавший в себя с молоком общечеловеческие ценности. Какой еще можно быть в династийной семье педагогов. Карина – бесшабашное упрямое существо, нисколько не обусловленное, как я однажды выразилась, воспитанием. Они не могли найти общего языка. Честно говоря, Каринка ни с кем не могла найти общего языка. Она играла только по своим правилам, желала командовать детьми, а те, естественно, уклонялись от общения с ней. Я наблюдала за всем этим, видела, как Карина льнет к тем детям, с которыми играет моя дочь. Может быть, ей казалось, что раз они играют с моей дочкой, то будут играть и с ней, может, прикрывалась ею, как щитом. Действия и мотивы любого другого ребенка я могла бы объяснить и охарактеризовать в два счета. Но эти мать и дочь по-прежнему оставались для меня загадкой.  Маугли  в  мире людей – вот характеристика поведения этой девочки. Помню, был конкурс «Мисс – Лето», в котором принимали участие и наши девочки. Они, естественно, были слишком малы, чтобы победить в лагерном конкурсе. Но Света с упреком спросила: «Что же ты не посодействовала победе кого-нибудь из них?»
- Кого именно? – спросила я. – Да и зачем? Чтобы они возненавидели друг друга?
С. не поняла меня, я видела это по ее глазам, она не видела никакой проблемы в их отношениях. Но она и не проводила с ними так много времени, как я, ей вообще не интересна была эта тема. А вот меня это здорово волновало. Я старалась примирить  их, покупала им сладости, игрушки, одежду, везде водила. Карина  принимала это как должное, без тени сомнения. Но моя дочь всем своим маленьким видом выражала полное неодобрение. Однажды она мне так и сказала: «Почему ты все покупаешь Карине, пусть ей покупает тетя Света, она же ее мама, а ты – моя». Что я могла ей ответить? Как могла, я попыталась разрядить обстановку, но напряженность в отношениях не ушла.
     К тому времени я начала уставать от С. провокаций. Как-то я сказала ей: «Света, зачем ты мне все это говоришь? Я ведь все понимаю, просто молчу, не хочу тебя обижать». Она странно взглянула на меня: «Да? Понимаешь?» Мне показалось, что она устыдилась. По крайней мере, больше от нее подобной чепухи я не слышала.
    Так случилось, что в июне же мои дочери уехали на конкурс  в другой город. Конечно же, я воспользовалась моментом, чтобы переселиться хоть на несколько дней к своей второй семье. И вот первая, вторая, третья ночь… С. спит как младенец и на все мои предложения отвечает одним: «Я хочу спать». Я же спать не могу, внутри меня пожар. Пожар такой, что больно в груди. Не могу находиться рядом с ней. Ушла на кухню. Если бы замок на их двери был английским, тихо собралась бы и исчезла. А так я узница в клетке собственных чувств и желаний. До шести утра я промаялась, потом пришла к ней.
- С., зачем  ты так поступаешь?
- Не мешай, я хочу спать, ты лишаешь меня покоя.
И тут со мной случилась, вам придется поверить мне на слово, первая в жизни истерика.
- Я – идиотка! – кричала я, уже вообще не заботясь о ее покое. – Я  идиотка. Ты пользуешься мной. Какая же я идиотка. Теперь я уже не нужна тебе. Ты считаешь меня идиоткой, все время повторяешь, какая Катька красивая. Хочешь нас поссорить? Ничего у тебя не выйдет!
В этот момент посередине своего страстного монолога я опять поймала ее внимательный настороженный взгляд. Но меня уже было не остановить. По видимому, слово «идиотка» стало неотъемлемой частью этого злосчастного  утра, как бурные аплодисменты на партийных съездах.  Я рыдала так, что С. испугалась. Она начала обнимать и целовать меня, успокаивать, по-моему, даже попыталась заняться со мной сексом, но какой к черту секс. Кому он нужен был в те минуты.
- Оплакиваешь утраченные иллюзии? – спросила она. И я опять, в который раз за это утро, почувствовала себя, в отличие от Бальзака, идиоткой. Что мне было делать, я не знала. Поразившись своему внезапному психозу, я проспала полдня, а когда проснулась, услышала Каринкин голос: «Мама, не обижай А.К.»
      За этот год я много раз повторяла Катьке, что С. мне послал Бог. Она просто смотрела на меня,  не возражая. Катька вообще не возражала мне, терпела мои перепады настроения, мои бесконечные разговоры о С., мою торопливость в обращении с ней. Она всегда старалась помочь мне, но я отвергала ее помощь.  Я сама хотела быть самой нужной и незаменимой для С. На какие-то выходные они, как обычно, уехали в Р., вернуться должны были в понедельник рано утром. А ночью мне приснился странный сон: я иду по незнакомой, размытой грязью проселочной дороге, почему-то в черной шубе под дождем, и ищу ее, Светку. Вдруг я  попадаю в страшное затопленное место. Идти дальше некуда, вокруг мертвые сухие деревья, белая, как молоко, вода, вдали призрачный островок, на котором какие-то тела. Я кричу ее имя, но тела неподвижны. Я вглядываюсь, хочу подой ти к ним, но вода не пускает меня, очертания тел исчезают и…всплывают рядом со мной.  Я в страхе ищу выход, бегу по какой-то темной тропинке и …просыпаюсь. Сон был таким ясным, что я, ну не знаю, как это объяснить, не то, чтобы почувствовала, а поняла, что С.  грозит опасность. В понедельник утром они не приехали. Телефон, как всегда, не отвечал. Катька, увидев мое так сказать неспокойное состояние, встревожено спросила: «Чего ты?»  Я рассказала ей свой сон. Она заглянула в мои глаза и, прочитав в них одержимость сродни миссионерам, обращающим в христианство индейцев, предложила сходить в церковь. Эта идея не показалась мне абсурдной. Напротив, я ухватилась за нее, как утопающий за соломинку. И только в церкви (а ведь я практически никогда не посещаю это заведение), поставив свечу за здравие и попросив Господа, чтобы со С. ничего не случилось, я почувствовала облегчение. Мы с К. вышли из церкви, побрели по дороге, щурясь от солнечных лучей. Вдруг мой телефон зазвонил.
- А., это я. Представляешь, мы сейчас чуть не попали в аварию. Лопнуло колесо, хорошо, что водитель перед этим притормозил из-за выбежавшей на дорогу собаки. Если бы колесо лопнуло, когда он несся на полной скорости, я не знаю, чем бы это могло закончиться. Мы все очень напугались…
      Я слушала ее, молчала. Мне не надо было объяснять, как все это могло закончиться. Даже сейчас я, не веря ни в какую мистику, знаю, что ни мой сон, ни мои действия в тот отрезок времени, ни наша встреча в этой жизни  не были случайностью.

+9

33

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Июль 2009.

      Она выжигала меня…. Выжигала…. И где-то, бредя по выжженному пути, я потеряла себя. Потеряла свою смешливость  и свое чувство юмора, свойственную мне раньше легкость и жизнерадостность. Честно скажу, временами мне не хотелось жить. Я не понимала себя. Почему мне так больно, ведь все вроде бы хорошо. Все хорошо…. Но почему так болит в груди, как будто обуглившиеся ветки вонзаются в душу и не дают дышать. Я стала ненавидеть себя за свою слабость, за неумение уйти. Мы опять  поссорились. Из-за меня. Я ушла с намерением больше никогда не возвращаться. И что же? Меня хватило лишь на три дня. Конечно, это был рекорд по сравнению с прошлыми поражениями. Целых три дня! Всего три дня я смогла просуществовать без нее. Просуществовать. И только. А потом ноги понесли меня к ее дому. Именно понесли. Вот как будто я была куклой на веревочке. Голова мне говорила, что я полная дура, душа изнутри пылала жарким пламенем, но ноги…. Ноги жили своей жизнью, они не слушались меня в прямом смысле этого слова, они шли к ней. Я оправдывала себя двумя  фразами: «Я хочу!» и «Что мне мешает?» Она встретила меня фразой из песни: «Глазам не верю, неужели, в самом деле…» И я поняла, что снова проиграла. Они обе, и мать и дочь, обрадовались мне, я видела это. Пытались угодить мне, предлагая то аромат чая, то плетение фраз. Они хотели, чтобы я осталась. Ну, конечно же, я осталась, ведь я и пришла сюда, чтобы остаться, чего лукавить. Обугленные ветки перестали царапать душу, когда она легла со мной рядом, притихла, боясь повернуться, не зная, как вести себя дальше, в неловкой позе. А мои руки сами потянулись к ней и, как только я коснулась ее груди, она порывисто прижалась ко мне, облегченно вздохнув. Это была ночь-гроза, капли которой обильно поливали мою выжженную душу. Эта живительная влага превращала пустыню безнадежности в райский сад блаженства.  Блаженства….
       Я решила бежать. От нее или от себя, кто знает. Просто так. Бежать. Подвернулись путевки на море. И я с Катькой, с Людмилой и всеми нашими детьми уехали на турбазу в самую глубину гор. Десять дней. Горы. Море. Солнце. Песок. Яхта с Людмилиным одноклассником. Чего еще желать? Я желала только одного: быть рядом с ней. Людмила удивленно приподнимала брови, Катька вообще находилась в подавленном состоянии. Они ожидали от меня, ну если не веселья, то хотя бы приподнятого настроения. Я ничего не могла с собой поделать. Каждый день я уходила в горы, и, когда я, напоминая самой себе горную козу, скакала по горам, мне становилось легче. Слава богу, сотовая связь была. Она сердилась на меня за мой отъезд, укоряла, выговаривала, что я могу переломать себе ноги…. До меня не доходил смысл ее слов, я слышала просто музыку, ее соскучившуюся по мне музыку. Странное дело, думая о ней,  я не могла представить ее рядом со мной здесь, на этих камнях, поросших можжевельником, на этом теплом песке, где мы, блестящие от крема, валялись в хаотичном порядке. Я не могла представить ее играющей со мной в бадминтон, сидящей рядом на катамаране…. Она не вписывалась в эту незатейливую жизнь. Грациозная нервная Катька вписывалась, безмятежная Людмила, раскатывающая колобком по пляжу, вписывалась, а она нет. Все, на что у меня хватало воображения, так это постель в ее квартире, как будто бы мы не имели права существовать вместе где-нибудь еще.
      Мы вернулись. Я приехала к ней. Она не выказала радости при виде меня. Напротив, я привезла ей головную боль. В прямом смысле этого слова. Давление, довольно высокое, держалось несколько дней. Таблетки не помогали. Детские голоса раздражали. Это была какая-то мрачно-унылая депрессия, перемежавшаяся слезами и подозрениями, которая затягивалась и затягивалась…. Потом она перестала разговаривать, стонала, не отвечая на мои вопросы, отказываясь от еды и лекарств. И только когда я пригрозила, что вызову скорую помощь, она согласилась на укол. Надо было видеть, как она боялась этого укола, как бегала от меня по комнате, как потом удивленно-недоверчиво спросила: «И это все?» Все это было бы забавно, но лекарство опять не помогло. Второй укол. Она уже не сопротивлялась. Наступила ночь. Дети уснули, она тоже вроде бы спала. Я боялась. Боялась уснуть. Ждала, ждала и… проснулась от того, что она гладила меня по руке: «Мне хорошо, мне уже хорошо. Ты снова спасла меня. Только больше не уезжай». Естественно, расставаться  с ней я больше не хотела.
      Утром она сказала мне: «Ты спала в такой удивительной позе, как ангелочек… мой ангелочек». Остаток июля прошел в полной идиллии. Дети учились кататься на роликах, мы учились жить. Жить вместе. Как-то она сказала: «А помнишь, ты не приняла Каринку в вашу студию?» Не приняла??? И она рассказала мне, что годом раньше, зимой, она хотела записать Каринку к нам. Тогда еще руководителем студии была не я, но, тем не менее, почти все организационные вопросы приходилось решать именно мне. Наша добрейшая заведующая уже грезила о пенсии и полностью доверяла моему чутью  и деловому подходу. По С. словам выходило, что, когда она пришла к заведующей с просьбой записать свою дочь в студию, та сказала: «Пойдемте к нашему основнику».
- Когда мы зашли в твой кабинет, ты посмотрела на меня таким взглядом, что я сразу поняла – такая не возьмет. Упрашивай, не упрашивай – бесполезно. Ты сказала, что не стоит все это затевать в середине учебного года, что лучше прийти в начале следующего. Вот поэтому я записалась в ваш журнал пять раз. Я очень боялась не попасть.
     Я с изумлением слушала весь этот рассказ, с усилием вспоминая, когда это я могла их не принять. И никак не могла вспомнить. Через несколько дней мое подсознание вернуло мне картинку: я веду урок, открывается дверь (а я терпеть не могу, когда мне мешают вести урок), заходит наша заведующая, а за ней дама в дубленке (а я терпеть не могу, когда в мой кабинет входят в верхней одежде).
- А.К., вот, к нам пришли записываться, елейным голоском проговорила заведующая.
Досадуя на нее в глубине  души за то, что прерывает мой урок, за то, что мне приходится выполнять ее функции, я взглянула на даму. Она не понравилась мне. Стояла с потерянным видом, что-то мямлила несуразное. Она показалась мне какой-то несобранной, легкомысленной. Не понравилась мне эта мамаша и все тут. Я ясно видела, что толку не будет, ни от учебы , ни от ребенка. И я отказала ей. Посоветовала прийти на следующий год. Посоветовала и напрочь забыла про нее.
       Когда я это все вдруг вспомнила, удивлению моему не было предела, я смеялась над своим первым впечатлением. И отгоняла от себя вдруг подкравшуюся тихую мысль о том, что первое впечатление оказывается обычно самым верным. В тот момент я снова изменила себе: своему здравому смыслу, своему чутью и интуиции.

+6

34

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Август 2009.

     Фотографии…. Она вытащила свои старые фотографии. Вернее, я попросила ее об этом. Какая она была, какие были ее родители, мне хотелось знать все. И вот я лежу на диване, усыпанная фотографиями разных лет, она мостится рядом, отвечает на мои вопросы, и непонятно, доставляет это ей удовольствие или нет. Она пытается подсунуть мне фотографии, где она, по ее словам, еще стройная, или с окрашенными в другой цвет волосами, или в кругу каких-то подвыпивших подружек. То есть фотографии не очень далекой давности. Меня же интересует другое: ее детство и ее родители. И вот я вижу маленькую пухлую девочку на стульчике, раньше всех фотографировали на стульчиках.  Девочка не улыбается. Она смотрит в объектив, на щеке спуталась кудряшка, и не улыбается. Ни на одной фотографии. Их, кстати, и не очень много. Потом ее родители. Фронтовые фотографии матери и отца. Мать и отец на море, а с ними ее старшая сестра. Отдельно мать с ее старшей  сестрой. Отдельно отец с ее старшей сестрой. Много фотографий, очень много. И все в очень далеком прошлом. Но где же мать с ней? Где отец с ней? Где она вместе с матерью и отцом? Я спросила. Она пожала плечами, перевела разговор на другие фотографии, более поздние. Но там уже вообще нет семейных фотографий, как будто нет семьи. Я знала, что ее родители познакомились на фронте, что у отца уже в то время  была семья и дети. С. была поздним ребенком, очень поздним, особенно по меркам того времени,  мать родила ее в сорок шесть лет. Жили скромно, в маленькой квартире, хоть и в центре города. Мать не работала, а отец  был доцентом, зав. кафедрой в медицинском институте. Должность, надо сказать, не маленькая, но  почти всю зарплату он отдавал своей бывшей семье. Что еще мне было позволено узнать? Мать водила С. в школу чуть не до десятого класса, вместе  учила с ней уроки. Мне, ездившей с шести лет самостоятельно через весь город  в музыкальную школу, слышать такое было, по крайней мере, странно. Уроки? Кто бы учил со мной уроки, никому это и в голову не приходило. И в первую очередь мне самой. Я училась на пятерки, родители и в дневнике-то не всегда расписывались. Да уж, наши детские жизни разительно отличались. Она рассказывала, что у нее было только одно красивое платье, в голосе сквозила обида. Я вспоминала, что вообще донашивала вещи своей старшей сестры, ну и что из того. Еще в школе я подкапливала деньги из обедов и завтраков (а кто этого не делал) и покупала себе  понравившуюся вещь. На эти же накопленные деньги я и маме своей умудрялась делать подарки: то кулон-часы, то еще что-то, что ей очень хотелось иметь, но не всегда себе позволялось. Для меня в моем детском мире существовали другие ценности. Каждый год мама отправляла меня летом  в какие-нибудь путешествия, родители не боялись отпустить меня в другие города и республики, а ведь мне было в мою первую туристическую поездку всего 12 лет. Отец мой поддерживал меня всегда, я чувствовала его любовь каждой клеточкой своей кожи. Благодаря своим родителям, я знала, что такое любовь. С. неохотно  вспоминала  о своем детстве. Она никуда не ездила, нигде не бывала. Школа и двор, и всегда под пристальным вниманием своей матери. Я не задавала вопросов, я собирала картинку из разрозненной мозаики ее рассказов. И только один раз я не сдержалась, когда она рассказала мне, что после школы при поступлении в медицинский институт завалила химию и целый год работала посудомойкой  на фабрике.
- Как твой отец при своей должности допустил это?
На ее лице ничего не отразилось.
- Родители  наняли мне лучших репетиторов, но я ничего не учила. На экзамене мне попался билет, которого я совершенно не знала.
Лично у  меня никогда не было репетиторов, я, учась в школе, даже о наличии таковых не подозревала.
        Кстати, о школе. Приближался  первый класс! Моя старшая дочь переходила в одиннадцатый, естественно, с младшей я как бы возвращалась в свою молодость или даже детство. Школьная форма, хотелось что-нибудь очень красивое, портфель какой-нибудь необычный, тетрадки, пенал, карандаши и ручки, все выбиралось моей младшей с трепетом и сознанием собственной важности. Я поддерживала в ней это сознание, хотела, чтобы она поняла: школа – это важно. С. тянула до последнего, она так и сказала: «Я не хочу в школу».
- Не тебе же туда идти, - возразила я. – Зачем же ты внушаешь ребенку отвращение.
- Она всё равно ничего не понимает, - отмахнулась С.
Но и ей пришлось заняться предшкольными хлопотами. Странное дело, все, что я покупала своей, вызывало протест у С.  Ей не нравилась ни школьная форма, ни все остальное. Я не понимала, почему. Предлагала купить и Каринке, она отказывала. Деньги? Тогда я еще не знала, что деньги у нее были всегда. В конце концов она купила Карине что-то невообразимое. Ощущение было, что наряжали новогоднюю елку. Ну как вам объяснить? Представьте себе полноватую девочку в бархатном сарафане, сшитом в стиле восемнадцатого века: на подоле оборки воланами в три ряда, верх в виде корсета с большим атласным бантом на груди, в гипюровой блузке с широченными рукавами, со множеством  дополнительных  кружев, в больших белых бантах, с которых ниже плеч спускались какие-то завитушки-висюльки, на ногах ажурные гольфы со шнурками с помпонами и в туфлях  с большими блестящими пряжками. Короче говоря, мне тоже не нравились ее покупки. Мы как будто играли-соревновались, отстаивая присущие нам стили. Мне – строгий  классический, ей – легкомысленно-романтический. Как-то, совершая очередные покупки,  мы встретили Каринкиного отца. С. побежала за ним, воинственно сверкая глазами, я осталась с детьми. Наблюдать. Он стоял, какой-то потрепанный, она возвышалась над ним, почти загнав его в угол, Каринка пряталась за меня, в общем, картинка та еще. А после… «ты не нужна ему», «он любит дочку своей новой жены», «я отдам тебя ему». Зачем? Какую боль она пыталась выплеснуть? Какая ненависть к этому человеку в ней жила? У меня в голове витали смутные догадки о …. Я так и не успела додумать, разгадать, она опомнилась, включила меня в свое поле зрения. Мне было жаль ее. Было жаль Каринку. Если бы я только могла облегчить ее боль. Если бы могла.
     В конце августа они снова уехали в Р..  И надо же так было случиться, что мне в этот же вечер позвонила будущая учительница моей дочери. Ничего удивительного  в этом не было. Учителя этой школы регулярно выходили на контакт со мной, то с просьбой отобрать им хороших детей, то с просьбой порекомендовать их нашим родителям, то с целью что-либо разузнать. Короче говоря, и наша О.А. позвонила мне, желая получить нужную информацию. Она зачитала мне список нашего класса. Каринки в этом списке  не было. Она не попала в класс, где должна была учиться моя дочь. В любом другом случае я подошла бы к этому вопросу философски: не попала, значит так и надо. В любом другом, но не в этом. Я была взволнована, очень взволнована. Написала С. смс: «Карина не попала в наш класс». Незамедлительно получила ответ: «Завтра приеду». В голове пронеслась приятная мысль, что Светке это все, по крайней мере, не безразлично. Старшая дочь подошла ко мне: «Мама, не переживай. Все это к лучшему. Значит так угодно Богу». Богу? Может быть. Но не угодно мне. Я сделала всего один звонок. И стала ждать. Как бы мне ни хотелось быть ближе к С., я не собиралась вообще все делать за нее. Какое-то чувство протеста занозой сидело внутри противным словом «приспособленчество». Откуда оно взялось, это слово, я и сама не знала.  Вдруг само появилось. Я отмахивалась от него, закрывалась своей пламенной любовью. Но, тем не менее, когда С. приехала и спросила меня, что ей делать, я предложила ей самой сходить в школу и уладить этот вопрос. О своем единственном звонке я умолчала. Через час она прибежала, возбужденная, недоверчиво-удивленная, и еще что-то там было в ней намешано.
- Ты представляешь, я пришла к завучу, а она, узнав фамилию, сказала, что Каринка уже зачислена в нужный мне класс по просьбе А.К. и нет причин для беспокойства.
      Она смотрела на меня по-новому, как в самом начале нашего знакомства, как-то с уважением что ли. Я тоже смотрела на нее. С  удивлением. Получается, что после всего, что я сделала для нее и ее дочери, я так мало стою в ее глазах, и лишь подчеркнуто-уважительное выполнение моей просьбы завучем гимназии повысило меня в ее ранговых ступенях. Эту мысль я старательно задвинула куда-то в глубину себя, туда, где уже хранились мои бессонные истерики, ее глупые провокации, мелкие обманы и… что-то еще, чего я в то время не могла понять. Единственное, что я отчетливо понимала, что хочу ее. Хочу ласкать ее тело, целовать ее и доводить до вершин блаженства, слушать ее низкие чарующие стоны и просьбы: «Еще… еще…». Она говорила мне, что на работе все стали замечать в ней изменения. Стали спрашивать: «У тебя кто-то есть?» Она говорила, что после ночей, проведенных вместе, она чувствует себя так уверенно, что посматривает на других с превосходством. Я не понимала, причем тут уверенность и превосходство, я просто радовалась, что ей хорошо со мной. Просто радовалась.

+6

35

В последнее время захожу на форум только, чтобы прочитать продолжение Вашей истории. Спасибо!

+1

36

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Глава 6. Еще одна осень.

Сентябрь  2009.

  Листья. Разноцветные листья. Они не кружились неслышно, не шуршали под ногами. Они вихрем носились по городу, внося сумятицу и суматоху в мою жизнь, которая  трещала по швам, сшитая когда-то наспех и не очень умело. Муж уезжал в другой город, в другую страну. Уезжал навсегда. В тот же город на следующий год, окончив школу, должна была уехать наша старшая дочь. Это был не то, чтобы разрыв. Это был, скорее, тайм-аут, разводиться ни я, ни муж не собирались. Отношения наши из простых и легких на протяжении двадцати лет вдруг превратились в непосильный груз. Все развернулось-совпало еще зимой: его беспочвенная ревность к совершенно чужому для меня человеку, его попытки самоутвердиться за мой счет и… Света. Может быть, это развязался какой-то кармический узел? Не знаю. Но сейчас, рассматривая тот год чуть ли не под микроскопом, я ясно вижу, что по-другому быть не могло. В нашей семье назревал кризис, который должен был, наконец-то облечься в какую-либо форму. Выход нашелся в виде… выхода или выезда из дома, как ни банально это звучит. Муж уезжал, я снова наспех латала прорехи в дырах наших отношений, чтобы сохранить детям отца. В качестве мужа я уже представить его не могла. Он собирался в дорогу, доделывал какие-то дела, проводил время с детьми и приезжал за мной на работу. Я не сопротивлялась. Только в машину кроме меня и дочки садилась и Каринка, которую мы довозили до дома. Он стискивал челюсти  и молчал. Ему было нелегко. Он уезжал в неизвестность, чтобы доказать мне и себе, что может быть сильным мужчиной и принимать решения без меня. Мне тоже было нелегко. Я оставалась, чтобы доказать ему и себе, что могу быть слабой женщиной и жить без него. К его чести надо добавить, что он сделал все, чтобы я «не пропала», позаботился обо всех бытовых мелочах. По моей просьбе он учил меня водить машину. Каждую свободную минуту мы выезжали за город, и напряжение спадало, я неуклюже тормозила или трогалась, еще неуклюжей переключала скорости, он смешно комментировал мои действия, поправлял, что-то советовал. Смешно. Наша семья находилась на грани полного разъединения, а мы ездили по трассе и дурачились как дети. Вот только мотивы у нас были разные. Он делал это, чтобы заглушить страх. Я – чтобы заглушить боль. Со Светкой опять было все неладно.
      Ни она, ни Каринка не желали подчиняться школьным правилам. Все началось с опозданий, ежедневных опозданий на первый урок. Невинные такие опоздания переросли в возмущенное раздражение нашей учительницы, которое в свою очередь повлекло за собой неприязнь всех участников этого процесса. Света не могла понять, почему злится О.А.. А вот я ее очень хорошо понимала, кому как не мне знать, как мешают вести  урок опоздания детей. А если еще эти опоздания ежедневные, и методично опаздывает один и тот же человек…. Каждый день, забирая из школы девочек, я видела раздраженный взгляд О.А., слушала ее замечания по поводу опозданий Карины, угрозы отвести ее к директору и замечала, как затухает живой ранее взгляд моей второй девочки. Затухает, блекнет, стекленеет что ли. Каринку мне было жалко, Ольгино возмущение было тоже понятно, я тоже не потерпела бы подобные вещи в своем классе. Ольга А. смотрела на меня с немым укором, ведь Каринка была именно моей протеже. С. я не понимала. Она и слышать не хотела о том, чтобы приходить в школу вовремя. Не понимала или не желала понимать. «Пусть подстраивается», - сказала она про Ольгу. «Ну, конечно, - не сдержалась я. – Пусть подстраивается. Пришла принцесса в школу». С. зло посмотрела на меня: «У тебя в студии было по-другому». Я пожала плечами, как объяснить очевидные  истины  взрослому человеку, да и зачем. Но только с этого момента в душе поселилось неосознаваемое мною  ранее чувство, чувство вины. Это чувство жило рядом со мной, как мешок, куда я по очереди складывала сначала вину перед мужем, потом перед своими детьми, потом перед О.А., потом перед Каринкой, ведь это я приучила ее быть «принцессой», откуда ей знать мои истинные мотивы. Короче, мешочек этот с надписью «вина» я начала носить с собой.
       Каждый день, как я уже говорила, я забирала детей из школы, приводила их к себе на работу, кормила, усаживала за уроки. Но это только так легко говорилось. Каждый раз, идя со школы, Каринка, сбросив на меня свой портфель, мчалась вперед, не разбирая дороги. Я чувствовала полную беспомощность и страх, что она не успеет остановиться перед проезжей частью, что вывернет какая-нибудь машина, что…. Через несколько дней я догадалась не выпускать ее руки, чувствуя себя при этом конвоиром. В столовой капризы продолжались, мытье рук затягивалось, она куда-то убегала, мы ждали ее, боясь опоздать на свои занятия. Затем невыносимо долго выбиралось меню. Недели через две я уже не ждала ее, сама покупала обед, усаживались с младшей и Катькой за стол, потом приходила Карина, опрокидывала тарелку, роняла ложку, громко хохотала, требовала шоколад или пирожное. Я была подавлена, и это еще  слишком мягко сказано. Катька смотрела на меня с недоумением, не решаясь спросить. Но другая моя коллега, с которой мы много лет уже работали вместе, неодобрительно наблюдая за Каринкой, спросила меня прямо: «Ты продолжаешь кормить Карину на свои деньги? Хорошо же устроилась С. А. Я бы на ее месте так не смогла, совесть надо иметь». Я постаралась загладить неловкий разговор. Ссориться с коллегой было глупо, тем более в ее словах была своя правда. Я как-то тоже ожидала от С. хотя бы какой-то договоренности. Но единственное, что я услышала, было: «Карина сказала, что ты кормишь их скромно. Покупаешь только первое и булочку с соком». Как я могла ей объяснить, что на переезд мужа нужны деньги, и пока он не устроится в другой стране, помощи от него ждать не придется.  Что для старшей дочери нужны деньги, она оканчивает школу, что деньги нужны вообще-то и младшей, и мне….
      Уроки. Каринка не хотела учить уроки. Она протестовала против любой дисциплины. Но в этом я была тверда, и потакать ей не собиралась. Тем более мне необходимо было приучить свою собственную дочь к систематическому выполнению домашних заданий. Опыт в этом деле у меня уже был: старшая дочь училась прекрасно. И вообще в нашей семье тема: надо учить уроки или можно их не учить, не обсуждалась. Зря я думала, что она привыкнет. Каждый день выполнение домашнего задания превращалось в мучительный процесс. Я нервничала, ведь мои собственные уроки срывались из-за выходок этой семилетней девочки. Моя младшая дочь, прилежно выполнявшая все задания, смотрела на меня с жалостью. Она и раньше-то не питавшая особого расположения к Каринке, стала смотреть на нее с негодованием. Катька пыталась забрать ее хоть иногда на свои занятия по рисованию, но Каринка и там, умудряясь, что и как попало нарисовать на своем листе, бегала с кисточкой по всему классу и «помогала» рисовать другим детям, попросту срывая Катьке уроки. Мы вздыхали облегченно только тогда, когда этот чудо-ребенок уходил на танцы. Узнавать, как она вела себя на танцевальных занятиях, у меня желания не возникало.
    В шесть мы уходили с работы. Должны были уходить, но не тут-то было. Каринка исчезала в необъятных недрах нашего Дворца, искать ее было бесполезно, она появлялась с независимым и веселым видом через тридцать-сорок минут, не спеша одевалась, нехотя брала свой портфель. «Мама спросила меня: « Что, А.К. даже не помогает тебе нести портфель?» - услышала я от нее однажды.
     Ребенок протестовал, это было мне понятно, как дважды два. Я знаю многих детей, которые испытывали стрессовые состояния в  первые месяцы школьной жизни. Все это происходило от неумения родителей правильно организовать их школьную деятельность, наладить режим, создать нужную мотивацию. Мне и в голову не приходило, что С. этого не умеет. Но, когда я, доведенная до отчаяния, сказала С. при Каринке: «Скажи Карине, чтобы она учила уроки». С. повторила: «Карина, учи уроки у А.К.», и при этом они, как заговорщики посмотрели друг на друга и расхохотались. В тот момент я поняла, что С. просто не желает ничего организовывать и почувствовала такой укол внутри себя, что сказала довольно жестко: «Если Карина хочет находиться в моем кабинете, то она будет учить уроки. Это учебный кабинет и я не позволю срывать свои занятия. Если Карина не хочет учить уроки, то она не будет находиться в этом кабинете». Вот такая вот тавтология. Тем не менее, им пришлось подчиниться.
     Было неладно и в другом отношении. Вы уже наверное догадались, что я имею в виду. Отношения со С.. Их просто не было. Я чувствовала, что меня превратили в няньку или в гувернантку или еще в кого-то подобного. Я приводила Карину домой, Света встречала нас, наливала чай, выглядела довольной, и только. Как-то она сказала: «Давай возьмем Ольгу в наш круг, ты же запросто можешь с ней подружиться». Я смотрела на нее: «Хочешь подружиться с ней как со мной, чтобы она по-особому относилась к Карине? Действуй, но я тебе в этом не помощник. Вводить Ольгу в круг друзей в мои планы не входит». Она зло посмотрела на меня:
- Да если хочешь знать, она так относится к тебе и твоей дочери только благодаря твоему статусу и должности!
- Я думаю, что она хорошо относится к моей дочери, потому что она не нарушает дисциплину и любит учиться, а как она относится ко мне, меня вообще не волнует.
      Я понимала, что теперь не нужна ей уже в той степени, что раньше. И роль, которую она для меня выбрала, была очевидна. Только вот я … любила ее, грезила о ней, страдала. Страдала, но не хотела показаться слабой, не могла  умолять ее о близости. И тогда я решила для себя, что буду и дальше помогать ей, но только в качестве друга. Решила и почему-то мне стало легче, чуточку  легче, самую малость.
         Я уже не заходила к ним по вечерам. Провожала Каринку до подъезда, стояла внизу, ждала, когда С. или она помашут из окна, что все в порядке, и уезжала домой. Однажды шел дождь. Мы подвезли Каринку, как всегда я довела ее до подъезда, подождала, пока она поднимется в квартиру. Я стояла с зонтом под большим желтеющим тополем, смотрела на окно, смотрела. Только вот душа моя была в тот момент без зонта и мокла под дождем, уныло так мокла. В форточке показалось С. лицо:
- Привет! Знаешь, на кого ты сейчас похожа с этим зонтом? На Мэри Поппинс!
      Я знала свою роль. Уже знала. И могла играть ее превосходно. Я  смотрела на С., улыбалась, а душа моя безнадежно стыла под холодным осенним дождем.

+5

37

Заменитель слова счастье
я плачу...

+1

38

Верховный  суд. (Иронически-романтическая история о любви, вернее о том, как не надо  любить). Продолжение.

Октябрь 2009.

     Неразбериха продолжалась, и это мучило меня. Такой вот у меня характер, люблю все разложить по полочкам. Чтоб все четко, ясно, логично. Только в этот период времени о логике не было и речи. Мне были непонятны в первую очередь собственные действия. Мне даже иногда казалось, что я – это не я, настолько несвойственны были для меня мое состояние и мои поступки. Холодная война и сильное напряжение. Поиски истины, пути, а вернее себя…. Муж оформил документы, по которым мне переходили все права распоряжаться имуществом, машина также оставалась мне. С., узнав об этом, долго не могла успокоиться. По-моему, она даже слегка впала в депрессию, много раз задавая мне один и тот же вопрос: «Как тебе это удалось?» Пока я не попыталась разъяснить ей, что он просто доверил мне сохранить имущество наших детей. Она опять не поняла меня. В ее понимании выходило, что я провернула ловкую махинацию, обведя своего мужа  вокруг  пальца, оставив его ни с чем. Но, видимо,  подспудно она понимала, что что-то в ее суждении не клеится. Это «что-то» ускользало от нее, я видела это. Ей просто не дано было понять наших отношений, ведь у нее таких отношений никогда не было. Думаю, поэтому, как-то торжествующе поблескивая глазами, она произнесла: «Я знаю, почему ты его отослала в Сибирь. Он запал на меня. Ты это заметила, побоялась, что он переспит со мной и быстренько его отправила подальше». Честно говоря, я даже не возмутилась, а подивилась ее изощренному ходу мыслей. Все это было абсурдно и только. Очередная, не очень умелая  провокация с ее стороны, на которую я не сочла нужным как-то отреагировать.
      Эта  осень  была дождливой. В  доме, где жила С., протекала  крыша и именно над ее квартирой. Историю с крышей я слышала еще с весны, предлагала С. найти бригаду строителей, тем более знала людей, которые этим реально могут заняться. Она отказывалась, вернее не то, чтобы отказывалась, а тянула и тянула, ни говоря, ни да, ни нет, пока я не оставила эту затею. А тут тема крыши снова стала актуальной. Почти каждый день я слышала: кровельщики, крыша, деньги, крыша, кровельщики, деньги, деньги, деньги. Они просили не очень мало, но и не так уж и много, в принципе все реально. Ну не хотелось ей отдавать им эти деньги, или действительно на тот момент средств  у нее не было, не знаю. Я предложила ей деньги, она ничего не ответила. Через несколько дней, когда я вечером привела Каринку, она ждала нас на улице. Ждала, глядя на свою пресловутую крышу. Увидев меня, оживилась: «Пойдем к нам, попьем чайку, ты уже сто лет у нас не была». И, подхватив мою младшую, унеслась в подъезд, Каринка, хохоча, убежала следом. За ними поплелась я, промокшая, уставшая и от этого не очень быстро соображающая. Опустившись в кресло на кухне, я наблюдала за ней. Она доставала какую-то еду, поставила на стол бутылку водки: «Давай немного выпьем, расслабимся». Это было что-то новенькое. Что ж, я согласилась, для моих промокших ног и озябшей души это было кстати. Мы выпили. Посидели, молча. И тут она начала говорить, как-то особо тщательно подбирая слова.
- Я поняла, что ты решила перевести наши отношения в дружеские….  Я очень благодарна тебе за все, что ты делаешь для нас с Кариной. Но я не хочу терять эту связь… с тобой. Она нужна мне.
Тут она посмотрела на меня, в глубине ее зеленых глаз плеснулось желание. О! Мне моментально стало жарко. Как объяснить мое состояние? Ну вот, как будто у меня выросли крылья, и я лечу все выше и выше, к солнечному свету. Она коснулась моей руки кончиками пальцев, будто нежно прикоснулась к моей душе. Я даже дышать перестала. Она облегченно вздохнула, стала рассказывать мне про работу, своих больных, про крышу.
- Вызывай завтра своих кровельщиков, - сказала я. – Я принесу деньги.
Ответом мне был долгий пристальный взгляд.
- Я не смогу тебе их отдать.
- Я знаю. Это не имеет значения.
    На следующий день, когда я подходила к ее дому, на крыше  уже  велись работы. С. встретила меня радостная и счастливая. Я отдала деньги и побежала в магазин за продуктами, нужно было приготовить обед, накормить их чем-нибудь вкусненьким. «Мне дорога наша связь. Я не хочу ее терять», - пело у меня в голове. Противно моросящий дождь казался мне чудным теплым дождиком, грязи под ногами я вообще не замечала. Я летела, и только она одна могла подарить мне ощущение полета.
     А между девочками шла война. Они воевали в школе, во дворце, дома. И Каринка то обзывала мою дочь обидными словами, то пинала ее, то обсыпала ее песком на улице, то…. Всех «то» было не перечислить. Моя глупышка стоически переносила Каринкины выходки, она не знала, как ей ответить, кроме как рассказать мне. И каждый день к Каринкиному исчезновению, нежеланию учить уроки, непослушанию добавлялось: она меня пинала, она обсыпала меня песком, она ткнула в меня палкой, она обзывала меня на уроке. Все это говорилось при Карине, и, когда я спрашивала: «Зачем?», та молчала, смотрела на меня, и во взгляде у нее было что-то странное, недетское. Если же моей дочери не было в кабинете, Карина подходила ко мне с просьбой объяснить задачу или упражнение, забиралась  на колени, прижималась ко мне. Прижималась – это не совсем точная, но более-менее  невинная  характеристика ее действия. Ее попытки приблизиться ко мне были прикрыты очаровательной улыбкой и невинно распахнутыми ресницами, но я не могла ошибиться. Я чувствовала исходившее от нее желание. И оно, это ее желание, вызывало во мне гадливое чувство отвращения. Чем больше я старалась отдалиться от нее, тем больше доставалось моей дочери. Когда я вновь сказала С. об отношениях девочек, она улыбнулась: «Они просто соревнуются между собой, не могут поделить тебя, борются за твою любовь». Зачем моей дочери было бороться за мою любовь?  Нет, не они, а Карина не хотела делить меня ни с кем, она боролась, вот только за что, было непонятно. Я сказала со смехом: «Смотри, она меня и у тебя уведет когда-нибудь». Ответа не последовало.
     Короче говоря, всем было плохо. Мужу было плохо вдали от нас, старшая обижалась на меня, обвиняя меня в разрыве нашей семьи. Младшая не обвиняла, но и она страдала от Каринкиных проделок. Каринке было плохо от того, что она не привыкла к жесткому школьному режиму. Мне тоже было плохо от постоянного напряжения и разборок между детьми. Плохо было и моей матери. Она еще полгода назад сказала мне, что я сошла с ума. Отношения у нас  с ней разладились, все нападки ее я отвергала. А мать моя –педагог с многолетним стажем  и нажимать на нужные струнки умеет мастерски. И тут вдруг она позвала меня в гости. Так сказать, чаю попить. Мы сидели с ней тихо, мирно, пили чай с купленными ею для меня конфетами. И вдруг она сказала: «Я вижу, что с тобой что-то не то. Ты очень изменилась, у тебя даже взгляд стал другим». Я неслышно  вздохнула и приготовилась к еще одной проповеди. «И поэтому, - продолжала она, -  я сходила к экстрасенсу». Что? Я чуть не подавилась чаем от смеха и негодования. Мать невозмутимо посмотрела на меня и добавила: «Она сказала, что в твою жизнь вошел черный человек, этот человек сделал мощный приворот,  и она не в состоянии его снять. Еще она сказала, что этот человек принесет в твою жизнь только разрушения». Я не верила своим ушам, как она могла вот так, не спросив меня, пойти с моей фотографией к какому-то чужому человеку, да еще и экстрасенсу, чья деятельность обычно вызывала у меня иронию и недоверие. Я сидела и возмущалась, но тихо, про себя. Мне было интересно, что она  еще расскажет.  А она, вздохнув, добавила: «Вот только она не смогла определить, кто этот черный человек – мужчина или женщина». Я уходила от нее со смешанным чувством, я и сердилась на нее, и смеялась над абсурдом происходящего, и жалела ее. И в виноватый мой мешочек я еще одну вину сложила. Перед матерью.
      Со С. мы стали встречаться  по субботам, когда дети были в школе, и у нее, и у меня в этот день был выходной. Вот и в эту субботу она принимала ванну, я сидела рядом на табуретке. Мы тихонько болтали о всяких пустяках. Я нежно намыливала ее тело, бережно смывала пену, снова намыливала. Она расслабилась, мурлыкала, как большая довольная кошка. И тут я, неожиданно для самой себя, сказала:
- Представляешь, моя мать ходила к экстрасенсу.
Она напряглась, очень сильно напряглась, я почувствовала это под своими ладонями.
- И что сказала экстрасенс? – даже голос ее изменился, стал настороженным и хрипловатым. Я передала ей все, что сказала мне мать: и про черного человека, и про приворот, и про разрушения, которые якобы принесет в мою жизнь этот человек. Она помолчала, а потом спросила:
- А она сказала, кто этот человек: мужчина или женщина? - я явственно уловила  в ее голосе нотки страха.
- Нет, не сказала.
Она вздохнула. Тихо, еле заметно, но я услышала, почувствовала, как она расслабилась в моих руках. Вот только ни зрению, ни слуху, ни чутью своему   я не поверила. И, досадуя на себя, положила в свой мешочек еще одну вину. Перед ней.

+4

39

Заменитель слова счастье читаю, признаться, не сначала, а только пару-тройку последних глав. Кошмарная история. Если всё написанное - реальность, очень жаль Вас. Думается мне, эта история похожа на сотни других, когда добрый, тёплый и искренний человек попадается на крючки и в ловушки просто потому, что хочет тепла и нежности. Повторюсь опять же, как и мы все. Читая, чем-то глубоко внутренним сопереживаешь героине ( автору?), даже при том, что сам возможно, не оказывался в подобных ситуациях лично. Ну и конечно, не буду оригинальной, отметив, что пишете Вы замечательно. Думаю, многие читающие Ваши произведения, говорят Вам это и не по разу.

+1

40

Айна

все написанное - реальность, которая помогла мне стать сильнее и умнее...как-то так)

+2


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Стихи.L » Пишу, когда трудно дышать...