Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Художественные книги » "Женского рода" Екатерина Минорская


"Женского рода" Екатерина Минорская

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://se.uploads.ru/t/t5cBy.jpg

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

Лесби-мир изнутри. Лесбиянки - они другие. Но живут рядом с нами, среди нас, и мы редко можем выделить их лица в толпе. Что нам известно о них? Что правда и что вымысел в рассказах об их "красивой" и "модной" жизни?..

0

2

Люди на улице редко прислушиваются к тому, что про­исходит в подъезде: звуки внутри дома будто изолирова­ны от их ушей криками играющих во дворе детей, гулом проходящего неподалеку шоссе и самим воздухом улицы, наполненным шумом. Но в тот момент человек, помыв­ший старенький «Москвич», передумал хлопнуть дверью багажника, собиравшаяся войти в дом женщина остано­вилась, притихли старушки у соседнего подъезда.

— Бьют, что ли, кого-то?

— Да, похоже, убивают!

Не было ни грохота, ни криков — только глухие уда­ры и одинокое рычание мужчины, старающегося удержать­ся в дверях парадного, Можно было подумать, что он пытается разрушить стены подъезда огромным мешком картошки. Люди на улице замерли в ожидании. В следую­щий момент от сильного толчка в спину мужчина спотк­нулся о порожек и упал, ударившись о ступеньки. Следом за ним из подъезда шагнула высокая, худощавая, коротко стриженная девушка в широких светлых джинсах и гру­бом свитере. Благодаря изящной шее, поднимающейся из высокого ворота, и нежному овалу лица издалека ее мож­но было бы принять скорее за красивого юношу, чем за женщину под тридцать, каковой на самом деле она была.

Если бы несчастный не упал, Кирш — так звали моло­дую женщину — повторила бы удар в спину: и длина ко­нечностей, и спортивная растяжка позволяли ей без труда доставать ногой, причем любой, не только до поясницы, но и между лопатками. Когда-то она выше всех задирала ноги, танцуя капкан. Совсем маленькой Кирш водили на занятия в хореографический кружок на Беговой, через полгорода. Всегда опаздывали: мама, прибежав с работы, наспех надевала на дочку цигейковую шубку, подпоясы­вала ее обычно перекрученным ремешком и, уже на ходу нахлобучив кроликовую ушанку, тащила Кирш за руку. В будущем мама видела дочку балериной (в розовых пуан­тах, пышной пачке, с богатым женихом и зарубежными гастролями). Но в балетную школу Кирш не приняли, ог­ласив ее маме вердикт: «Тяжелая кость — не ровен час, про­ломит сцену…»

Потерев нос сжатым кулаком, Кирш остановилась над упавшим. Они встретились взглядами. Лица мужчины ник­то из посторонних увидеть не мог, по Кирш его выраже­ние явно не понравилось, и она, не раздумывая, добавила два удара ногами. От первого мужчина скорчился, схва­тившись за живот, после второго резко распрямился от боли в спине.

– Да как же не стыдно! Человека бить ногами… Ми­лицию надо позвать! — метнулась к Кирш от соседнего подъезда отчаянная старушка.

— Уже позвали! — огрызнулась та и сплюнула кровь.

Старушка испуганно отшатнулась и передумала при­ближаться, махнув рукой, отошла в сторону, где стояли еще несколько зевак.

Мужчина попытался встать с земли, и тут же массив­ный красный ботинок девушки вновь сверкнул у его голо­вы. Мужчина схватился за лицо, застонал и рухнул ниц. Кирш развернулась и пошла в подъезд, чувствуя, как пле­чи сводит неприятный озноб, Буркнув: «Блин!» — она про­игнорировала лифт, пошла по лестнице пешком: от зло­сти сердце колотилось так, что всему телу еще требова­лось движение.

Завибрировал мобильный.

— Алло? — Не зная Кирш, можно было бы охаракте­ризовать ее голос просто как низкий, на самом же деле у нее было два голоса: вот этот— резкий, чуть хриплый, задиристый и другой — нежный, чуть обиженный. Впро­чем, этот второй звучал резко — во всяком случае, обыч­ные знакомые не слышали его никогда.

— Чего такая злая? — спросила ее трубка.

— Кто это? — Шатая через две ступеньки, Кирш ока­залась у двери своей квартиры.

— Это Кот. Ты пьяная, что ли?

— Короче.

— В «Перчатку» пойдешь?

— Нет. У меня другое мероприятие. Пока.

Кирш не любила долго объясняться по телефону с не­приятными людьми или будучи в дурном настроении, Она была уверена, что тактом всегда можно пренебречь ради… Впрочем, относительно возможных мотивов Кирш лука­вила – на самом деле она боялась даже интонацией вы­дать свою слабость. Болтливые люди расплачиваются за инерцию слова, умные понимают его потенцию, а значит, предвидят последствия сказанного; Кирш не была увере­на в своих силах и осторожничала со словами, «Самый громкий крик— тишина…» — как пелось в ее любимой песне старой питерской группы «Пикник», Кирш напева­ла эти слова себе под нос, открывая дверь своей квартиры (она пела, присвистывала или отстукивала мелодии, ког­да хотела успокоиться, никогда — в хорошем расположе­нии духа).

Драка была ни при чем: в кафе «Перчатка», традици­онное место сбора таких, как она сама, Кирш сегодня не собиралась по другой причине.

В этом не особенно известном для несведущих людей клубе Кирш привыкли видеть по четвергам и субботам. Это обычно. Но уж если там случались любительские бои по кикбоксингу, на ринге Кирш появлялась и в другие дни. Благодаря своим длинным ногам она вела бой на длин­ной дистанции, и зрители восторженно приветствовали, когда она уверенным джебом нокаутировала измотанно­го вконец суетливого партнера. Несколько влюбленных взглядов по ту сторону ринга отмечали при этом, что по­ведение Кирш на ринге мало отличается от ее тактики об­щения в обычной жизни. Ей нравилась дистанция, и она знала о неизбежности удара. Плохо знающие Кирш люди удивлялись ее привычке дышать на собственный кулак. Кирш была скульптором и художницей. Руки являлись частью профессии, и, когда они были перепачканы крас­кой, глиной или тисом, они казались Кирш не частью ее самой, а таким же инструментом, как кисть или карандаш. Но если руки были сжаты в кулаки, они принадлежали лишь ей, и тогда художник в ней мгновенно преображался в бойца. И она считала, что это совершенно правильно, потому что так уж устроено все на свете; есть идея, слово, и есть действие, кулак. И пусть слова — это смысл, пусть они даже могут строить или рушить, зато кулак чаще, чем сло­во, способен что-то защитить. Она не раз в душе радова­лась, что эти два качества так органично сочетаются в ней…

Из всех знакомых Кирш, пожалуй, только Лиза не по­нимает этого, только она не способна отстаивать что бы то нибыло кулаками, но в этом как раз и была ее для Кирш прелесть. И вот у этой прелести как раз сегодня был день рождения; вечером она собирала у себя гостей. Другие зав­сегдатаи «Перчатки» отмечали все праздники в клубе, Лиза же была домоседкой: единственный день, когда она могла себе позволить выход в свет, была суббота. Кирш каза­лось, что этот день — день рождения Лизы, должен быть для всех спокоен, как и она сама и, конечно, Кирш не пла­нировала сегодняшнюю драку. Теперь, когда слегка ныли ноги и болела кисть правой руки, Кирш поняла, что нуж­дается в пяти минутах тишины и темноты. Она свалилась на кровать и накрыла голову подушкой. В этот момент дальше всего от нее были подъезд с недавней дракой и клуб «Перчатка» с боями на ринге и в зале.

То, что тянет людей в прокуренные клубы, да еще к открытию — часам к шести, называется скукой. Только скука может развеяться там, где одиночеству становится еще более жутко… Девицу, назвавшую себя Кот, неудер­жимо влекло из дома.

Когда волосы уже взъерошены с помощью геля, таким людям, как Кот, кажется естественным ни на мгновение более не засиживаться на месте. И вот все готово. На се­кунду застыв с недовольным лицом перед дверью, Кот не выдержала, оглянулась в сторону телефона. После корот­кого разговора с Кирш ей понадобилось сделать еще пару звонков, чтобы вернуть прежнее расположение духа и же­лание сходить в клуб.

От метро до «Перчатки» было пять минут ходу боль­шими шагами. Охранники, еще не готовые к наплыву на­рода, лениво общались возле арки-металлоискателя, мо­лодой гардеробщик болтал по телефону, а на лестнице, ведущей на второй этаж, шаги отзывались одиноким эхом — клуб еще не проснулся для ночи. У входа в зал матросской походкой, сунув руки в карманы, прогулива­лась местная вышибала, она же управляющая делами, Настена.

— Настен, здравствуй!

— Здорово, Кот.

Они пожали друг другу руки. Настена — женщина с длинным седым хвостом — была на голову выше, чем Кот, много шире в плечах и к тому же старше лет на двадцать.

По четвергам в «Перчатке» обычно мало посетителей, можно не бронировать столик заранее, и в этом был не­сомненный плюс, было меньше накурено. По зато случа­ется просидеть всю ночь, так и не встретив никого путно­го или мало-мальски интересного. Так что Настена по чет­вергам скучала, контролируя выдачу входных билетов. Посетители отдавали Настениной помощнице деньги и получали бумажки, на которых по четвергам стоял штамп: «100 р.» (по субботам это было уже «150р.»). Иногда на эти билетики выдавалось пиво от заведения, но вообще-то они обеспечивали только одно право: бесплатно вер­нуться в клуб, если вдруг захотелось выйти на улицу.

Было только начало седьмого, в диджейской, покури­вая, беседовали двое, музыка играла сама по себе, а на пустом танцполе в центре зала неприкаянно чередовались пятна света из разноцветных фонарей. У столиков вдоль стен сидело несколько парочек, трос стояли спиной к бар­ной стойке, потягивая пиво и поглядывая на вход.

Когда дверь в зал, выпустив на улицу новую порцию музыки, закрылась за Кот, она увидела, как от бара реши­тельно отошла Фекла, успев сунуть бармену деньги за го­товый заказ. Вообще-то она была Фаина, но с тех пор как был придуман компьютерный ник «Фекла», ее по имени никто не называл. «Фекла» появилась с легкой руки Кирш: «Как там ее зовут… На «Ф» как-то, вроде Феклы…»

Коренастая Фекла с неизменным взглядом исподлобья была из тех людей, что открыто демонстрируют неудов­летворенность своим контактом с миром и относятся к жизни как к костюмированному бою. У нее были корот­кие красные волосы с наискось выстриженной длинной челкой и многочисленный металл на разных частях тела. Для таких «пропирсингованных» с ног до головы существ металлоискатели должны быть сущим адом. В «Перчат­ке» его вообще стоило бы убрать от входа.

Уже захмелевшим бесцветным взглядом Фекла с тру­дом смогла поймать взгляд Кот: темные, глубоко посажен­ные глаза на вытянутом лице смотрели куда-то мимо.

— Ко-о-от! К-о-г-о я в-и-ж-у! Что, не удалось вытащить Кирш? — Фекла по-приятельски сунула ей стопку, просле­дила, как Кот глотает водку, и тут же пододвинула пиво.

Кот выпила и его, посмотрела на Феклу через гране­ное стекло кружки и повеселела.

— Прямо жизнь вернулась!..

Фекла взяла пустую кружку, Кот посмотрела через ее плечо, рассмеялась, заметив какую-то пару у барной стой­ки, и вдруг ответила на слова Феклы о Кирш:

— Да там у Лизы, кажется, день рождения. У меня со­всем из головы вылетело.

— Ну-ну.

Фекла была ветеринаром, Кот — рекламным агентом в журнале, У них были только две общие темы; секс и Кирш,

Фекла развернулась, чтобы вернуться к барной стой­ке, но, увидев, что Кот направляется к администраторс­кой, собралась тоже последовать за ней. Кот жестом оста­новила Феклу;

— Мне комп нужен, сейчас вернусь.

Фекла шлепнула перед барменом пустую кружку, тол­кнула к нему рюмку и уселась на стул, ссутулившись над стойкой, — человек с богатым воображением наверняка отметил бы, что в этот момент голова Феклы напоминает красного дикобраза, вышедшего на прогулку по черной горе — ее спине. Она выпила еще водки, скрестила руки и положила на них голову — дикобраз тут же исчез.

Кот тем временем плюхнулась в кожаное кресло перед компьютером. Девица из администрации, отвечавшая в тот момент на телефонный звонок, удивленно уставилась на нее;

— Вам разрешили?— и через паузу повторила уже с сердцем; — Вам разрешили пользоваться компьютером в кабинете?

— Ага, Настена разрешила, как всегда. Ты новенькая, что ли? — Все это Кот проговорила неприятным голосом на одной ноте, не поднимая головы: она уже входила в дебри Интернета, да и девушка не показалась ей симпа­тичной.

Ожидая возвращения Кот, Фекла развернулась-таки лицом к танцполу (в дни боев именно он становился рин­гом). Теперь к танцу цветных лучей присоединились три девушки. Фекла исподлобья наблюдала, как белый топ на одной из них неестественно светится в ультрафиолете: де­вушка явно не пользовалась нижним бельем и, очевидно, гордилась своим телом; она то и дело отбрасывала с гру­ди длинные черные пряди и с вызовом ловила взгляды слу­чайных зрителей.

— Ничего бикса, да? На Деми Мур в «Стриптизерше» похожа… — сказала подсевшая к Фекле хрупкая девушка с имиджем «милитари»,

— Ты про кого? Про эту клаву в белом? Так себе, не в моем вкусе.

Фекла смотрела мимо танцпола: вдоль стены по на­правлению к бару шла Кот, поглядывая на танцующих. Девушка-«милитари» пожала руку Кот.

— Пойду спрошу, что за бикса новенькая. Фекла вон не заценила.

Кот похлопала Феклу по плечу:

— Вкуса нет, не любит она красивых: ей подавай особ полупедического вида!

Фекла обиженно отмахнулась:

— Сама-то…

Sms: «Привет, Киршик! Скучаю без твоих рук! Давай встретимся! Д.».

Sms: «Сколько лет, сколько зим! Привет. Извини, до­рогуш, некогда».

Sms: «Ты по-прежнему мой самый сладкий!»

Кирш усмехнулась и снова села за толстую тетрадь.

«Не стоит лукавить: на Земле живут только два по-на­стоящему отличающихся друг от друга человека: мужчи­на и женщина. Хотелось бы прислушаться к тем, кто толкует о «личностях», «индивидуальностях», — но если го­ворить честно, все «личное» и «индивидуальное» больше похоже на собрание случайностей, которые мутируют из поколения в поколение, выстраивая, как мозаику, геноти­пы и фенотипы — всего лишь маски, искажения на двух разных смыслах. В остальном люди ничем не отличаются друг от друга; просто вращаются на разных орбитах, где под влиянием разных обстоятельств набивают разные шишки и рождают разные идеи. Стоит нам поменяться орбитами, и мы поймем, что ничем не отличаемся друг от друга. И если есть внутри бессмертные, неповторимые души, то и это не отличие, а признак нашего единства — кусочки одной разорванной когда-то души; и что с того, что эти кусочки получили разные искажения… Люди раз­делили Землю на разные театры искажений: один вышел более многочисленным, другие — поменьше; тогда один стал главным, диктующим правила игры, другие, возмож­но, справедливо стали театрами-изгоями, где даже вечные драмы с классическими сюжетами разыгрываются совсем по другим правилам.

Главный театр столь велик, что его актеры не видят границ сцепы и забывают о том, что они — в спектакле…»

Кирш надо было выйти из дома в семь, чтобы быть у Лизы в восемь, успев купить цветы. Она стояла под ду­шем, смывая шампунь, когда услышала из комнаты стран­ный звук. На душе было тревожно: прислушалась… ока­залось, всего-навсего чего-то требовал загрузившийся ком­пьютер, про который Кирш уже успела забыть. Есть та­кой вид эксцентричной рассеянности, когда человек спе­шит сделать одновременно несколько дел, начинает их и не озадачивается продолжением. Так убегает оставленное на плите молоко, сгорают утюги и вода переливается че­рез край ванны. Но прогресс работает именно на таких людей, и Кирш, как дитя своего времени, была приучена к идеологии запуска: нужно только нажать на кнопку, а ос­тальное— дело техники. Перед тем как идти в ванную, Кирш включила чайник и компьютер и предоставила их самим себе. К счастью, современные чайники выключа­ются сами, а компьютер может терпеливо дожидаться хо­зяина сколько угодно.

Кирш едва успела надеть шорты, когда в дверь посту­чали. Не найдя поблизости футболку, она наклонилась, быстрым движением рук смахнула с волос воду и, прикрыв грудь одной рукой, открыла дверь со словами:

— Чего стучишь, Ир, звонок же работает!

За порогом стояла женщина с ребенком на руках — жена того самого мужика, которого Кирш только что вы­кинула на улицу. Кирш отступила, пропуская растрепан­ную соседку в квартиру, но та осталась стоять у лестницы, с интересом разглядывая широкие голые плечи встретив­шей ее соседки. Женщина кокетливо пригладила волосы и вдруг, опомнившись, посмотрела на Кирш с ужасом, буд­то та поймала ее на месте преступления.

— Кирочка! Спасибо тебе большое! Приехала все-таки милиция за этим сумасшедшим… — Женщина заплакала, потрясла ребенка, добившись того, что тот тоже захныкал, прижала его к себе еще крепче и продолжила, шмыгая но­сом: — Убил бы нас Толян, если б не ты, точно убил бы!

— Да чего толку-то! Опять ведь заявление заберешь, и этот алкаш всех вас четверых замочит. Детей-то пожалей: он же уже с топором на них бросается, твой Толян!

Ира потупилась, опять потрясла ребенка и смущенно посмотрела на Кирш.

— Спасибо, если б не ты… Кирюш, может, я тебе по­стираю или приготовить чего, а?

— С ума сошла? — Кирш смутилась. — Детям вон го­товь!

Соседка в конце концов ушла, несколько раз виновато оглянувшись на уже закрывшуюся дверь.

Мы не всегда сами выбираем компанию для своей жиз­ни: шумные соседи становятся ее частью помимо нашей воли. Но одно дело, когда такие люди за тонкой стеной или над потолком вызывают только ярость игрой на пиа­нино, потопами и шумным выяснением отношений. Со­всем другое, если им приходится сочувствовать. Несколь­ко раз Ира просила Кирш посидеть часок-другой с ее деть­ми, пока она бегала к врачу; детей приходилось то и дело сажать на горшок или менять подгузники, что Кирш дела­ла с отвращением. Кирш ненавидела соседство с Ириным семейством, потому что, слыша шум за стеной, приходи­лось засыпать с болью в сердце («Не убьет ли этот мужлан-пропойца свое безропотное семейство?»). Она накры­вала голову подушкой, потом откидывала ее и молотила ногой к ним в стену; часто после этого пьяный Толян за­тихал, если нет — приходилось повторять «личное обще­ние», происходящее по одной схеме: Кирш влезала к сосе­дям через балкон, Ира хватала детей в охапку и пряталась в комнате, Толян набрасывался на Кирш со стулом в руке, а потом хорошо получал от нее и иногда был изгоняем ею из квартиры. Трезвым Толян был труслив, но однажды собутыльники подговорили его на месть, подкараулили Кирш в подъезде и попробовали избить. Она тогда полу­чила сотрясение мозга, но и «мстители» больше не захоте­ли повторить налет. Прочие соседи называли ее «супер-менкой», не догадываясь, как в одиночестве Кирш умеет плакать, сидя за закрытой дверью на корточках.

Когда муж был в запое, Ира радовалась такой соседке, как Кирш, по стоило ему протрезветь, пустить крокоди­лью слезу и признаться ей в любви до гроба, как Ира на­чинала сторониться Кирш и посматривать на нее искоса. Только Ирины дети, мелюзга, улыбались Кирш, даже ког­да та называла их «спиногрызами».

Закрыв за Ирой дверь, Кирш подошла к большому зер­калу и с помощью пальцев и расчески, что называется, при­дала голове форму. Потом взяла со столика очки (без ко­торых редко выходила на улицу), надела и ухмыльнулась своему отражению: с этими очками менялось даже выра­жение лица. Узкая оправа, подчеркивающая скулы, слег­ка тонированные стекла — очки делали для нее мир не­приятно четким, а ее для мира неприятно циничной. Ин­дейцы, выходя на тропу войны, для устрашения против­ника наносили на себя боевой раскрас, Кирш перед выхо­дом в люди просто надевала очки. Она сожалела лишь о том, что в них нельзя оставаться во время драки или боя (что в принципе одно и то же). В других же случаях Кирш не ощущала в них острой необходимости; окулист реко­мендовал их «только для походов в театр и телевизора». Но хотя она и дружила с актерами, ходила в театр, она совсем не любила телевизор. Кирш стянула очки, швыр­нула их на кровать и приблизила лицо к зеркалу: для двад­цати девяти — слишком ребяческое лицо и глаза как у щенка, слишком открытые. Только маленькая морщинка на лбу и еще по нескольку с обеих сторон— возле рта. Сама про себя Кирш всегда думала одно и то же; «Они меня не знают. Почему? Потому, что я так хочу?»

Накануне человек, который был заведомо слабее ее, обозвал Кирш «крысенышем» и «сучьим кукловодом»… Жаль, что нельзя было парировать кулаками. Кирш еще посмотрела в собственные глаза. Потом подняла подбо­родок и, состроив надменно-задумчивую мину, закрыла зеркальную дверцу шкафа. Сделав это, Кирш бросила взгляд на часы и, спешно подвинув стул к компьютеру, «оседлала» его и принялась торопливо щелкать мышкой. Так, оперевшись подбородком на спинку стула, она про­водила перед монитором по полчаса в день: пятнадцать минут ночью, чтобы кинуть сообщение на тематический сайт или отправить письмо, и столько же днем, чтобы про­смотреть свою почту.

Было два письма. Сегодняшнее не произвело на Кирш никакого впечатления:

«К © Ты, конечно, сволочь, НО — мое тебе бесконеч­ное ЛЮБЛЮ! © К».

Вчерашнее насторожило Кирш:

«Кирш… Хреново не по-детски. Уже нет сил пытаться попять себя. По поводу операции — это была ложь: Мне в ней отказали. Моя жизнь — это тупая ненавистная работа да девки-однодневки. Девочки, которые милые, нежные, с ними мне страшно: ущербный урод, что я могу им дать?! Я даже себе не могу ответить, кто я. Обхожу их, Кирш, ищу дешевок, С ними как в пьяном угаре: без мыслей, с ощущением собственной крутости, по тюремному девизу: «Кто е . . т — тому и мясо!» Меняю их, меняю — они не ангелы, спасающие от одиночества, а инъекции времен­ного действия. Все обесценивается, Кирш, с космической скоростью. И я не представляю никакой ценности. Про­сти, что сливаю тебе все это: больше некому. Рэй».

«Блин…» — протянула Кирш и подвинула к себе теле­фон. Раздались короткие гудки. «Болтает — значит, не все потеряно». Кирш знала, что девушка, подписавшаяся как Рэй, была человеком безоружным и самокритичным толь­ко с другом, то есть с ней. И, написав эти несколько строк о своей никчемности, она преспокойно могла сидеть сей­час на диване, закинув ноги на стену, и вещать в телефон­ную трубку очередной подружке о том, что «не может жить ни с кем на одной территории, ибо она — волк-одиночка, отшельник, который не привязывается к людям».

Кирш закурила, одной рукой доставая из шкафа чис­тые джинсы и джемпер. В дверь позвонили. Кирш броси­ла одежду на кресло, быстро надела наручные часы, мель­ком взглянув на циферблат. «Кого там еще принесло…» Дверной глазок приблизил крупного мужчину лет сорока пяти, он был в кожаном пальто нараспашку и держал в руках большой пакет. В жизни Кирш этот мужчина по имени Денис олицетворял спокойствие и надежность, он мог появляться на пороге как нельзя более вовремя или совершенно некстати, но при этом никогда не вносил в ее существование дискомфорт. Что-то подсказывало Кирш, что это качество Дениса было знакомо только ей: еще не­давно он был опером убойного отдела, а значит, нежела­тельным гостем для многих порогов…

Кирш открыла дверь, кивнула Денису и дальнейшее приветствие произнесла, удаляясь прочь по коридору:

— Проходи, Ден. У меня пять минут. Чего хотел-то? Мужчина, не торопясь, вошел. Кирш исчезла в своей комнате, затушила сигарету и начала одеваться,

— Да вот, вернулся утром из Финляндии, из команди­ровки,

— Л, да, точно, Денис. Ты ж уезжал куда-то… — Кирш пролетела мимо гостя в ванную.

— Говорю же — в Финляндию… Торопишься куда-то?

— Да, на день рождения, — ответил голос из-за двери.

— А я думал, к Максимке тебя свожу, я тут привез ему кое-что… У тебя мобильный не отвечал, вот я и заехал на­угад… Так, может, завтра?..

Максим был маленький сын Кирш. Она вышла, нако­нец встретилась с Денисом взглядом, потом заглянула в пакет, покопалась в вещах и благодарно закивала:

— Здорово! Спасибо большое! Да, может, завтра. Со­звонимся, хорошо? Слушай, ты сейчас на машине? Под­бросишь меня?

Уже в машине Кирш предприняла еще несколько тщет­ных попыток дозвониться Рэй, думая машинально о том, что живет в мире страшных имен. Вот Рэй — вообще-то она Лена, но кто уже об этом помнит? Ее собственное имя – Кира — тоже было совершенно забыто ею самой: с детства ее звали исключительно «Кирюша». Лет десять назад Кира оказалась на джазовом фестивале в Швейца­рии, в небольшом городке Вилизау. Как-то утром она бро­дила по пустынному дому: спали хозяева, спала даже при­слуга, а голова нестерпимо болела от водки и наркотиков. Кира перерыла все шкафы на кухне и нашла несколько графинов с жидкостью, приятно пахнущей спиртом и виш­ней; это было кстати. Когда Кирш допивала стакан, во­шедшая кухарка всплеснула руками, замотала головой и, сбиваясь, начала объяснять, что пятидесятиградусный швейцарский самогон из вишни сами швейцарцы употреб­ляют только двумя способами: добавляя по чанной ложеч­ке в кофе или макая в него сахар. Последнее является на­стоящей народной забавой; на столе стоит блюдце с этим напитком, а собравшиеся макают в него кусочки сахара и вскоре оказываются совершенно пьяными; пить такой крепкий алкоголь глотками — самоубийство, Так же по-немецки Кирш объяснила швейцарской кухарке, что рус­ские пьют даже спирт, а в нем не то что пятьдесят— все девяносто шесть градусов. Кухарка округлила глаза и в тот же день рассказала о сумасшедшей русской всему дому, за спиной у Киры то и дело звучало шепотом: «Кирш!» Так она с тех пор и стала представляться.

В клубе, в «Перчатке», Кирш тоже окружали в основ­ном не имена, а прозвища: Фекла, Кот, Рэй, Ли Лит, Лати­нос и так далее.

С Ли Лит (Олсй) они дружили еще с юности — с пер­вой «плановой» компании, когда они слушали Роллинг стоунз, курили травку и считали себя богемой. Оле нрави­лось считаться порочной, и она с удовольствием зацепи­лась за комментарий знакомого астролога к ее гороскопу; «У тебя черная лупа — Лилит — в Скорпионе. В прошлой жизни ты занималась черной магией или была насильни­ком». В такой же восторг Олю повергла притча о Лилит — «неправильной» женщине, слепленной Богом до Евы. Имя «Лилит» зачаровало Олю, и среди своих она стала назы­ваться именно так. Естественно, все обращались к ней про­сто «Ли», и имя разделилось на две части, выгодно вмес­тившие многие пристрастия Оли; детскую влюбленность в Брюса Ли, несколько запомнившихся каникул в Литве и Литературный институт.

С прозвищем Рэй все было проще: почему Лена стала Рэй, никто не знал, даже она сама. Можно было бы Рой, но, возможно, в глубине души иногда ей хотелось быть Рэйчел.

Рэй была транссексуалом. Она с детства отвергала пла­тья, играла с мальчишками в футбол, говорила про себя: «Я пошел» и «Л сказал», а в двенадцать лет влюбилась в девочку-одноклассницу. Позже, когда другие девчонки начали красить губы, ходить на каблучках и делать при­чески, Рэй брилась наголо, носила свободную тельняшку и по-мужицки плевала через плечо.

– Это мальчик или девочка? — перешептывались люди у нее за спиной.

Услышав это, она с вызовом разворачивалась и кри­чала:

— Сами, что ли, не видите, что мальчик!

Когда Рэй было восемнадцать, умерла ее мама. С тех пор больше никто не называл Рэй «Леночкой». Отец все­гда обращался к ней: «Лейка!» и отлавливал по двору с ремнем в руках. Мама, когда была жива, умоляла его не трогать девочку, а тот в ответ кричал: «Вот когда внушу ей, что она — «девочка», тогда перестану лупить!» После смерти матери Рзй стало страшно возвращаться домой: она запирала комнату на ключ и боялась разговаривать с уг­рюмым отцом. Если им все-таки случалось столкнуться, когда отец был пьян, Рэй выскакивала из квартиры и ча­сами бродила по городу. Если тоска была нестерпимой, Лена бежала на кладбище, садилась у маминой могилы и плакала, иногда просто молчала, но уходила всегда с чув­ством, что мир успокоился и заснул у ее ног. Вес это пре­кратилось неожиданно.

Однажды Рэй шла вдоль оград и вдруг резко вскинула голову: прямо перед ней возвышался уходящий из земли в небо светящимся столб. Ее охватила дрожь: сначала пока­залось, что вот теперь наконец ее (его?) заберут отсюда туда, далеко, где ее пол уже не будет иметь никакого зна­чения. Через секунду Рэи решила, что просто сошла с ума, и отец прав, пытаясь пристроить ее в психиатрическую больницу. Столб не исчезал, Рэй попятилась, отвернулась и бросилась бежать прочь от кладбища. С тех пор она бо­ялась ходить на могилу и обращалась к маме лишь в мыс­лях перед сном.

За охапкой цветов была видна только темная челка Кирш:

— На, это тебе, Лиз…

— Ой!.. — Лиза всплеснула руками и потянулась за бу­кетом. Розы были точно такого же цвета, как ее новая ру­биновая стрижка с прядями, огибающими овал лица. Лиза была в сабо на высоких платформах, но все равно чуть привстала на цыпочки, чтобы поцеловать Кирш. Та увер­нулась и прошла в квартиру, «Когда не любишь человека, поцелуи это слишком много, когда любишь — слиш­ком мало, к чему они вообще?» — кажется, так Цветаева писала в повести «Сонечка», которую, кстати, дала про­честь Кирш именно Лиза

Кирш остановилась в коридоре и смерила взглядом именинницу: мелкими шажками гейши маленькая Лиза под большим букетом удалялась на кухню.

— Красивые штанишки, тебе идут. — Кирш присло­нилась плечом к стене, обитой мешковиной, и заплела ногу за йогу.

Лиза выглянула, улыбаясь, и, выпятив нижнюю губу, похлопала себя руками по бедрам.

— Если бы немного здесь убрать, сидели бы велико­лепно…

Кирш надменно цокнула и указательным пальцем по­правила на носу очки.

— Чего убрать?! Мадам, вы и так гном!

Лиза снова юркнула на кухню. Кирш сняла очки и по­пробовала так же невинно выпятить губку, как Лиза. Ей показалось, что со стороны она должна сейчас смотреться довольно забавно и куда глупей, чем кто бы то ни было, сделавший такую гримасу. Лиза казалась ей милой, доб­рой и красивой и имела право дурачиться, говорить глу­пые нежности и вот так выпячивать губу. Себя Кирш ви­дела угловатой и непривлекательной, ее единственным достоинством была броня. Только эта броня держала и интриговала свиту неровно дышащих людей, всегда вью­щуюся вокруг Кирш. Говорят, даже знаменитые полковод­цы и императоры могут страдать от комплекса неполно­ценности; настоящие комплексы не видны постороннему глазу, и Кирш казалась всем до безобразия, до восхище­ния самоуверенной. Конечно, с ней было нелегко: боль­ная самооценка — это театр одного актера, который тре­бует от самых верных зрителей постоянных жертвоприно­шений.

Заверещал домофон, и Кирш резко оторвалась от сте­ны, быстро пригладила пальцами прореженную челку и развернулась к книжным полкам, успев скользнуть взгля­дом по зеркалу, Пока гости будут подниматься на двенад­цатый этаж, она успеет почувствовать себя запятой, — Кирш вытащила с полки зеленый сборник и открыла на­угад.

…Как голову мою сжимали Вы,

Лаская каждый завиток.

Как Вашей брошечки змалевой

Мне губы холодил цветок.

Как я по Вашим узким пальчикам

Водила сонною щекой,

Как Вы меня дразнили мальчиком.

Как я Вам нравилась такой.

Лиза сделала несколько «ритуальных» движений, с по­мощью которых женщины наспех прихорашиваются пе­ред зеркалом: махнула рукой по волосам, одернула блуз­ку, стряхнула какие-то невидимые крошки с бедер, втянув при этом живот, и выпрямилась, глядя на себя вполоборо­та. Потом взглянула на Кирш и сказала, кивнув на книгу:

— Классная она, да?

— Так, замороченная,,. — зачем-то равнодушно отве­тила Кирш,

В квартиру ворвался гул; шелест букетов, стук каблу­ков и два колоратурных сопрано с куртуазными поздрав­лениями — это явились Ли Лит и Стелла. Лиза благода­рила, Кирш удивленно приподняла бровь: обе дамы не поддерживали между собой дружеских отношений, пото­му что им совершенно нечего было получить друг от дру­га. Увы, но каждая дружба корыстна: циник должен дру­жить с романтиком, легкомысленный с серьезным, жест­кий с мягким… В противном случае в мире ис будет равно­весия. Двум стервам нечем поделиться друг с другом. Кирш называла Ли Лиг «порядочной» стервой, а Стеллу — «не­порядочной», и разница была только в этом. Поэтому, разумеется, войти вместе в квартиру они могли, только слу­чайно встретившись у подъезда:

Ли Лит кивнула Кирш и среагировала на ее удивлен­ную бровь:

— У Стеллы машина сломалась, она попросила за ней заехать.

Стелла была плохо знакома с Лизой, но уверенно про­следовала в комнату, оставив хозяйку позади.

— Елизавета, ты посещаешь салоны? Могу порекомен­довать…— Эту фразу Стелла произнесла уже из кресла, изучая по очереди Лизину комнату и свой маникюр. По­чему-то именно эти слова упрямо выстукивала память Кирш, когда позже она вновь и вновь вспоминала этот вечер. Ничего не предвещало.,. Так получается, что пово­ротные события в жизни вкрадываются в нее незаметно, как тени гостей, пришедших, когда праздник уже в разга­ре. Сами праздники начинаются одинаково, но не всегда заканчиваются как праздник.

Обычное начало; голоса, смех и музыка. Последние го­сти (это были Лизина младшая сестра с приятелем) при­шли, когда в доме уже было накурено, несколько голосов на кухне говорили на повышенных тонах, а кое-кто из при­шедших раньше уже успел отправиться восвояси. Вновь прибывшие были встречены недоуменными взглядами и уселись в углу.

Уже позже, когда все случилось, Кирш мучительно пы­талась вспомнить каждого гостя в отдельности: ничего по­дозрительного, никого, кто мог бы иметь претензии к Лизе, хотя… Большинство из гостей были их общими знакомы­ми по клубу и в основном давними приятельницами Кирш, поневоле столкнувшимися с существованием ее подруги. Замкнутая и спокойная Лиза, работающая администрато­ром в тихой и благочинной гостинице Академии наук, просто не могла быть знакома с таким количеством лю­дей. Кирш называла Лизу «чертенком из тихого омута»: ее связи с миром были малочисленны, не выглядели подо­зрительными, но словно вызывали к жизни то не самое лучшее, что прятала ее душа…. У Кирш все было наобо­рот: в ее дом были вхожи воры-рецидивисты, пациенты с психиатрическим диагнозом, люди опустившиеся, оступив­шиеся и признанные обществом неблагонадежными. Они были отвергнуты прочим миром, только поэтому их не отталкивала Кирш. Лиза журила подругу: «Пьесу Горь­кого «На дне» можно писать с твоей жизни!»

— Слушай, Лиз, я в дерьме по уши, но от дерьма бегу, а ты ж, моя девочка, вроде как специально к нему тянешься!

Лиза била Кирш подушкой и обиженно восклицала:

— Страшнее тебя все равно никого не встречу!

— Да, было большой ошибкой связаться со мной! — шутила Кирш,

— Роковой ошибкой! — смеялась Лиза.

И вот Лиза действительно совершила роковую ошиб­ку, за которую расплатилась страшнее, чем могла ожидать. По подробности стали известны Кирш уже потом, хотя и вовсе не годы спустя — много раньше, но в другой жизни, где Лиза стала уже просто трагической тенью.

Их навсегда разделила маленькая ссора и двадцатими­нутный перекур.

Одна из девушек делала свой фирменный коктейль, Стелла вызвалась помогать.

Лиза обещала Кирш, что не выпьет за вечер больше одного бокала: ее мать умерла от алкоголизма, и ей самой пора уже было бороться с нарастающей зависимостью. Кирш не любила коктейли и, почувствовав изжогу одновременно с легким раздражением от обсуждения гинеко­логических проблем, вышла курить на кухню.

Она сидела на табуретке, отстукивая широко расстав­ленными ногами какой-то ритм, курила, положив руку с сигаретой на подоконник, и листала все ту же зеленую книжку. Ли Лит подошла к ней со спины и, нагнувшись, пои курила у псе.

— Что читаем, Киршик? Уау! Цветаева?! Небось цикл «Подруга»?!

— Отстань! Кирш увернулась от светских объятий захмелевшей Ли Лит. Та переступила с ноги на йогу, сло­жив руки, облокотилась на плечи Кирш и жеманно про­цитировала:

«Не женщина и не мальчик, — но что-то сильнее меня!»

— Ой, Ли, отстань! — Кирш встала и, закрыв книгу, стряхнула пепел с сигареты.

Ли Лит нисколько не обиделась: Кирш, конечно, мог­ла и нахамить, но если к ней случалось обращаться за по­мощью — она отдавала последнее и сочувствовала искрен­не. Пару лет назад Ли Лит попала в аварию вместе со сво­ей любимой собакой. Никто из родственников не озада­чился спасением жизни несчастного пса, только брезгли­вая Кирш, не признающая, кстати, домашних животных, выходила Дика; возила к ветеринарам на рентген, поку­пала лекарства, делала уколы и промывала раны. Когда Ли Лит вышла из больницы. Кирш привезла ей Дика со словами: «Забирай свою ужасную собаку, мне надоело вставать ни свет ни заря, чтобы ее выгуливать!» При этом Дик благодарно вилял хвостом, а Ли Лит только улыба­лась — она давно заметила, что Кирш стесняется своей наготы и доброты. Почему бы не позволить хорошему человеку изредка говорить тебе: «Отстань!»

…На кухню вошел друг Лизиной сестры, кажется, его звали Антон. Он был старше обеих сестер, вместе взятых, и работал в каком-то эзотерическом журнале. Такие люди любят мистику, потому что она кажется им интересней реальности, увлекаются наукой, чтобы потом от нее пуб­лично отрекаться, и ищут спасение от всего в противопо­ложном поле. В лице Лизиной сестры Антон нашел благо­дарного слушателя и преданную поклонницу.

В тот вечер Кирш видела Антона второй и, скорей все­го, последний раз в жизни, если у них и есть шанс пере­сечься на старости лет, они вряд ли вспомнят друг друга. Ее раздражала манера Антона литературно изъясняться, она испытывала дискомфорт от того, с какой легкостью этот человек путешествует в каких-то непонятных измере­ниях, не используя при этом никакого допинга. Кирш во­обще легко забыла бы про Антона, если бы не состоялся тот короткий разговор на кухне. Женщины не любят рас­суждать о своей неполноценной природе, не разглядев за ней источник загадочной силы. Странный приятель Лизи­ной сестры дал подсказку, которая показалась Ли Лит эффектной, а Кирш — убийственной.

— Позволите к вам присоединиться, дамы? Совершен­но непонятно, почему все присутствующие так активно из­бегают мужского общества…

Ли Лит присела на диванчик-«уголок» и положила ногу на ногу.

— А у нас как на Лысой Горе!

Антон сел на другой край диванчика и достал из че­хольчика курительную трубку,

— О да, женщины опасны!

Кирш, устроившись на подоконнике, сощурилась на Антона:

— Ничего себе… Знаешь, если не будить в женщине ведьму, она вполне безобидное существо! А мужчина все­гда активен, а значит, совершает больше ошибок и опасен более, чем она.

Антон вздохнул.

— Зато у мужчины все свое, заработанное. Он более предсказуем и имеет индивидуальный порог подлости. А женщина – существо бездонное, поэтому если что — под­нимает из своих глубин всю мирскую гниль!

Кирш недовольно цокнула, Ли Лит с любопытством подалась вперед:

– Это что за «если что»? Если — что?

Антон закурил— по кухне разлился приятный запах черносливовой «Амфоры».

— Хотите маленькую зарисовку, дамы? С одной сторо­ны, она — сидящая у колыбели, поет тихую-тихую песню, за ушком — завиток, в руках — вязание. И вот она перево­дит взгляд за окно: там просто дождь и ветер гнет деревья. А она понимает, что хочет что-то сказать, что-то сказать… Но что она может? Ведь она— существо несвободное. — Антон снова попыхтел трубкой и продолжил: — Это Адам появился на Земле отдельно от всего, с разумом, способ­ным развиваться, а она… Брошенная на землю кость, став­шая диковинным растением, вросшая всем существом в дре­во познания и не способная оценить того, что проходит через нее. Если она будет молчать, качать колыбель и петь тихую песню, может быть, она будет слышать проходящую через нее Вселенную. Но если созерцать и чувствовать ей мало…

Стоит ей захотеть говорить, действовать «по велению ее разума», мир перевернется, сама она тут же станет су­ществом с комплексом «ребра Адама», а те недра, к кото­рым она допущена (в отличие от того же Адама) взорвут­ся, как лаборатория химика-самоучки. А до тех пор, пока она поет тихую-тихую песню, Вселенная пост ее голосом. Разве этого мало?!

Антон широко улыбнулся и задумчиво пососал труб­ку, обнимая ее правой ладонью.

— М-да… — Ли Лит, не встречавшая ранее Антона, смотрела на него с удивлением.

— Типичный мужской взгляд, — холодно отрезала Кирш, — Впрочем, похоже на правду. Я, с вашего позво­ления, пойду к народу.

Кирш вышла с кухни, оставив Ли Лит с философству­ющим собеседником.

…В комнате сразу почувствовалась накаленная атмос­фера: гости шептались по углам. Кирш глазами нашла Лизу: та сидела рядом с креслом на ковре и была очевид­но пьяна. Быстро подойдя к подруге, Кирш резко подняла ее за руку и потянула за собой в маленькую комнату. «На­пилась-таки, дура!»

Лиза не стояла на йогах, Кирш уложила ее на кровать И вышла, чтобы молча взять бокал и вернуться. Она сто­яла над Лизой с каменным лицом и нервно глотала терп­кий коктейль.

— Мне плохо, Кирш, — жалобно прошептала Лиза. Под глазами у Лизы обозначились синие круги, глаза закатывались, она теряла сознание.

— Тебя к унитазу тащить или тазик сюда принести? — Кирш присела на корточки возле кровати. — Два пальца в рот — и никаких проблем, проверено.

Глядя на закрытую дверь, Стелла вздохнула и объяс­нила окружающим:

— Последствия: они вчера поссорились, кажется.,.

Лизина сестра молчала в углу, удивляясь, как можно было так опьянеть с одного бокала: видимо, действитель­но сказался заложенный в их генах алкоголизм… Кирш открыла окно.

— Сейчас таз притащу.

Лиза попыталась замотать головой и, протянув к Кнрш руку, тут же уронила ее и прошептала:

— Спать буду,,.

Кирш вышла, хлопнув дверью. Гости услышали толь­ко ее злое: «Блин!»

Когда Лизина сестра и еще одна сердобольная девушка решились пойти посмотреть, как там пьяная именинница, остальные гости уже почти забыли о ее существовании, толь­ко Кирш пыталась найти по всем полками стенного шкафа какой-нибудь безобидный абсорбент, вроде «Полифепана».

Дверь снова хлопнула: сердобольная девушка пробе­жала мимо Кирш в туалет, а Лизина сестра тихо констати­ровала:

— Лиза, кажется, умерла… — Съехала по стене и об­хватила плечи руками, глядя в пространство перед собой,

Было непонятно: кто вызвал милицию, почему подо­зревают Кирш и откуда взялся героин. Впрочем, все это позже разъяснилось и стало неважным. Непонятным и абсурдным для Кирш осталось одно: смерть. Почему ей позволено являться так некстати, вкрадываться так тихо и забываться так по-будничному?

С этого происшествия для Кирш началась новая жизнь, в которой Лизе уже не было места. Лизина смерть стала грустным трамплином, перекинувшим Кирш в иное изме­рение…

2

В тог день, когда Рэй зашла в компьютерный клуб и отправила свое грустное послание Кирш, она еще не зна­ла, что ждет ее вечером.

Рэй работала лаборантом в институте. В этой работе ее раздражало все: белый халат в пятнах от химикатов, жужжащий электрический свет в неуютном помещении, пробирки и престарелые тетки-ученые, подчеркнуто об­ращающиеся к Рэй: «Елена Степановна».

Рэй, как обычно, повесила свой халат на гвоздик и, сме­нив сандалии на ботинки, поспешила домой: отмыться от этих запахов, переодеться и вздохнуть легче в знакомой компании, где никто не удивится, если она скажет: «Я — Рэй — клевый парень!»

— Опять пива?— Из ларька высунулась улыбающая­ся голова.

— Как всегда. — угрюмо подтвердила Рэй.

Едва открыв входную дверь, она услышала голоса: отец разговаривал с каким-то мужчиной. Из кухни доносились обрывки фраз: «…Да ясное дело— просто мужика нор­мального не было», «Да никакого не было!»… На стук вход­ной двери в коридор вышел отец, из-за его спины выгля­дывал какой-то молодой громила.

— Ленка, это Витек, с моего депо.

— И что?

— Чаем напои!

— Сам пои. — Рэй прошла в свою комнату и собра­лась закрыть дверь, но сзади ее остановила чья-то силь­ная рука: это Витек схватил ее за запястье и улыбнулся во весь рот.

— Ты, дебил, отпусти быстро!

— Зачем так хамить, мадам?! Может быть, мы с вами поладим? — Он попытался взять Рэй за подбородок. Она выхватила из-за пазухи охотничий нож и полоснула гро­милу по руке. Тот взвыл и ударил ее в челюсть. Рэй отле­тела в коридор. Наблюдавший за всем отец завопил!

— Дура! Тебе мужика надо, тогда мозги на место вста­нут!

Витек шипел, держась за раненую руку:

— Уродина, благодарить должна; да при такой топор­ной морде ни один мужик на тебя не позарится!

Рэй не услышала адресованных ей слов, а если бы и услышала, они оказались бы не более сильным оскорбле­нием, чем поступок этих двух мужчин.

Уродиной Рэй не была: таких женщин просто называ­ют некрасивыми. У нее были довольно грубые черты лица, колючий взгляд, широкие скулы и бесформенные брони. С эстетической точки зрения все это мало украшало Рэй как женщину, по вполне подходило ей как «почти мужчине»-транссексуалу. Кроме того, если со стороны не возни­кало откровенных провокаций, у Рэй было приятное, рас­полагающее выражение лица: глаза улыбались и были вни­мательны к собеседнику, часто выдавая восхищение.

Рэй первый раз в жизни вцепилась отцу в рубашку, с ненавистью заглянула в глаза и зашипела:

— Придурок, да мне врачи разрешение дали на смену пола! Мне уже паспорт меняют, по закону! Мне операцию скоро сделают!..

Она схватила куртку и выбежала из дома, Как всегда, позвонила Кирш, но у той был выключен мобильный. Тогда Рэй ненадолго зашла в компьютерный клуб, потом купила две бутылки водки и провела весь вечер и ночь у знакомой милиционерши Натальи. Та — пышная дама с Приволжским говором — всегда встречала Рэй с горящи­ми глазами, малиновыми губами и в обязательном крас­ном махровом халате. Наталья умела утешать, душа в сво­их объятиях, и отличалась темпераментом в постели.

Назавтра с больной головой Рэй с трудом дождалась кон­ца рабочего дня. Она плелась от метро, проклиная необхо­димость возвращаться в родительский дом и укрепляясь в мысли снять комнату. «Только собрать вещи!» — с таким желанием Рэй вошла в квартиру, сжав кулаки. Дома, к счас­тью, никого не было. Она включила музыку и начала выки­дывать вещи из шкафа. Неожиданно сердце дрогнуло: от­крылась входная дверь, раздались шаги по коридору, и Рэй увидела отца; в руке бутылка, глаза подозрительно блестят.

— У меня больше нет дочери!

— Да у тебя ее давно нет! — Рэй продолжила разби­рать вещи.

— Я от тебя отказываюсь.

— Да плевать! Ты б еще моей пенсии дождался, чтоб от меня отречься!

— Я давно собирался. Я тебе и памятник давно приго­товил — в гараже стоял…

Рэй с ужасом оглянулась:

— Какой памятник?!

Отец отхлебнул из бутылки и ответил таким низким голосом, что с первого его слова у Рэй похолодела душа:

— Слушай меня. Последний раз. Я жену похоронил. А потом и дочь. Дочь, а не мужика без …! — Он махнул ру­кой и захлопнул за собой дверью.

Рэй присела на край дивана.

Потом сорвалась с места, будто кто-то ударил ее в спи­ну, и, перепрыгнув через груду вещей, валяющихся на полу, бросилась прочь из квартиры.

Она бежала по улице, не огибая луж; пересекла улицу и дальше — переулками, переулками. Странно в тридцать лет бежать как в пятнадцать — от обиды и думая, что мож­но обогнать машины. Срезав полквартала, она выбежала к остановке— как раз подъезжал трамвай. Рэй вошла в него одним шагом и впилась руками в поручень. «Врет он все! Он не посмеет!»

Уже стемнело. Кладбищенский сторож угрюмо наблю­дал через окошко, как не по сезону одетое, вернее, разде­тое существо трясет ворота. Сидящий напротив сторожа человек даже не повернул голову в сторону окна: он сгор­бился, разглядывая потрепанные карты в руке, и, нахму­рив брови, искоса поглядывал на полупустую бутылку, стоящую у сю ног на газете. Когда зрелище за окном по­рядком наскучило, сторож положил свои карты на ящик, пригрозив напарнику, и вышел к Рэй.

— Чего ломишься, пацан? Сюда никто не опаздывает! — Рэй сделала шаг назад.

— Вы что, закрылись уже?! Мне надо, очень!

Сторож прищурился: существо ответило ему неприят­ным, но женским голосом, и под рубашкой у него, кажет­ся, была отнюдь не мужская грудь,

— Баба, что ли? А, один хрен; чего надо-то? Потом навестишь, утром приходи.

Рэй достала из заднего кармана брюк кошелек и про­тянула сторожу. Тот нерешительно взял, открыл, с сомне­нием посмотрел на странную посетительницу и, вынув не­сколько купюр, вернул кошелек Рэй, Ворота загрохотали, Рэй протиснулась в щель, не дождавшись, пока они откро­ются до конца.

— Кто это там? — удивился карточный напарник сто­рожа.

— Да психованная какая-то: приспичило ей в темноте по кладбищу гулять… И вообще, могла бы через сто мет­ров через дырку в заборе пройти…

Рэй не была на кладбище давно, она уже не бежала, а медленно шла, не чувствуя холода. Ничего, кроме страха. И это был не страх темноты, не боязнь снова увидеть ог­ненный столб и не страх перед покойниками: она боялась увидеть то, что приехала увидеть.

Ограда, еще ограда, поворот, ограда… Бесконечные ог­рады.,.

В детстве Рэй ездила с мамой на экскурсию в Прибал­тику и видела там кладбище. Оно было совсем не похоже на русские погосты: в сосновом бору стояли, будто прогу­ливались, ухоженные памятники, и не было никаких ог­рад. Тогда Рэй удивилась этому, а мама объяснила, что, наверное, у католиков так принято, а у нас так быть не может хотя бы потому, что без оградки утащат и цветы и сами памятники.

Рэй замялась, прежде чем повернуться. Она подошла вплотную к чугунным прутьям, взялась за них руками и медленно подняла глаза… Ноги стали ватными, а по спи­не побежали мурашки: рядом с маминым памятником сто­ял еще один, поменьше, совершенно черный, посередине белела овальная фотография, Рэй с упавшим сердцем от­крыла калитку и вошла. Она наклонилась перед памят­ником и… встретилась с собственным лицом: фото на паспорт пятилетней давности. Имя, отчество, фамилия. Дата рождения и дата смерти. Получилось, что она умер­ла вчера…

Свет фонаря, оставшегося где-то позади, создал дру­гую — темную Рэй, покорно ложащуюся на свой памят­ник. Заметив эту тень, Рэй содрогнулась и почувствовала озноб. Полумрак кладбищенских деревьев, могилы, упре­кающие жизнь за ее беспечность, тень — все на несколько сот метров вокруг было сильнее одного стучащего серд­ца – маленького, с кулак Рэй – и все отвергало его. Страх и отчаяние сдавили горло, ей захотелось плакать, по не было слез. Она закрыла лицо руками и попыталась спра­виться с дыханием: пусть вдохи будут короче, а выдохи длиннее, чтобы меньше вдыхать этого страшного тленно­го воздуха и скорее выпустить эту уже не умещающуюся в груди боль. Мертвецы — не страшно, думала Рэй, страш­но то, что для вечности человек — это бездомная душа и кости, гниющие в земле. И, конечно, душа, если она имеет на это право, никогда не прилетает на кладбище, потому что само существование могилы оскорбляет и ее, живую, и ту вспышку жизни, которую ей посчастливилось пере­жить в теле. Тело болело вместе с душой, тело испытывало желания, тело стремилось быть с кем-то рядом, иногда спорило с душой.,. Но едва она покинула его, как и тело стало таять, исчезать — возможно, рядом с телом того че­ловека, которого при жизни ненавидела душа. Два нена­вистных Друг Другу тела могут смешаться и стать удобре­нием для одного дерева. А две покинувшие оба тела души будут смотреть на это дерево с небес и принимать как данность: ничего не важно после смерти, она примиряет всех, венчая пустотой. Жизнь разделяет, смерть соединяет, а сильнее их обеих разве что любовь, которая соединяет души при жизни и мучает раздельностью тел, «А счастья не было и нет, хоть в этом больше нет сомнений…» Рэй всегда любила Блока. Он тоже был странным, несчастным, злоупотреблял опиумом и бежал от любви. Слезы обожгли ладони: Рэй стало мучительно жаль себя; вот она жила после Блока, фактически пережила его, а кто-то пережи­вет ее, и души объединит небо, а тела — земля. Все уходят, так и не поняв, зачем они приходили. Самым глупым в смерти для Рэй казалось, что она, Лена, может умереть, так и не поняв, не полюбив себя, не заслужив чьей-то люб­ви, не полюбив кого-то другого. Нельзя любить кого-то, не научившись любить себя… Здесь, в земле, она будет вме­сте с теми, кто презирал ее; она не была нужна живой, а мертвыми не нужен никто. Другие ушедшие наверняка были понятны себе, а она? Она даже не понимает, какого пола существо живет в ее не особенно привлекательном женском теле, не понимает, жива ли она вообще, если смот­рит на собственное надгробье со стороны, если заслужила такую ненависть. Кто большее чудовище: она или ее отец, установивший этот могильный памятник?.. Рэй почувство­вала, как слабеют ноги, но от мысли, что, опустившись на корточки, она станет ближе к земле — страшной, холод­ной, чужой, — ей стало жутко. В этот момент она была заблудившейся в чужом дворе пятилетней девочкой, меч­тающей, чтобы добрый волшебник за одно мгновение пе­ренес ее домой. А где он, ее дом? Приступом подошли но­вые слезы, но тут Рэп почувствовала, что кто-то коснулся ее ноги. Она в ужасе отняла от лица руки и увидела быструю тень, скользнувшую мимо нее: уже по ту сторону ог­рады довольно уверенно вышагивал котенок, Рэй быстро открыли калитку и вышла за ним. Он должен вывести ее отсюда, он знает дорогу, и он не боится. Котенок увидел на асфальте пожухлый бесформенный листик, насторожил­ся, толкнул его лапкой и тут же прыгнул на него — листик не сопротивлялся. Котенок поохотился еще несколько се­кунд, потом поежился от холода и требовательно мяук­нул. Рэй подошла ближе и взяла его на руки. Они шли вме­сте, так было не страшно— поворот, еще поворот; коте­нок урчал, а Рэй прислушивалась, как под правой ладо­нью ровно и быстро отстукивал крошечный живой двига­тель: два сердца против всей этой кладбищенской тиши­ны уже сила. Щеки высохли от слез, но были совершен­но ледяными, Рой снова вышагивала с пятки на носок, бросая вызов миру, и четко понимала, что больше никог­да не пройдет этой дорогой, не вернется на это кладби­ще, — мама простит, она ведь и сама, конечно, не здесь.

0

3

У сторожки Рэй остановилась и заглянула в окошко. Сторож заметил ее и поставил стакан.

— Чего, навестила? — сказал он уже с порога.

— Да ерунда все это!.. — Рэй отмахнулась как человек, которого спросили о чем-то недостойном даже формаль­ного обсуждения.

Рэй протянула сторожу котенка. Он обреченно вздох­нул, взял его и закрыл за собой дверь, Уже из-за нее Рэй услышала: «Эй, Матильда, блудника твоего доставили!»

Сторож вышел и молча открыл ворота. Оказавшись по ту сторону, Рэй быстро пошла к остановке. К милиционерше ехать не хотелось: не было желания говорить, не было сил для игры. С отцом можно не общаться: он те­перь просто сосед по коммуналке. Главное — скорее очу­титься в своей комнате. Хорошо было бы выпить с Кирш. Но у той своя жизнь, и у Лизы, кажется, именно сегодня день рождения; Рэй ведь даже приглашена, но какое уж тут: прийти на праздник с кладбища продрогшей и запла­канной и сказать: «Желаю тебе, Лиза, чтобы тебе не по­ставили надгробный памятник при жизни!»

3

Ей звонила бывшая однокурсница,

— Алис, ты все время с Андреем своим, или тебя мож­но вытащить? Тут местечко одно открылось; работает с двадцати трех — можно и в рабочие дин!

— Спасибо, я вообще-то ночную жизнь — не очень.,. — Алиса поморщилась, будто собеседница на том конце про­вода могла видеть ее гримасу.

— Не дури: дети появятся — успеешь домоседкой по­быть! — настаивала звонившая. — А пока отрывайся по полной.

— Не думаю, что это необходимо!

Если кому-нибудь вздумалось бы нарисовать челове­ка, абсолютно отличного от Кирш, то неизбежно получи­лась бы девушка, похожая на Алису.

Кирш мерила землю аршинными шагами, Алиса сту­пала павой.

Кирш и ее маму забирала из роддома бабушка, измо­танная поиском подержанной детской кроватки. Новорож­денную Алису встречал полный комплект родственников на нескольких «Чайках», и дома ее ждали новенькие иг­рушки.

Кирш играла на помойках московской окраины с деть­ми рабочих шарикоподшипникового завода и прятала тет­радки с двойками на дно бабушкиного сундука. Алиса ходила в английскую спецшколу и играла в красивые кук­лы с внуками ученых и дипломатов.

Когда Кирш наблюдала, как кто-то из компании ва­рит «винт» или уже сходит с ума от «прихода», Алиса по­сещала с бабушкой Эрмитаж или Мариинку.

Когда Кирш боролась с кем-то на ринге, Алиса выкра­ивала себе новое платье.

Но Кирш могла нанести на лицо питательную маску, включить Вивальди и лечь на кровать, прижав к простыне татуировку с оскалившимся драконом. А Алиса могла зап­летать свою длинную русую косу, прыгая по комнате под зловещее пение Rammstein.

Кирш была красива бесполой красотой поколения но­вого века, Алиса могла бы позировать портретистам да­лекого прошлого.

В теории Кирш Алиса была бы названа «актером глав­ного театра»: общепринятое было ей близко и ясно, а по­нять свою роль в спектакле и означало для нее постичь смысл бытия. Не то чтобы Алиса игнорировала мир за стенами театра, но что-то подсказывало ей, что эти стены любовно установила для ее комфорта мистическая сила Созидания, а там, за его пределами, бушуют уничтожаю­щие все страсти Разрушения, и в этом противоборстве Эроса и Тонатоса и заключается вечный двигатель жизни, и лучше не оказываться по ту сторону стен…

Кирш одновременно смущали и восхищали такие жен­щины, как Алиса; Алиса никогда не общалась с людьми, подобными Кирш.

Они не были знакомы.

Sms: «Ну и дрянь же ты! Могла бы выкроить пару ча­сов для старой подруги! Ненавижу тебя! Или по-прежне­му люблю! Задушила бы тебя собственными руками!»

Алиса шла по набережной с почты, находящейся со­всем недалеко, в угловом доме. Она повернула вместе с Фонтанкой и решила зайти в булочную, где они с бабуш­кой всегда покупали к чаю «что-нибудь вкусненькое». Алиса любила эти свои походы на почту, это ощущение отправленных писем. Следующий ход был за адресатами. Мама должна была, как всегда, прислать новые фотогра­фии своих американских детей, а в папином письме из Гол­ландии, скорее всего, будут переживания по поводу закан­чивающегося контракта с тамошним большим симфони­ческим оркестром. Папа Алисы был романтиком с зара­зительной страстью к путешествиям; видясь с дочкой пару раз в год, он смог привить ей заочную любовь к уютной небрежности парижских улиц и задумчивости лондонских туманов,

Бабушка двадцатипятилетней Алисы, Анна Михайлов­на, была теперь ее единственным близким родственником.

За вечерним чаем они обходили вопросы быта и с упоени­ем обсуждали прочитанные книги.

Алиса родилась и жила в Питере — в городе, где Кирш не была ни разу.

— …Аля, ты в последнее время читаешь только то, что модно, а ведь кроме Кундеры и Мураками есть масса дру­гих достойных авторов… Слава богу, ты еще не скатилась до Коэльо!

— Угу… — Алиса допивала чай второпях и готова была соглашаться с бабушкой во всем. Она посматривала то на часы, то на телефон и отвечала Анне Михайловне внима­тельной улыбкой и рассеянным взглядом.

«Здорово, если в старости ты будешь похожа на свою бабушку! Женщина, сохранившая лицо до старости, — на­стоящая женщина», — сказал как-то Алисе Андрей.

Когда человек рассуждает о вере, о слове, о смыслах и абсурде, о жизни и смерти, сидя при этом в засаленных рейтузах и дырявых носках на грязной кухне, все, о чем он говорит, становится ничтожным, как обглоданная вобла на смятой газете,

Алисе всегда казалось, что ее бабушка постоянно оза­дачена тем, чтобы иметь право рассуждать о «возвышен­ном». Она не позволяла себе ходить по дому в халате, са­дилась за стол «прибранная», благоухающая и с неизмен­ной брошкой, приколотой к блузке с аристократической небрежностью. Она любила дорогие, но не броские дра­гоценности и красивые вязаные вещи. Она сама их вязала и перевязывала— только из ниток, купленных ею много лет назад в Париже, где они с Алисиным дедушкой про­жили несколько счастливых лет. Тогда таких ниток в Рос­сии не было, и эти пропахшие дедушкиным табаком клуб­ки олицетворяли теперь для Анны Михайловны прислан­ное из прошлого волшебство.

Маленькая Алиса уныло тащит в школу ранец: вчера у нее не получилось аккуратно написать пропись и она в сер­дцах вырвала страницу, потом, испугавшись собственно­го поступка, расплакалась и теперь, когда учительница ос­тановилась рядом и ждет, когда Алиса развернет пропись, она готова расплакаться снова.

— Давай– давай, Алис, не задерживай меня! Ты же сде­лала домашнее задание? — строго спрашивает массивная женщина в очках, и Алисе страшно признаться в обрат­ном.

Еще мгновение — и она будет опозорена.

— Ты меня слышишь?! Я с кем разговариваю?

Учительница рывком открывает тетрадь, в глазах у Алисы туман. Когда он рассеивается, она видит аккурат­ные буквы, заполнившие строчки — одна к одной. Вол­шебство!

— Молодец, старалась! — Учительница, улыбаясь, про­ходит дальше.

Накануне бабушка ругалась за вырванную страницу и сказала:

— Пусть тебе будет стыдно!

Алиса засыпала, плача в подушку, а бабушка сидела, склонившись за письменным столом, и старательно что-то выводила.

Правильно Андрей сказал, подумалось сейчас Алисе, слово «волшебство» должно быть ключевым к слову «ба­бушка»: родители ответственны за то, чтобы их ребенок ел, спал, учился и был здоров, на бабушке же лежит высо­кая миссия заронить в душу внука зернышко волшебства. Бабушка должна хранить шкатулки с запахом прошлого, воспоминания, отретушированные сказочностью, милые семенные условности, вроде обязательной шарлотки на новогоднем столе и старое слово «опрятность» вместо «аккуратность». Несмотря на некоторую чопорность, бабуш­ка Алисы была именно такой.

Обычно Анна Михайловна носила прямые строгие кофты, но иногда позволяла себе баловство и надевала пестрое вязаное пончо, в котором дедушка давным-давно почему-то называл ее «балериной». Сейчас бабушка сиде­ла в этом пончо и даже в обрамлении аккуратно уложен­ных седых кудрей выглядела моложе своих семидесяти шести. Она не любила ворчать и, видя, как небрежно ее слушает торопящаяся на свидание Алиса, высказала с не­брежностью дамы, но не старухи:

— Алиса, суетиться во время обеда или чаепития — это неуважение не только к собеседнику, но и к самой себе! Не покупай больше грильяж…

Алиса посмотрела на коробку: исчезло ровно столько конфет, сколько съела она сама. Ну конечно, она была так поглощена собой, что забыла о бабушкиных зубах. Алиса виновато пожала плечами и снова посмотрела на телефон, Бабушка вздохнула: Алисина зависимость от эмоций и чувств беспокоила ее так же, как независимость от всего этого ее мамы — дочки Анны Михайловны.

Телефон зазвонил, Алиса, схватив трубку, вскочила и чмокнула бабушку в затылок.

— Бабуля, ты у меня замечательная ворчунья! С этими словами внучка выбежала из гостиной.

Есть мужчины, которые не балуют подруг звонками — возможно, просто не любят; но есть и избалованные вни­манием женщины, которые ждут некоторых звонков с не­терпением прирученных голубок.

У Алисы и Андрея уже была назначена свадьба. Они встречались каждый день: Андрей забирал Алису из кол­леджа, где она работала психологом, и увозил гулять. Они оставляли машину у залива, бродили по любимым местам, а потом, проголодавшись, ехали в какое-нибудь уютно обжившее подвал местечко, где можно было по настрое­нию взять пиво с сырными тостами или жюльены с сухим вином.

Андрей оставил машину у подножия горбатого мости­ка и, оперевшись на чугунную ограду набережной, смот­рел на воду. Алиса с полминуты постояла на другой сто­роне дороги, пытаясь мысленно призвать Андрея обер­нуться, но он не шелохнулся; она пропустила несколько машин и, приподняв полы пальто, побежала через доро­гу: сейчас она подкрадется сзади и закроет ему глаза ладо­нями. Главное— бежать на цыпочках, чтобы не стучать каблучками… У самого бордюра, когда Алиса уже занес­ла одну ногу на тротуар, каблук на другой предательски подвернулся, и перед Андреем, обернувшимся на шум, предстала Алиса, как мельница размахивающая руками, чтобы удержать равновесие над грязной зимней лужей. Если бы в эту секунду он посмеялся над ней, назвав де­вушку неуклюжей коровой, наверное, ей было бы легче. Но вместо этого Андрей участливо подхватил Алису под локоть, раздосадованно заглянул в глаза: Ты в порядке?!

Алиса кивнула. Больше всего в тот момент она хотела провалиться сквозь землю; к тому же, бросив беглый взгляд на замызганные грязью колготки, она поняла, что вечер испорчен: не быть безупречной означало для нее почти то же, что публичное обнажение. Андрей это знал.

— Подумаешь, проблема: губка для обуви есть в бар­дачке, а колготки купим по дороге – тоже восхититель­ные, только без такого авангардного узора.

Алиса села в машину, совершенно успокоившись.

Они ехали молча, потому что по радио звучал их лю­бимый блюз Гарри Мура; Алиса прибавила громкость, улыбнулась Андрею и расслабленно откинула голову. Се­рый город плыл им навстречу со словами: «Anothcr time, another days…» – а Алиса думала, что в покое есть ненуж­ный привкус горечи.

Рука Андрея спокойно повернула руль… Это рука близ­кого ей человека, — еще несколько месяцев назад они не были знакомы, а теперь он знает об Алисе больше, чем ее бабушка, и уже трудно было представить, что Андрей лич­но не присутствовал двадцать лет назад на том школьном утреннике, где она была Снегурочкой… Алиса может рас­строить его небрежным взглядом и подвигнуть пройтись по перилам, а ведь он преуспевающий молодой хозяин известной арт-галереи…

Его рука скользнула с руля: он взял Алисину руку, под­нес к своим губам и поцеловал ладонь. Под угасающий блюз они выехали из старого города.

…В тот вечер из-за границы приезжал лучший друг Ан­дрея, с которым Алиса должна была наконец познакомить­ся лично. Рыжего приятеля Андрея звали Саша Капралов, для друзей — просто Капа. С Алисой они были знакомы лишь заочно — по Интернету, но им обоим, а также и объе­динявшему их Андрею казалось, что они знают друг дру­га вечность: Капа был очень общительным с людьми, спо­собными понимать его идеи, а для Алисы коммуникабель­ность была не только личностной, но и профессиональ­ной чертой. Капа написал другу в очередном электронном письме: «Дорогой Дрон, судя по тому, что ты познакомил нас с Алисой, невзирая на расстояние между нами, делаю вывод, что ты по-настоящему попал. И это здорово, тем более что из переписки с твоей прекрасной я заключил: вы здорово подходите друг другу (хотя она, конечно, луч­ше!)». Андрей знал, что может подружить его любимую женщину с лучшим другом, и не ошибся: переписка Капы и Алисы завязалась на почве любви к экзистенциализму; только Капа больше уважал Сартра, а Алиса любила Камю.

Алиса немного волновалась; с людьми, с которыми ин­тересно переписываться, иногда невыносимо скучно при личном общении; к тому же Алиса побаивалась излишне серьезных и обстоятельных людей, а Капа был талантли­вым биологом и вот уже три года работал и жил в Манче­стере. Он женился на столь же талантливой англичанке, которая к тому же оказалась богатой; вдвоем они собира­лись открыть в России какой-то научный центр. Алису пугала будущая дружба семьями с чопорным английским семейством. Но чем ближе они подъезжали к месту встре­чи, тем веселее становился Андрей, и Алиса успокоилась. Да и новые колготки были в точности того же оттенка, что и клетки на ее коротком пальто..,

У Саши Капралова было безобидное хобби — стрель­ба и мало общепринятых стереотипов, поэтому встреча со старым другом и знакомство любимых женщин планиро­валось в тире, причем ведомственном, где накануне утром проходили зачетные стрельбы оперативных работников.

Когда в тир вошли Алиса и Андрей, они сразу увиде­ли, а чуть раньше — услышали Капралова;

— Yes!!!
Ястрелялиз
«Макарова»!Дайте мне «кедр»! — Капа прыгал как ребенок, чем явно шокировал строгого человека, уже забравшего у него оружие.

— Не положено.

Алиса удивленно разглядывала растяжку под потол­ком: «Оружие шуток не любит, ошибок не прощает!»

Ну и фиг с ним! — весело произнес Капа и предло­жил свои наушники высокой молодой женщине, во всем напоминающей негатив африканца.

— Кап, зачем тебе наушники, что за понтярство?! Здравствуй, Мэри, с приездом!

Мэри всплеснула руками в ответ Андрею и заулыба­лась Алисе. Капа резко оглянулся, и его улыбка показа­лась Алисе неправдоподобно широкой: улыбался даже нос, разъезжаясь в крыльях, и даже глаза растягивались угол­ками к ушам. Алиса с трудом сдержалась, чтобы не рассме­яться: лицо Капралова напоминало обаятельную маску «Улыбку», которую человек слишком усердно завязал на затылке. Он показался Алисе очень приятным и легким.

Капралов набросился на Андрея с объятиями, потом по-шутовски отступил назад и поцеловал руку Алисе.

Алиса улыбнулась и посмотрела на Мэри, прикиды­вая, может ли та говорить по-русски. К счастью, Мэри говорила не только на родном языке супруга, но еще и по-японски. К счастью — потому что весь вечер друзья про­вели вчетвером, переехав из тира вяпонский ресторан. А потом прихватили еще половину ночи, перебравшись в родительскую квартиру Саши Капралова — на Мойку.

— Алис, ты — психолог, вот в чем, по-твоему, настоя­щий адреналин? — спросил Капралов, глядя из родитель­ского окна, как двое идут по узкому парапету, балансируя над Невой.

— Для кого как, для них, видимо, в этом.

— Если обобщить — втом, чтобы на миг вырваться за пределы своей жизни; там, за ними, все олицетворяет опас­ность!

Андрей засмеялся:

— Ну да. Кап, если бы люди всю жизнь ходили по па­рапетам, идти по широкой дороге было бы для них адре­налином!

Говорят, жизнь необычайно интересна. Просто кто-то в силу способностей и желаний «подключен» к интересности жизни как вилка в розетку, а кто-то — нет. Алиса раз­глядывала приятелей Андрея и думала, что и она с жени­хом, и Капралов с Мэри принадлежат к первой категории. Это было приятно, хотя и мешал некий необъяснимый изъян: с ними со всеми было холодно,

Алиса не понимала, почему при виде этих приятных и интересных людей, как и при общении с другими знако­мыми Андрея, ее начинает мучить какая-то сосущая тос­ка… Возможно, ей просто не хотелось делить ни с кем его общество?

К счастью, в компании ни слова не говорили о деньгах и достатке, потому что ни для кого из присутствующих это не было самоцелью. Друзья, как все увлеченные иска­тели, с горящими глазами спорили о вещах, материаль­ных лишь отчасти, а именно о том, в чем подросшие чита­тели Рэя Брэдбери находят новое направление для при­ключений разума. Мэри молчала и улыбалась.

Беседа шла вполне спокойно, пока за спинами офици­антов Капа не заметил промелькнувшего повара. Он со­рвался с места, а трое оставшихся за столом не отводили от него глаз: Андрей смеялся, женщины смотрели с любо­пытством. Когда Капа вернулся и извинился, выяснилось, что он просто не мог не поинтересоваться у повара по по­воду одного хитрого японского блюда.

Пожалуй, Капа показался Алисе более милым, чем его чопорная Мэри. Такие люди боятся играть роли и защи­щаются от них постоянной импровизацией.

Алиса рассеянно разглядывала других посетителей ре­сторана, когда до ее уха донеслась непонятная деклама­ция.

— …«Из-за угла вышел человек, — произнес Капин голос. — Он шел торопливо, втянув голову в плечи и надви­нув шляпу на брови. Он наступал на лужи, в которых от­ражались звезды, и не замечал этого…» — Вес это Капра­лов говорил, обращаясь к Алисе.

— Что сие значит? — изумился Андрей.

— Таковы люди, с которыми тебе, Алиса, предстоит работать! — пояснил Капа, — И твоя задача — научить его увидеть лужу, потом звезды в ней, а потом и звезды на небе! А там уж, возможно, он полюбит их или ту землю, по которой идет,,. Психология — это охота, охота за звез­дами… И, знаешь, я верю, что тебе это по силам.

Алиса окончательно перестала жалеть о том, что по­знакомилась с другом Андрея.

Саша всегда был чудаком и, к счастью, не менялся ни с возрастом, ни с переменой места жительства, ни с обрете­нием ученых степеней. Некоторые чудачества Капы под­держивались и финансировались Британской академией наук. К тому же рядом с ним была Мэри, так что реальной становилась даже «охота за звездами».

В Центре, который теперь открывался в Питере по за­думке Капралова, разумеется, нашлась интересная работа для Алисы, приступать к работе нужно было уже через месяц.

Дома Алиса долго не могла заснуть: сбывающиеся на­дежды — настоящее испытание для нервной системы впечатлительного человека. Во-первых, скоро свадьба. Но кроме этого понятного волнения будоражили и «приехав­шие» вместе с Капраловым новые перспективы в работе. Психология всегда казалась Алисе верхушкой большого айсберга философии, но преподаватели, а позже — стар­шие коллеги категорически разделяли и даже «сталкивали лбами» эти науки; теперь же ей предстояло заниматься тем, во что она верила.

Когда Алиса заснула, ей почему-то приснилась зага­дочная рыба фугу, про которую в японском ресторане рас­сказывал Капа. Эту деликатесную рыбу могут готовить только очень опытные и умелые повара, ибо любое незна­чительное отклонение от сложного рецепта делает фугу ядовитой и смертельно опасной для жизни человека. На вывесках или дверях японских ресторанов, где отважива­ются готовить это блюдо, есть специальные зарубки. Каж­дая зарубка — это удачно приготовленная в этом заведе­нии фугу. Алисе снился ее рабочий кабинет специалиста по нестандартной психологии. В кабинете стоял большой аквариум, где плавала фугу, а дверной косяк будто шра­мами был испещрен свежими зарубками. Ни во сне, ни поутру Алиса не могла понять, что означали эти насечки: количество фугу, съеденных ее посетителями, или количе­ство вошедших в эту дверь и съеденных фугу.

Обычно, когда они расставались и Алиса заходила в свой подъезд, из реальной фигуры превращаясь в невесо­мое отражение на внутренней стороне век, Андрей еще долго сидел, облокотившись на руль, и знал, что будет так же тосковать, когда в его квартире закончится ремонт и они будут жить вместе — ведь несколько часов в сутки у них всегда будет воровать работа…

Спать Андрей не хотел: на днях выставка, и завтра они с Алисой едут по делам в Москву.

Охранник открыл ему галерею и изумленно отступил назад: на часах было только пять утра, а директор был бодр и свеж и как ни в чем не бывало поднимался по лест­нице легкой походкой хорошо отдохнувшего человека.

— Чем же занимается твой Андрей? — полюбопытство­вала как-то соседка Люба.

— Он галерейщик!

— А-а, — с пониманием потянула Люба, — бизнесмен, значит.

Галерейщиком Андрей стал почти случайно: учился на художника, дружил с художниками, занимался графикой и ничего не понимал в бизнесе. Потом самый талантли­вый из его знакомых бросил писать картины и занялся более прибыльным делом, другой по той же причине пе­рестал работать серьезно, а начал халтурить по заказам новых русских; а двое, «которым повезло», уехали рабо­тать за границу со словами: «В России любят только мер­твых!» И однажды кто-то дружески хлопнул Андрея по плечу и сказал: «Давай! Если не ты, то кто же!» Тогда в Питере появилась маленькая галерея с большими перс­пективами, и нескольким хорошим художникам снова за­хотелось работать. А потом появилась Москва и необхо­димость деловой дружбы с ее предприимчивыми обита­телями.

И здесь возник тот самый узелок, в котором то ли свя­зались, то ли запутались две параллельные нити: Андрею пришлось общаться с вездесущей Стеллой, а значит, Али­се предопределено было пройти где-то совсем недалеко от Кирш…

— Стелла? Везде своя в доску, по-модному с девочка­ми живет, у Долинской — вроде правой руки или наперс­ницы, отрекомендовали ее приятели Андрея, познако­мив их на какой-то вечеринке. Долинская была известная московская галерейщица, как коллекционер русской жи­вописи и уже поэтому была нужна и полезна Андрею.

Стелла была полезна Андрею также и потому, что была на «ты» со столичной богемой. На «вы» она обращалась разве что к Галине Долинской — светской львице, имею­щей, подобно контрабандному чемодану, настоящее двой­ное дно. Стелла любила кокаин, а кока был частью бизне­са Долинской, правда незначительной. Оплату Галина принимала не только деньгами, но и сплетнями, а также «мелкими услугами».

Как бы то ни было, Стелла, желавшая через Андрея подружиться и с питерскими «модными людьми», реко­мендовала его Долинской.

Когда в девять утра Андрей позвонил Стелле, слабо надеясь, что она не спит и мобильный не ответит: «Або­нент временно недоступен», та уже сидела на кожаном диване в полумраке антикварной гостиной Долинской и дрожащей рукой крутила на блюдце кофейную чашечку. Услышав в сумочке трель телефона, Стелла вздрогнула и чуть не расплескала кофе на белоснежный пуловер. До­линская смерила ее строгим взглядом и, не выпуская из подагрических пальцев с дорогим маникюром тонкую си­гару, прошипела:

— Не психуй.

— Галиночка, понимаете…

Долинская резко оборвала Стеллу;

— Ответь, звонит же.

Стелла стала копаться в сумочке, а Долинская наблю­дала за ней из своего кресла. У Галины была очень корот­кая, принципиально седая стрижка с щипаной молодеж­ной челочкой; мочки ушей оттягивали антикварные серь­ги, а поверх домашнего брючного костюма на одно плечо и колено была наброшена красная шаль.

Никто точно не знал возраста Долинской, на вид ей можно было дать чуть больше пятидесяти, но, возможно, она выглядела старше своего возраста, хотя могла себе позволить выглядеть моложе. У Долинской не было семьи, но был Левушка — молодой любовник и телохранитель. И внешностью, и интеллектом он напоминал Терминато­ра: тонкости жизни его не волновали. В сердце и в доме Галины Левушка занимал столько же места, сколько и ее пятнистый дог Шаман; кроме того, они потребляли оди­наковое количество хорошего мяса.

— Алло? Уфф, Андрей! — Стелла облегченно вздох­нула и подняла глаза на Галину, Та, пожевывая сигару, прищурилась. — Конечно… Чудесно… Галина Яковлевна в курсе. До встречи, жду, целую!

Стелла убрала телефон и, отпив кофе, покосилась на собачью голову, появившуюся в дверном проеме; через се­кунду над ней возникла еще одна такая же большая голо­ва — женская, украшенная пышно взбитой прической в Духе Ренессанса. На что уж у Стеллы был цепкий глаз, а никак не могла понять: натуральные это волосы или па­рик. Наверное, все же парик, решила она сейчас, особенно если судить по такой же манерной, как прическа, в духе куртуазного века родинке над верхней губой. Поймав себя на том, что неприлично уставилась на эту неестественно большую родинку, Стелла опустила глаза. Между тем го­стья, изображающая даму из галантного прошлого, цар­ственно кивнув Стелле в знак приветствия, перевела взгляд на Галину,

— В сейф? — спросила она, вскидывая вверх два паль­ца, между которыми был зажат конверт.

Долинская в знак согласия неспешно опустила и так же неспешно подняла голову, и обладательница родинки исчезла, У Стеллы неприятно повело плечи, ее передерну­ло; она и раньше пренебрежительно относилась к этой «особе для мелких поручений» при Долинской, но только теперь вдруг подумала, что точно так же можно сказать и о ней. Собственно, кто она есть, как не прислуга для пору­чений барыни, девушка на побегушках… Вернувшись к дей­ствительности, она проследила за взглядом Галины, устрем­ленным на ее сумку, куда только что был убран телефон.

— Это по поводу выставки, Галочка, — поспешила объяснить она, — Андрей, про которого я рассказывала, приедет из Питера уже завтра, и вы сможете встретиться. Если, конечно, захотите… — Последние слова Стелла про­изнесла заискивающе.

Долинская ответила скорей не Стелле, а вошедшему в комнату Шаману, отчаянно виляющему хвостом:

Пожалуй, из того, что я получила по Сети, две кар­тины меня заинтересовали. Потащиться из-за них в Пи­тер, чтобы лично… Я не сноб, пусть Левчик съездит, ну или Рафа попрошу. А с галерейщиком… Будет время — познакомимся, не будет так и надобности особой нет… — Все это Галина проговорила меланхолично и почти безучастно и вдруг резко добавила: — Жалко Лизку-то?

Стелла сложила вместе ладони и взмолилась:

— Галиночка! Будьте милосердны!

— Ой, оставь свои мудовые рыдания! —Долинская от­махнулась от Стеллы и принялась гладить Шамана, уже возлежащего у ее ног.

— Галочка, а Кирш отпустят?

— А тебе что? — Галина сузила глаза и пристально по­смотрела Стелле в глаза — сначала в один, потом в дру­гой — и отвернулась. — Она моя девочка… А не моя — так пусть сдохнет!

…Находясь в кабинете перед оперативником, Кирш по­началувидела только его силуэт; оперативник сидел про­тив света возле пыльного окна
срешеткой. По когда сол­нце заволокло серой пеленой,
умилиционера, проступили черты лица, и Кирш смогла оценить его взгляд. У этого человека была цель, к которой он готов был идти любы­ми средствами. Вскоре дверь открылась, и рядом с опером возник персонаж
сточно таким же выражением лица: в сидевшей на другом конце стола ничем не дорогой ему Кирш он тоже хотел бы видеть убийцу со всеми уликами…

У самого полабезногий стол-коробка был обит гру­бымиметаллическими заплатами. Кирш изучала их не большедвух секунд и, решив, что опустить глаза было непростительной глупостью, снова посмотрела на мили­ционеров. Вошедший победно шлепнул на стол какую-то бумажку, сидящий за столом напротив Кирш оператив­ник пробежал листок глазами и поднял на Кирш взгляд, обретший теперь лукавый блеск.

— Будем упираться, Кира Борисовна? Или признаем­
сяв убийстве подруги?

— Вы идиоты. — Кирш произнесла это сдавленным го­лосом и поняла, что готова сейчас заплакать от обиды. Она незаметно уперлась щиколоткой в острый край ме­таллической заплатки и, почувствовав боль, вернула себе уверенный голос:

— На каком основании вы предъявляете… инкрими­нируете мне убийство?

Человек, принесший результат экспертизы, вышел, опе­ративник подался вперед и, сладко растягивая слова, про­говорил;

— А на том простом основании, Кира Борисовна, что и мотивы у вас были. Вы же дама— здесь оперативник усмехнулся,— …специфическая, прямо скажем. В вашей «дамской» среде разборки на пустом месте возникают, а есть свидетели, что вы с убитой повздорили, дверью хлоп­нули… Любовь-морковь-ревность,., хрен вас знает что, но ссора налицо. Одна из приятельниц ваших поделилась, что вы, Кира Борисовна, патологически ревнивы… И повод был: убитая Лиза втайне от вас дважды встречалась с не­кой знакомой вам дамой…

Кирш смотрела сквозь милиционера и пыталась по­нять, о чем он говорит. «Ревнива»? — не то слово. При чем здесь это? Кирш никогда не унижалась до выяснения отношений. «И при чем здесь Лиза? И о какой даме речь?»

Ткнув в листок, лежащий на столе, опер продолжил бо­лее официальным голосом:

— Отравление большой дозой героина. Он же обнару­жен на дне бокала, стоявшего в комнате потерпевшей. Предположительная доза два с половиной грамма.

Кирш смотрела на оперативника с неподдельным ужа­сом. Он, оценив этот взгляд по-своему, расслабился, как актер, произнесший свою главную реплику, и продолжил довольно убедительно объяснять Кирш, почему произошед­шее не могло быть осознанным приемом героина, суицидом или делом рук кого-либо, «кроме вас, Кира Борисовна!».

Дальнейшие события показались Кирш вырезанными из чьей-то чужой жизни, и тем не менее их активным учас­тником была она сама.

Чувство самосохранения включает в сознании челове­ка, оказавшегося в опасности, маленький тикающий мет­роном, отмеряющий ускорившийся ритм жизни. Кирш по­требовала, чтобы ее отпустили в туалет (при этом она нис­колько не сомневалась, что в туалете, как и в кабинете оперативника, есть решетки, а значит-, нет шансов для по­бега). Сопровождающий Кирш милиционер остался за дверью, а на маленьком окошке не оказалось решетки. Просунув голову на улицу. Кирш поняла, что, конечно, сможет пролезть, но окошко находилось на втором эта­же… Впрочем, времени раздумывать не было, и уже через несколько секунд Кирш стояла снаружи на карнизе и, вце­пившись в раму, оценивала, хватит ли ей протянутой руки, чтобы оказаться на водосточной трубе — это был един­ственный шанс спуститься вниз. Прыжок-переход удался, но, ухватив непрочную жесть водостока, Кирш, выругав­шись, вспомнила слова того самого преподавателя по танцам, который определил, что у нее тяжелая кость. В одном месте соединение трубы эту ее тяжелую кость не вы­держало, и Кирш, поранившей руку, пришлось лететь до земли. Она тут же встала и побежала, дав себе слово не прислушиваться к ощущениям тела до того момента, пока не окажется на безопасном расстоянии от здания мили­ции. К счастью для Кирш, она смогла скрыться незаме­ченной, и когда минуту спустя конвои обнаружил, что подозреваемая исчезла, она уже ехала в такси. Кирш дос­тала телефон и набрала номер Рэй; услышав ее «Слушаю», Кирш начала было говорить, но голоса не было, она за­кашлялась и выдавила из себя:

— Тут такие дела… Я рядом. Ничего, если заскочу на минуту? Надо отдышаться и подумать.

Вернувшаяся с похода на кладбище Рэй сидела на сто­ле возле окна и, обхватив руками колени, наблюдала за тем, как дрожит, пытаясь убежать от фитилька, огонь па­рафиновой свечи и как по ее неровной белой поверхности стекает черная закопченная слеза. Звонок Кирш вернул Рэй к реальности, она встала и начала бродить по коридору, то и дело подходя к дверному глазку. Когда они увидели друг друга на пороге, обе поняли, что здороваться, хло­пать одна другую по плечу или спрашивать о чем-то сей­час излишне. Они были в тот момент почти похожи: оди­наково бледны, с темными кругами под глазами и опусто­шенными взглядами.

Кирш молча прошла в комнату Рэй, постояла лицом к окну, потом резко повернулась и обессиленно присела на край стола. Она произнесла две или три фразы, смысл ко­торых не сразу дошел до Рэй. Она помолчала, потом хоте­ла что-то ответить, но передумала, достала початую бу­тылку водки, спрятанную между книгами на полке, и, от­крутив крышку, протянула Кирш.

— Странная штука жизнь: умерла Лиза, а могила — у меня…

Кирш глотнула водки и с подозрением, почти с нена­вистью посмотрела на Рэй.

— У тебя что, кукушка улетела?! Какая могила?

Рэй неохотно рассказала о том, почему весь тот день ее преследовал призрак смерти. Кирш отвернулась к окну и провела пальцем по стеклу, потом сказала тихо и почти нежно:

— Глупость какая-то, да?..

Рой пожала плечами. Она разглядывала порванную на колене штанину с запекшейся кровью и пыталась вспом­нить, когда она успела пораниться, не заметив этого, не почувствовав боли.

— Да у всех своя судьба, и у нас — разная,,. — Рэй усе­лась на диван. — Бред какой-то… Умерла Лиза, а памят­ник — у меня…

Рэй было страшно: тог день успел опустошить ее на­столько, что она не испытала настоящего, искреннего ужа­са от известия о гибели Лизы.

Она чувствовала только усталость и озноб.

— Будешь теперь в бегах? Кирш, тебе домой-то, зна­чит, нельзя, у меня оставайся.

Кирш замотала головой:

— Я уйду скоро.

— Подставить боишься? Фигня все это.

Несколько минут они сидели молча: Кирш по-прежне­му закинув йогу за ногу, на краю стола, а Рэй — по-турец­ки скрестив ноги на диване и по-прежнему уставившись на свечку.

— Слушай, вот мы с тобой разные, совершенно раз­ные, почему у нас с людьмг все как-то стремно получает­ся? Вокруг как-то неправильно все происходит… Может, мы заразные какие, а? Или просто больные. — Рэй поче­сала затылок, смутившись неприятной рези в глазах,

Кирш посмотрела на Рэй, потом на догорающую све­чу и начала водить длинным пальцем сквозь пламя.

— …Просто мы — искажение.

— Что?

— Ну есть же, к примеру, символы общепринятые. Ну вот, скажем, жизнь— это река… И, допустим, над этой рекой — небо, можно его назвать Бог, наверное. Все смыс­лы, которые Небо втолковывает нам, — это облака: они подвижны и бесформенны. Но эта их «бесформенность» задана Богом, а то, как они отражаются в реке — с легким искажением, — это есть искажение смысла в человеческом сознании.

Рэй знала, что Кирш не склонна к пространным моно­логам, что она не любит всякие словесные упражнения, но сейчас почему-то не удивилась,

— Похоже на правду… Но мы-то тут при чем?

— А мы и есть — искажение в отражений облаков. Если грубее — сбой в программе.

— «Искажение в отражении облаков»… — Рэй попро­бовала эти слова на вкус и сморщилась, будто съела что-то кислое: — Как диагноз! — Она усмехнулась. Ладно, зато звучит неплохо…

— Точно.

Снова молчали.

Кирш была для Рэй лучшим другом, и только ей легко прощалось обращение в женском роде. Знакомые, кото­рые боялись спугнуть Рэй, обращались к ней как к транс­сексуалу: «Куда пошел, Рэй?». Рэй цинично обсуждала «баб», сплевывая через плечо, утягивала грудь плотным топом, и ей нравилась обещанная психиатрами перспекти­ва замены ее документов на документы с мужским именем… Но иногда, где-то там, в глубине, начинала испуганно со­противляться душа: Рэй хотела иметь шанс отступить на­зад, вернуться к тому, что дано природой, и не лепить из не особенно красивой женщины незавершенный образ муж­чины. Извне же об этом имела право говорить только Кирш,

…Рэй познакомилась с Кирш после одного унизитель­ного вечера: смутно вспоминалось только обидное слово «недоделок», брошенное ей кем-то, пинки охранников клу­ба и то, как вздрагивали фары автомобилей, под колеса которых Рэй стремилась попасть, Тогда наутро Рэй с удив­лением обнаружила, что в ее кресле, свернувшись калачи­ком и втянув голову в высокий ворот свитера, посапывает трогательно-взъерошенное существо. Рэй накинула на су­щество свой плед, и оно проснулось, вытянулось и оказа­лось довольно длинной девушкой, «которую, кажется, зва­ли Кирш». Проснувшись, Кирш резко вскочила, протерла глаза, взяла со стола очки в узкой оправе и сказала «Здо­рово». После чего взяла свою куртку и собралась уходить, Рэй наблюдала за ней, сидя на расстеленной кровати. Уже у двери Кирш оглянулась и сказала Рэй: «Слушай, какого черта ты ходишь в этих уродских семейных трусах и в май­ке молодости моего деда?! Ты же женщина, чего ты из себя строишь?»

С той поры они стали дружить. Рэй часто заходила в мастерскую Кирш и, посмеиваясь над ее заляпанным крас­кой или глиной комбинезоном, по-приятельски рассказы­вала о своих амурных приключениях, Иногда просто мол­чала, наблюдая за тем, как Кирш пытается создать что-то из грязи,

Теперь Рэй смотрела на Кирш и думала, что жизнь ча­сто напоминает борьбу скульпторов: или мы лепим из гря­зи, или грязь лепит из нас. Она представила Кирш в тюрь­ме и почувствовала себя мучительно одинокой,

Кирш же думала о могильном памятнике Рэй и о том, что Рэй нужно незамедлительно отправить в клинику с суи­цидологическим отделением: с таким раздражителем в сер­дце она становилась опасной самой себе; сейчас ей было противопоказано одиночество. «Но сначала вместе свер­нем памятник!» — думала Кирш, вновь и вновь представ­ляя себе, как Рэй стоит на кладбище перед собственной фотографией.

Они сидели, ничего не говоря друг другу, и все смотре­ли на дрожащий огонек догорающей свечки.

Кирш достала из нагрудного кармана сложенные вчет­веро листы бумаги и положила на край дивана перед Рэй:

— Знаешь, Лизе скучно было администратором сидеть в гостинице для ученых, она там ночами, когда дежурила, дневник писать начала…

— И что?

— Ты все расспрашивала про тот вечер, когда Кот за мной пьяная увязалась — «вся в белом»; мы тогда как раз с Лизой и познакомились… Хорошая она была девочка…

Кирш отвернулась от свечки к темному окну. Рэй хо­тела было взять Лизин дневник, но встала и подошла к музыкальному центру, повозилась, разбирая кассеты и диски, лежащие рядом вперемежку, и, наконец, включила. Кирш грустно усмехнулась,

Рэй включила песню очень громко, обычно под нее она прыгала по комнате в минуты полного отчаяния. Сейчас она обессиленно плюхнулась на диван и взяла свернутые листки. Разбуженные соседи стали изо всех сил молотить в стену. А странный, скорее мальчишеский, чем женский, голос с вызовом пел: «В глазах этих сухо и дух перехвачен и шепчет на ухо: «Девчонки не плачут!»

Кирш сделала потише и присела на корточки возле му­зыкального центра, наклонив голову. Она думала о том, что они с Рэй больше похожи сейчас на двух скорбящих подростков, чем на зрелых тридцатилетних людей, како­выми являются на самом деле.

— Слышишь, Рэй, может, надо другой жизнью жить, может, мы в этом погрязли слишком?

Рэй непонимающе пожала плечами, развернула листы и стала с любопытством скользить взглядом по черному компьютерному шрифту:

«Не то чтобы скучно… Просто по четвергам мало на­роду, субботы другое дело, а так… Зачем пришла? Несколь­ко пар, всего человек двадцать. Ладно, можно потанце­вать в свое удовольствие. Опачки: три весело танцующие барышни ушли с танцпола за столики, и я одна. Что де­лать? Танцевать, конечно, танцевать, будто все эти огонь­ки только для моего сольного выхода и предназначены…

Она сидит за столиком, вытянув ноги на танцпол — ботинки на мои похожи. Ее обнимает девушка в белой ру­башке. Зачем она так смотрит? Ладно, эта «цыганочка с выходом» — для нее… Сняла очки — глаза красивые… Другая музыка, вышли несколько человек, в том числе и она, и та, что с ней. Ноги длинные, шея длинная, краси­вая. По-мужски ритмична, по-женски утонченна… Воло­сы короткие, темные, двигается как хорошо танцующий парень: ловко и легко, только без улыбки, телом — рас­слабленна, лицо напряжено. Та, что с ней, соблазняет, об­нимает, обвивает, а она — будто не здесь, взгляд отстра­ненный… Поднимает глаза — скользнула улыбка: легкая, чуть виноватая…

Какая-то шоу-программа, кто-то пост, я вытянула ноги на танцпол, кто-то рядом разговаривает со мной, улыба­юсь кому-то, улыбаюсь певцу на сцене. Как магнит — по­ворачиваю голову на нес, вроде бы вскользь смотрю из-под козырька и выключаюсь на минуту — я же смотрю, пытаясь не выдать интерес, а она, обнимаемая той, что в белом, тоже смотрит… Стоп.

Кто-то, кто говорил рядом со мной, встал и ушел, точ­нее, ушла. Она достала из сумки что-то, на чем стала пи­сать, поднимая на меня глаза. Мне? Да нет. Певец поет — я хлопаю. Больше никто на него не смотрит, и он от без­выходности пост в мою сторону. Еще бы, здесь никого не тронешь странными текстами про армию (он вообще по­нимает, куда пришел?!). Он здесь, потому что четверг, и я здесь случайно. Вот по субботам— стриптиз, бои, шоу трансвеститов… Л тут он — в белой рубашке и джинсах со стрелочками,

— Можно познакомиться?

Вот! Это же она подсела. Протянула визитку: домаш­ний — Кира (Kirsh), мобильный. «Будет желание — позво­ни. Буду ждать!».

Киваю, называюсь, даю свой телефон.

— Спасибо. — Встает и возвращается к своему сто­лику.

Певец уходит, танцы. Подойдет? Будто и нет меня. Я танцую, она танцует, и та, что с ней, и другие… Не подни­мает глаз. Понимаю: этот вечер закончен. Прощаюсь с какими-то новыми знакомыми (их клички — как здесь го­ворят: ники запомнить невозможно), одалживаю кому-то деньги, понимая, что с концами, ухожу.

Пятница — не звонит, не звоню.

Суббота. Народу, конечно, много. Туалет, она смеется чуть с хрипотцой и стучит в кому-то в дверь: «Не работа­ет, табличка здесь, клуша!» Низкий красивый голос с маль­чишеским надрывом.

— Ты же Кирш? — Я улыбаюсь.

— Да, а ты откуда знаешь? — Смотрит внимательнее, узнает, говорит тише, мягче: Прости, что не сразу узна­ла: пьяная! Я тебя найду.,.

Танцпол. Вот они, вот я. Она, рядом с ней девушка в белой рубашке. Кто-то рядом с нами: коренастая блондин­ка с приятным умным лицом.

— Можно тебя пригласить?

Танцуем с блондинкой. Она у барной стойки, кажется, ей уже плохо от выпитого.

— Это твои друзья? — Партнерша по танцу кивает на Кирш и девушку в белом.

— А? Да, друзья,

— Ты часто сюда ходишь?
Я —первый раз. Обычно в «Диану».

— Каждую субботу.

— Ого! А по-моему, тут гадюшник. И интерьер ника­кой…

— Ну… тут же в другие дни боксерский клуб, да и танц­пол вообще-то ринг… Нейтрально, хорошо.

— …И публика — люмпен. Да и малолеток много бес­толковых. Ты к военным как относишься?

—Что?

— Я офицер.

— Не люблю военных, «усатых здоровенных»,..

— У меня, к счастью, усов нет. Слушай, а девушка, с которой я пришла, кажется, ревнует,

— Твоя девушка? Так иди к ней,

— Это не «моя девушка», я ее третий раз вижу.

Подходит клава-Кармеи с длинными черными волоса­ми, в прозрачной красной блузке, истерично утягивает под­ругу на разговор. Легко уступаю,,. Она у стойки, пьет, раз­говаривает с кем-то… Опять подходит офицерша, но ее опережает моя старая знакомая Марина, мы бол таем о чем-то, подходит другая, танцуем по-пионерски, дружески, нежно, но без чувств. Офицерша недовольно смотрит из» за плеча Кармен, та почему-то машет мне кулаком за ее спиной. Пьяная, наверно. «Сурганова пятнадцатого будет, пойдешь?»— «Не знаю». Танец окончен. «Спасибо».— «Привет Люсе». Знакомая исчезает, а Она снова рядом. И мы танцуем. Ничего не помню, кроме Ее пальцев: длин­ных, красивых: взяла мою руку, сжала в своей ладони; до этого, кажется, я ближе свела руки вокруг ее шеи. Она в ответ чуть теснее прижала меня. Никакой фамильярнос­ти. Потом передразнили друг друга реверансами. Улыбка детская, нежная.

Кто-то подошел, о чем-то говорили… Вокруг Нее у стой­ки — всегда народ, и та, что в белом, обвивает Ее руками. Кто-то со мной разговаривает. Интересно, что я отвечаю?

Она, чуть пошатываясь, отходит от стойки, закидыва­ет на плечо сумку и в два шага оказывается рядом, быстро целует около губ и уходит…»

Рэй протянула листки Кирш:

— Слушай, а она тебя любила, наверное.

Кирш прикусила косточку указательного пальца, а по­том стала дышать на кулак, стараясь не заплакать.

— Фигня!

4

Он не помнил, как познакомился с Ольгой, помнил только, что женился, потому что она забеременела. Не помнил, какая у нее была прическа тогда, восемнадцать лет назад, и даже в прошлом году…

В груди у Дениса защемило: окно резко распахнулось, а ворвавшийся в дом воздух опрокинул стоявший на по­доконнике горшок с лимонной геранью.

— Сквозняк. — Ольга, довольно тучная для своих трид­цати восьми лет миловидная женщина, встала из-за стола и, не торопясь, вернула горшок и створку окна в их пре­жнее состояние; кухонное окно оказалось теперь закры­тым наглухо.

Денис проследил за действиями жены, задержав у сжа­тых губ веточку петрушки. Их семилетняя дочь Кира даже не заметила маленького происшествия: машинально зак­ладывая в рот мамины вареники, она смотрела мульт­фильм, яркими пятнами мелькающий в ее больших зрач­ках; старший брат Киры — второкурсник — и вовсе спе­шил закончить этот воскресный обед и умчаться на свида­ние. Семейные обеды были в доме Дениса доброй, но дав­но изжившей себя традицией. Сейчас, сидя за одним сто­лом, каждый, как и обычно, думал о своем: Кира о черепашках-ниндзя, ее брат — о любимой девушке, Ольга — о том, что на ужин можно будет приготовить картофельный пирог с грибами, а Денис был озадачен произошедшим накануне телефонным разговором с Кирш.

Они встретились почти девять лет назад: у Дениса был выходной и он ехал к матери. Когда Кирш вошла в авто­бус, Денис, к всеобщему удивлению, уступил ей место. Все другие пассажиры увидели, как на остановке вошел юно­ша в широких штанах, огромных кроссовках и надетом поверх олимпийки дутом жилете. Денис же увидел другое: у вошедшей девушки были красивые невыспавшиеся гла­за. Поэтому он встал и вежливо показал ей на свое место. Удивились не только заметившие это пассажиры («Зачем уступать место какому-то мальчишке?»), но и сама девуш­ка странного вида.

— Вы что? почти сердито сказала тогда засыпаю­щая на ходу Кирш.

— Просто.,. Как офицер уступаю место даме… — рас­терянно произнес Денис,

Кирш удивленно заморгала, поблагодарила беззвуч­но, одними губами, и, усевшись на место Дениса, втянула голову в ворот дутого жилета. Она закрыла глаза, втайне надеясь, что, когда откроет их, этого человека, вогнавше­го ее в краску, в автобусе уже не будет.

Вторая их встреча произошла через месяц. Тогда Де­нис еще работал опером, хоть и ходил в штатском и был при исполнении, Однажды, пересекая двор, он увидел дра­ку: в стороне стояла и плакала девушка, а несколько чело­век избивали ее спутника, Денис подбежал и, не разбираясь в ситуации (достаточно было того, что четверо били одно­го, уже упавшего на землю), принялся раскидывать парней.

И широким русским лицом с угрюмым взглядом, и телосложением борца Денис походил на медведя и не вы­зывал у людей ни малейшего желания сталкиваться с ним на кулаках. Когда нападавшие разбежались, Денис стал поднимать пострадавшего с земли и сначала с испугом, потом срадостью узнал в нем симпатичную девушку из автобуса.

— Вы что здесь делаете? — почему-то спросил Денис. Ничего, отряхиваясь, отрезала Кирш.

За пять минут до его появления Кирш точно так же вошла через арку во двор и увидела, как четверо молодых людей пристают к отчаявшейся уже девушке. Теперь ис­пуганная виновница драки подошла к ней и, шепнув: «Спа­сибо», поспешила уйти.

— У вас бровь разбита, пойдемте, я обработаю, у меня мать вон в том доме живет.

— Не пойду я никуда, спасибо. — Кирш развернулась, чтобы уйти, но покачнулась от неприятного ощущения: теплая кровь заливала глаз.

— Да и руку вон ушибла,.. — добавил Денис, и Кирш поспешила отпустить запястье, которое сжимала другой рукой.

Он произвел обработку с привычным спокойствием врача, подавляя сопротивление Кирш.

— Ладно, спасибо, я пойду, — Она собралась уйти, но его мать, милая старушка, с укоризной спросила:

— А как же чай?

И Кирш пила чай с малиновым вареньем. Позже мама Дениса с упреком сказала сыну:

— Оля намного симпатичнее и женственней, чем эта особа!

Денис пожал плечами: Это моя коллега.

По мама пригрозила пальцем;

— Материнское сердце не обманешь!

Кирш оценила поступок Дениса как товарищеский и все последующие годы пресекала любые иные поползно­вения с его стороны. Но Денису было приятно заботиться о Кирш, и он всегда верил, что рано или поздно женская душа в теле амазонки растает от его заботы. И странно манило осознание того, что рядом с Кирш никогда не было мужчин.

Однажды он приехал к ней на дачу и застал ее у реки: она расхаживала в купальнике по берегу вокруг мольбер­та, будто боясь к нему подойти. Красивая прямая спина переходила в тонкую талию неправдоподобно совершен­ными линиями, длинные стройные нош ступали на песок с невесомой легкостью. Кирш казалась Денису грациоз­ной богиней, и он с полчаса наблюдал за ней со стороны и не решался подойти, чтобы не разрушить чудесную кар­тину: заговорив, богиня стала бы жестикулировать, как мальчишка. Это видение наяву снова напомнило Денису, что к Кирш он питает отнюдь не приятельские чувства.

— Ты красивая!.. И самая желанная!— не выдержал он однажды.

— Ты гонишь! — отрезала Кирш, и они не виделись год.

Денис усмехнулся своим воспоминаниям, в задумчиво­сти поигрывая вилкой.

— Добавки положить? — Ольга с готовностью поднес­ла сковородку,

Денис помотал головой, отодвигая тарелку.

…Потом он встретил ее в том же дворе, где когда-то была памятная драка: Кирш держала на руках маленько­го ребенка, которого ласково трепал за щечки какой-то длинноволосый парень. Вскоре тот парень исчез, а после стал изредка заходить к Кирш, держа за руку такого же манерного юношу, как и он сам. Потом Денис узнал, что мужчина, случившийся в жизни Кирш, был в ее жизни та­ким же случайным персонажем, как и она для него: его интересовали мужчины.

Что ж, решил тогда Денис, больше шансон быть услы­шанным. Он стал по-приятельски беспокоиться уже не только о Кирш, но и о ее маленьком сыне Максимке.

Забота — это деньги, заключил он для себя. Денег не хватало, но однажды судьба помогла ему.

В один «прекрасный» день Денис перестал быть нищим милиционером и превратился в довольно успешного пред­принимателя. Его уволили из органов за нелепое проис­шествие с оружием и принципиальный конфликт с началь­ством, а старые друзья тут же предложили ему работу. Ольга, на которой Денис был женат со времен учебы в Высшей школе милиции, наконец вздохнула спокойно и стала отвыкать от ночных звонков, страха за мужа и веч­но пустого холодильника. Денис долго ходил угрюмым, но вскоре смог купить хорошую машину, повеселел. По­том у них с Ольгой родился второй ребенок, девочка, и Денис недолго выбирал имя для дочки.

Он привык, что в его жизни нет Кирш-женщины, а есть Кирш-друг, а скорей даже Кирш — некий возбудитель, непокой, нужный для того, чтобы у всего происходящего был какой-то смысл, кроме необходимости. Когда Денис от­дыхал на морс и видел, как неистово обрушивается на скалу поднявшаяся из глубин волна, он вспоминал Кирш. Ее имя начинало стучать у него в висках, когда над его головой взрывался гром, когда налетала и начинала душить ме­тель, и даже когда, как сейчас, от сквозняка открывалось окно, сметая цветок на подоконнике…

Они остались за столом вдвоем: мультфильм закончил­ся и Кира убежала в свою комнату играть, ее брат исчез еще раньше. Денис тоже хотел встать, посчитав, что тра­диционный воскресный обед закопчен, но Ольга удержа­ла его за руку;

— Подожди, расскажи хоть, как на работе дела?

— Да обычно, Оль, хорошо все… Пока есть автомоби­ли, у меня есть работа, не волнуйся! — Денис неохотно потянулся за соком.

Ольга пододвинула мужу кувшин.

— А что ж ты не в себе? — Ольга помолчала и добави­ла язвительно; — У подружки, что ли, твоей проблемы, у Кирочки?

— Да, у Кирш проблемы, твое-то какое дело? — Денис ответил холодно, отодвинул сок и встал.

Ольга уже привыкла к существованию юношеподобной взбалмошной музы в жизни Дениса и научилась не ревновать всерьез. Глупые вопросы она задавала только в минуты слабости,

— Денис, иногда мне кажется, что ты на что-то наде­ешься. Но ведь ты же понимаешь, что это безумие? Не ну­жен ты ей, как и любой другой мужик, ты же знаешь…

Денис, уже выходя с кухни, смерил жену взглядом че­ловека, услышавшего речь на незнакомом ему языке. Он знал, что отчасти Ольга права, но сейчас его больше всего волновало, чтобы Кирш не оказалась за решеткой и что­бы ее мать, растящую внука, не хватил инфаркт от этой истории с убийством.

Входная дверь хлопнула за ним, Ольга вздрогнула и начала убирать со стола.

Сейчас у Дениса был только один способ помочь Кирш: поднять прежние милицейские связи и узнать, насколько опасна ситуация для его бедовой подруги. Невиновность Кирш для Дениса не подлежала сомнению, но, когда она позвонила ему и в трех предложениях поведала о случив­шемся, он побоялся каких-либо уточнении. Как бывший оперативник, он не мог не удивиться вслух только одной вещи: почему смерть от передозировки героином была так поспешно оценена милицией как убийство? В ответ Кирш стала кричать в телефонную трубку: «Ден, но это-то как раз очевидно! Лиза вообще не употребляла наркотиков, и вечеринка была совсем другого характера! И вообще не­понятно, почему только в ее бокале оказалась доза герыча, да еще убийственная!»

— Слушай, а тебе Денис твой поможет, он же бывший мент? — поинтересовалась у подруги Рэй.

— Да нет, он от этого далек уже, я его только попрошу к Максимке заглядывать. На это дурацкое время, пока я в бегах…

Ее сын жил за городом с молодой бабушкой, и каждые выходные Кирш привозила им в Еремеевку деньги и про­дукты. Маленький Максимка был аллергиком и нуждался в свежем воздухе и козьем молоке. Если Кирш и боялась сейчас тюрьмы, то только потому, что это будет разлукой с Максимкой…

Утром Кирш, как и обещала, проводила Рэй в больницу. Теперь Кирш нужно было забрать из своей квартиры деньги и кое-какие вещи, Из машины Ли Лит они с полча­са наблюдали через тонированные стекла за подъездом Кирш; слежки не было. Потом Ли Лит поднялась в квар­тиру Кирш: там тоже не было ничего подозрительного, и Кирш смогла зайти в свое жилье.

Она окинула квартиру беглым взглядом, схватила рюк­зак и покидала в него все необходимое для бегства: день­ги, документы, кое-что из вещей и СD-плеер. Останови­лась у фотографии Максимки, стоящей на полке, и тоже положила ее в рюкзак, потом нагнулась и открыла тум­бочку: ей захотелось взять с собой фотографию Лизы, yо на пол неровными веерами выпадали совсем другие сним­ки: уже ничего не значащие в жизни Кирш женские лица, томные позы, красивые тела. Она в отчаянии пyула эту пеструю кучу и вышла из комнаты, не оглянувшись,

— Все в порядке? — Ли Лит ждала ее, включив зажи­гание.

— Лизиных фоток не нашла…

Медленно отъезжая, они чуть не задели подходящего к подъезду Толяиа; сосед Кирш был смертельно пьян и хмур.

— Опять своих бить начнет…

— Ты что-то сказала? — Ли Лит сделала музыку тише и улыбнулась Кирш красивой, но прохладной улыбкой.

— Так, не бери в голову. Ли, а куда мы вообще едем?

— Поживешь пока у меня,

— Да они же перво-наперво посетят тебя и Рэй: логич­но же у друзей искать!

— Ну не совсем ко мне, к маме моей. Она все равно сейчас в отъезде.

Кирш промолчала.

Они проехали несколько светофоров и свернули в пе­реулки, когда Кирш вдруг попросила Ли Лит остановить машину. Маленький джип легко заехал на тротуар и плав­но остановился.

— Ты что? — Ли Лит была удивлена, хоть за несколько лет общения с Кирш и привыкла к ее выходкам.

Кирш без слов взяла руку Ли, чмокнула ее и со слова­ми: «Я позвоню»— вышла из машины; через несколько секунд она уже исчезла в переулке.

Кирш ехала к сыну. Она понимала, что очень скоро появляться там будет опасно: если ее ищут (а не искать не могут), то выйти на Еремеевку будет проще простого, «Только бы уже не сунулись туда сегодня, дали бы спо­койно провести день с Максимкой». Кирш сомневалась в безопасности своего визита, по ноги сами несли ее на вок­зал. Рядом с кассами поездов пригородного направления стоял милиционер; Кирш попыталась пройти мимо него как можно более уверенной походкой, но вместо этого спотк­нулась прямо перед его носом, буркнув под нос: «Риск!» Милиционер смерил ее взглядом с ног до головы и от­вернулся: Кирш, от волнения жующая жвачку с усердием хищника — всей челюстью, показалась ему не перспектив­ным для проверки регистрации персонажем. На Кирш была короткая куртка, темные очки и надвинутая на лоб белая бейсболка, «А может, и иностранка…»— подумал милиционер,

В электричке Кирш вздрагивала каждый раз, когда с грохотом открывалась дверь в тамбур или кто-то садился рядом с ней.

Кирш почти не думала о Лизе, Ей хотелось понять, что же произошло; ее обязывало к действию желание найти настоящего убийцу, но не было желания воскресить Лизу— хотя бы в памяти, Лиза была приятной, желан­ной, забавной, интересной, доброй, красивой, но… не лю­бимой. Влюбленность проходит быстро, хорошо, если этого костерка хватает месяца на три. Пережив недолгую одер­жимость Лизой, Кирш давно уже стала заинтересованно поглядывать по сторонам. Теперь она испытывала чувство вины от того, что Лиза умерла, считая себя любимой. Кирш вздрогнула от неожиданной мысли: а если бы Лиза не умерла, если бы ее, к примеру, парализовало, то как было бы гуманнее: оставаться рядом с ней без любви или уйти, встретив, наконец, чувство, забирающее все иные перспективы? «О чем я думаю! Бедная Лиза, прости меня!» — проговорила Кирш себе под нос и поежилась. Чем ближе проходит рядом смерть, тем нестерпимее ста­новится жажда любви; Кирш ждала ее сейчас, как никог­да, боялась и заранее упрекала, что она смеет соседство­вать в сердце вместе с любовью к ребенку. Большинство знакомых Кирш не могли бы уличить ее в сентименталь­ности, но они и не задумывались, знают ли они настоя­щую Кирш или ту, какой она хочет быть перед ними. Од­нако, как известно, маску циника чаще всего примеряют на себя раненые романтики, вот и Кирш высмеивала в дру­гих жажду «настоящей любви». Высмеивала в конечном счете потому, что сама слишком боялась ее не встретить.

— Пирожки горячие, домашние!..

Кирш отрицательно помотала головой на призыв про­ходящей по вагону торговки.

Она прислонилась головой к холодному стеклу, мимо проносились дома, деревья, поля — все, что кажется жи­телю мегаполиса картинкой из телевизора. Кирш задре­мала с мыслью, что организм человека возмутительно при­митивен: она может вот-вот угодить в тюрьму на много лет, может долго не увидеть сына, может упустить свой шанс встретить единственную и пережить настоящее смя­тение чувств, но, вместо того, чтобы оцепенеть от страха, организм требовал еды и хотя бы нескольких минут сна.

Еремеевка жила обычной жизнью: на станции торго­вали фруктами и газетами, люди толпились у автобусов и ныряли в магазины. В самом поселке Кирш заметила не­сколько новостроек.

Максим с бабушкой Верой жил в трехподъездном кир­пичном доме в три этажа. Кирш казалось, что все, кроме ее сына и мамы, состоят здесь в родстве; кумы, сватьи, сво­яки, тетки, девери… Все ходили друг к другу по-простому, без звонка и, следуя деревенской традиции, знали друг о друге больше, чем о самих себе. Когда Кирш попадала в поле зрения обитателей этой красной кирпичной «комму­ны», люди замолкали, провожали ее изучающими взгля­дами, а потом начинали бурно обсуждать; им не нрави­лась ее походка, ее манера одеваться и то, что она живет в Москве, а ее ребенок здесь, в Еремеевке. Конечно, они улы­бались ей приветливо и заискивающе — так ведут себя с людьми, подающими себя слишком самоуверенно. Сейчас Кирш шла ссутулившись, озираясь по сторонам и то и дело поправляя на носу очки. В какой-то момент Кирш показа­лось, что ее окликнули.

— А ваши-то гуляют, только вот у палатки встретила!

Кирш оглянулась на неприятно-высокий женский го­лос: ей навстречу шагнула длинноносая дама бальзаковс­кого возраста в малиновом берете, из-под которого бес­порядочно выбивались фиолетовые волосы. Эту соседку мама Кирш называла то Мальвиной, то Татьяной Лари­ной. Из всех обитателей Еремеевки она одна пыталась ис­кренне подружиться с нелюдимыми москвичами и то и дело приносила Максимке то яблоки из своего огорода, то кар­тошку, то варенье, прозванное «мальвининым».

Обычно Кирш наспех здоровалась с Мальвиной и про­бегала, чтобы не выслушивать ее бесконечных рассказов о жизни еремеевских аборигенов. На этот– раз она остано­вилась, заглянула женщине в глаза и замялась, поняв, что не знает, как обратиться к Мальвине по имени,

— Спасибо, что к моим заходите, наконец нашлась она. — Я вынуждена буду уехать на некоторое время, уж вы заглядывайте к ним, пожалуйста…

Мальвипа приподняла брови и стала похожа на Пье­ро, согласно закивала и еще долго смотрела вслед Кирш.

Пятилетний Максимка был копией Кирш. Из-под ры­жей кроликовой ушанки на нее как в зеркале смотрели большие карие глаза. Кирш присела перед ним на корточ­ки. На его пушистых ресницах таяли снежинки, Максимки начал усердно тереть глаза. Кирш прижала сына к себе.

Ее мучило, что она может жить на расстоянии от этого самого близкого на свете человека, мучило, что в буду­щем она может расплатиться за это его презрением и хо­лодностью. Максимка, не пытаясь высвободиться из ма­миных объятии, кричал бабушке:

— Ба, ба, Кирюша приехала!

Все хорошие люди могут совершить подвиг; но кто-то способен лишь на один героический поступок, а иным, не­многим, под силу многолетний подвиг терпения. Кирш легче было бы броситься на амбразуру, чем изменить свой образ жизни. В Еремеевке она умерла бы от тоски, модно называемой в городе депрессией. Другая на ее месте мог­ла бы заняться бизнесом и зарабатывать для сына совсем другие деньги, построить на месте их летнего ветхого до­мика в деревне хороший кирпичный дом и забрать Мак­сима из этой мрачной красной «коммуны», по Кирш не умела делать того, к чему не имела склонности. Она была бойцом, но не воителем, а потому сопротивлялась только прямой опасности и не признавала стратегий.

Когда мама сокрушалась: «Кирочка, тяжело же без мужчины, муж всегда поддержка…» — Кирш, взлохматив челку, задорно отвечала: «Ничего, мам, я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик!» Мама вздыхала, а Кирш понима­ла, что ей несложно будет научить Максимку не хныкать от царапин, драться, забивать гвозди и общаться с девоч­ками, хотя, скорее всего, от мамы ему нужно было бы по­лучить совсем другое.

Пока Вера Петровна пекла пирог, Кирш и Максимка гуляли. Потом, за столом, Кирш то и дело затихала, гла­дила Максимку по голове и прислушивалась к шорохам за дверью,

Мама Кирш боялась слова «наркотики»: слишком тя­жело дались ей те годы, когда дочь употребляла героин. Она помнила, как десять лет назад Кирш дважды удирала из наркологической больницы и пряталась по чужим квар­тирам, как страшно было забирать результаты обследо­ваний новорожденного Максимки, а потом плакать от счастья, что он отделался поливалентной аллергией и син­дромом гиперактивности.

Теперь, когда Кирш сказала маме, что от героина умер­ла Лиза, Вера Петровна, внимательно посмотрев на дочь, спросила:

— Но ты же больше не…

— И я «не», и Лиза «не». Это убийство, а подозревают меня. Ты должна об этом знать, потому что они, менты, могут сюда наведаться в поисках меня. — Кирш положи­ла ладонь на руки матери, теребящие салфетку, и продол­жила: — Все будет хорошо, мам, я же ни при чем. Только меня не будет некоторое время.

— Зачем тебе скрываться, если на тебе нет вины, Кира? — Мама, чтобы не расплакаться, встала и загляну­ла в соседнюю комнату, куда убежал играть Максимка.

— Надо.

Больше Вера Петровна ничего не спрашивала и не рас­сказывала; она следила за тем, как Кирш кладет перед ней деньги, как пишет на бумажке телефоны Дениса и Ли Лит, как играет с Максимкой и оглядывается на дверь. Под вечер в квартиру позвонили. Вера Петровна испу­ганно посмотрела на дочь, та шумно выдохнула и реши­тельно подошла к двери; глазка в ней не было, и Кирш, взявшись за ручку, еще несколько минут прислушивалась. За дверью было тихо. Она махнула рукой и резко повер­нула замок.

— Фу-у-у… — Кирш присела на корточки в углу кори­дора ,

В квартиру вошел Денис.

— Ты здесь? Не думал тебя здесь найти, опасно… А звонить нс стал — прослушивать же могут. — Денис по­ставил в углу два пакета.

— Тут это… Максимке…

— Спасибо тебе, Денис, спасибо за заботу… — Вера Петровна видела в этом спокойном и заботливом челове­ке хорошего отца для Максима и мужа для дочери, но она знала, что у Дениса семья, и принимала его помощь с не­ловкостью бедной родственницы.

Денис что-то пытался обещать Кирш, говорил, что уже нашел старых приятелей, которые могут разузнать под­робности дела, но она остановила его:

— Просто, пожалуйста, если мама позвонит, помоги им, ладно?

Денис спокойно кивнул — он нисколько не сомневал­ся, что Кирш все время будет с ним на связи, выясняя, ста­ли ли ему известны подробности. Он, разумеется, не оши­бался: беглянка не могла рассчитывать только на себя.

0

4

Кирш отказалась, чтобы Денис вез ее до города: она не знала, куда ехать, и не могла представить, что попро­сит его высадить «где-нибудь». Она сказала ему, что оста­нется ночевать в Еремеевке.

Когда Максимка заснул, Кирш еще долго сидела ря­дом с ним, тихонько гладила по волосам и, затаив дыха­ние, прислушивалась к самому прекрасному проявлению покоя на Земле — к безмятежному сопению спящего ре­бенка. Она прижалась губами к плечу Максимки, потом перекрестила его и на цыпочках вышла из комнаты. Ког­да она надевала куртку, Вера Петровна закрыла себе рот ладонью, боясь заплакать, Уже за порогом Кирш отмах­нулась:

— Ерунда все это…

И решительно зашагала по коридору, содрогаясь от мысли, что на улице ее уже поджидает милицейская ма­шина. Милиции не было, но, когда Кирш подходила к стан­ции, зазвонил мобильный: Ли Лит сообщила, что к ней уже «приходили»…

— И что ты сказала? — тихо спросила Кирш, глядя на отъезжающую электричку.

— Что понятия не имею, где ты. Спросили, где обычно бываешь, — про клуб ничего не сказала, но они же могли и с остальными побеседовать! А ты где?

— Пока нигде, потом позвоню.

Кирш потопталась на пустой платформе и, поняв, что следующей электрички не дождется, зашагала к шоссе.

Каждый раз, когда Кирш приходилось идти или ехать з направлении от Максимки, вес остальные беды по срав­нении с этой казались ей ничтожными.

Она шла вдоль трассы, идущей в тот самый город, ко­торый казался ей беспокойно родным, трогательно-бес­порядочным, нужным и любимым, но абсолютно пустым. Она шла и будто не замечала проезжающих мимо машин; несколько раз они притормаживали, пожалев «подрост­ка», бредущего с опушенной головой: «Эй, приятель, так до Москвы и за неделю не дошагаешь!» Но Кирш отмахи­валась от них, как пытается защититься от будильника человек, не желающий расставаться со своим сном. Зияю­щая чернота слева и справа от шоссе, пронизывающий холод и шум проезжающих машин были так созвучны сей­час ее состоянию, что она просто не могла их восприни­мать, отличить от себя, найти грань между реальностью и мыслью.

«Ведь что-то произошло», — думала Кирш, какие-то ужасные события, они вынуждают бежать, бояться, но бо­яться только одного — такой разлуки с сыном, продол­жительность и неизбежность которой могут диктовать какие-то посторонние люди. Кирш шла, пыталась и не могла думать, — дай бог хотя бы удерживать на внутрен­ней стороне своих век это самое любимое лицо. Ей так хотелось подарить Максимке чудо, любовь, мир, звезды, покой и радость, но все, что она могла сейчас, — это бре­сти по бесконечно темной дороге с мелькающими огонь­ками. Она редко могла позволить себе такую роскошь — плакать. Но сейчас она любому разрешила бы увидеть сле­зы на своем лице. Именно эти слезы человека, идущего о т самого дорогого, всегда погружают его в горестное небы­тие, а после способны или убить совсем, или воскресить более сильным.

Нет, она не любила тот город, куда шла, — просто они были «одной крови». И Кирш презирала себя, идущую по шоссе, и машины, которые так радостно в этот город не­слись. Как, вынашивая ребенка, Кирш физически ощути­ла когда-то под сердцем чувство зарождающегося света и любви, так, неся сейчас бремя разлуки, она чувствовала Приступами исходящие из солнечного сплетения отвраще­ние к себе и к самой жизни. И вдруг сквозь слезы ей вспом­нились слова: «Уныние — это предательство» — так гово­рила когда-то бабушка. И Кирш остановилась, закрыв глаза, пряча сладкие, дорогие сердцу воспоминания на самую глубину души.

Потом она резко развернулась навстречу фарам и вы­тянула в сторону правую руку, указывавшую большим пальцем в небо. На знак автостопа никто не отзывался минут пятнадцать, потом Кирш повезло, и до Москвы ее согласился подбросить седой дальнобойщик. Она запрыг­нула в кабину и за полпути поневоле узнала всю биогра­фию водителя.

— А сам-то я родом из Читинской области…

— Откуда?

Кирш рассеянно прислушивалась, потом вдруг доста­ла мобильник. Батарея почти села, по это ничего. Кирш вызвала из памяти телефона номер, обладателя которого она давно не вызывала из своей памяти, ответит ли?

Кирш звонила старому «героиновому» приятелю Паше-Полю, у него была часто пустующая мастерская на чердаке, и никто из нынешних знакомых Кирш с Пашей-Полем никак не пересекался.

— Можно какое-то время погостить в твоей мастерской?

— Ну да, почему нет… — Поль относился к жизни фи­лософски и никогда не задавал лишних вопросов. Он и сам никому ничего не объяснял, за что расплачивался одино­чеством.

Поль был из той же среды, что и отец Максимки, он жил с мужчиной, но не верил ни в мужскую, ни в женскую любовь; к лесбиянкам относился с презрением, но Кирш была исключением: ее он уважал еще со студенческой ска­мьи. Отношение, проверенное не временем, а одним про­исшествием.

Откуда ни возьмись налетели тогда «маски-шоу» с ду­бинками; была псевдооблава на наркоманов. Их — чело­век десять — затолкали в «газель» и везли куда-то, надев на головы мешки; сильно били — боли они почти не чув­ствовали, но Поль плакал, а Кирш возмущалась. Им зада­вали вопросы; это была охота за одним человеком — близ­ким другом Паши-Поля.

Вопросы задавали почему-то только Кирш, и все без­результатно. Тогда она чудом осталась жива. И, навещая ее в больнице, Паша прослезился:

— Кирш, спасибо тебе, я не знал, что ты так к нему относишься!

— Как?

— Ну что не заложила!

— А кого б я «заложила»? А друг твой — так себе пас­сажир, смертью торгует, которую мы покупаем.

С тех пор как родился Максимка, Паша-Поль и все, что их связывало, отошло от Кирш так далеко, что пере­стало быть похожим на реальность. Теперь это прошлое оживало вместе с приближающимися шагами за дверью…

Когда смолкло лязганье многочисленных замков и Поль наконец открыл дверь, Кирш почувствовала, как ее начал обволакивать теплый горький воздух.

— Кофе варили? Какой на этот раз? — спросила Кирш и неохотно подставила щеку манерному поцелую.

Чмокнув се, Поль окинул Кирш взглядом любопыт­ной подруги и, исчезая на кухне, ответил со вздохом:

— А, без затей, Кирюш: просто по-турецки, с солью…

Поль был большим любителем кофе; ему нравилось все, что требовало специального ритуала. Хитроумная кули­нария, этап интриг в завязывающихся отношениях, почти маскарадные свадьбы и в чем-то театрализованные похо­роны были для Поля тем, что придавало его жизни если не смысл, то осмысленность.

Во всем обычном, не нуждающемся в продумывании — как приготовление растворимого кофе, — не было зада­чи, потому что не могло быть разницы в результате. По­этому Поль сам молол кофе, варил его в турке (то на огне, то на песке) и пользовался не одной сотней рецептов ко­фейной алхимии.

Он родился в далеком и угрюмом городе с названием Ленинское-586, конечно не нашедшем места на карте. Отец его был бывшим зеком, приросшим к Забайкальской зем­ле, мать — безграмотной буряткой, оба родителя работа­ли на урановых рудниках и почти всегда молчали. Долгое время Паша думал, что Москва находится на другой пла­нете, а столицей Земли является Чита, в которую то и дело удирали старшие соседские мальчишки. Карьеры-помой­ки, закоптившие весь обозримый мир котельные и вечно пьяный отец с ремнем в руке— от такого детства не хо­чется иметь фотографий на память, их и не было.

Но Пашке посчастливилось вырасти симпатичным юношей. Однажды отец решил избить сына в очередной раз, тот впервые взбунтовался и сбежал в Читу; мест­ный комсомольский активист оценил прелести смазливо­го беглеца и взял под свое идеологическое покровитель­ство. С этого «трамплина» Паша и попал в Москву, меняя покровителей и жадно впитывая их манеры, знания и лю­бовь к красивой жизни. Паша стал художником, он попал в «общество», но, когда в его жизни появились наркоти­ки, он понял, что это, как и мужчины в его постели, — не дань богемной жизни, а вечное «Ленинское-586» с его бе­зысходностью и отцовскими побоями.

О своем прошлом Поль молчал, как о тяжком преступ­лении, но однажды в порыве откровенности поведал его Кирш; по безмолвному соглашению они ни разу больше не вспомнили тот разговор. Но Кирш перестала раздра­жать любовь Поля к ярким нарядам, куртуазным манерам и портретам красивых людей в ажурных рамочках.

Хорошо зная старого приятели, Кирш догадывалась, что до того момента, как Паша вручит ей связку ключей от мастерской, пройдет не меньше двух часов.

— Ты один?

— То один, но не одинок, то одинок, но не одни,..

— Блин, Палыч, ты все такой же зануда, умничаешь все! — Кирш сняла ботинки и прошла по мягкому ковру в комнату, где на антикварном столике возлежала толстая персидская кошка.

— Я не умничаю, я философствую… — В голосе Поля было больше снисходительности, чем упрека. Только так мог разговаривать с взбалмошной и хамоватой Кирш че­ловек, читавший «Опыты» Мишеля Монтеня и полюбив­ший мысль, что «философствование есть приуготовление к смерти».

Выдержав, насмешливый взгляд гостьи, сидящей на полу под ядовитым деревом суара, Поль грациозно опус­тил поднос на столик, присел в кресло и потянулся к каль­яну. Кирш поняла, что пришло время расспросов.

— Ты собираешься скрываться от надоедливой сожи­тельницы и вести двойную жизнь? — спросил он.

Кирш в это время пыталась расшевелить сонное пер­сидское созданье игрой, но кошка лениво развалилась пе­ред ней на ковре и томно урчала.

— Мои вот тоже так… Что ты сказал?.. Паш, ты ж по­мнишь: «надоевших сожительниц» я не мешкая выставляю пинком под зад — если дуры; умные сами уходят. Зачем трахать свою душу… — Спустя секунду ухмылка у Кирш исчезла, и она спокойно добавила: — Я ненадолго в твою мастерскую, я же знаю, что ты работаешь. Просто мою девочку убили, хорошую девочку, жалко. Найду кто — голову пробью, а пока – на меня катят…

Поль сокрушенно пожал щуплыми плечами, умоляю­щим жестом остановил Кирш от продолжения: «Все, все: подробности меня не касаются!» — и начал теребить де­ревянную пуговицу на просторной кофте.

— Надеюсь, это была не твоя судьба, не твоя единствен­ная…

По дороге к старому дому, вместившему мастерскую Паши-Поля, Кирш не поднимала головы и старалась не смотреть на людей.

— Эй, парень, закурить есть?

Двое подвыпивших мужиков у забора с ожиданием смотрели на Кирш.

Она хмуро протянула им пачку, но никто из них не сде­лал к ней навстречу ни шага.

— Давай-давай, сюда тащи, не сломаешься! — Один из мужиков сплюнул и сунул руки в карманы.

— Да пошли вы! — Кирш сунула пачку обратно в кар­ман.

Ей вслед полетела такая брань, что у нее свело скулы. Мужики побежали ей вслед и ухватили за руку:

— Слышь ты, борзый!..

Кирш выдохнула и с размаху сбила с ног сначала од­ного, потом, увернувшись от замахнувшегося на нее с ре­вом второго, повалила и его.

Руки почему-то дрожали, драться не хотелось, как не хотелось вообще видеть людей и произносить слова.

Утром, уже в мастерской Поля, Кирш лежала, завернув­шись в плед, на кушетке и с тоской разглядывала холодные пейзажи, расставленные по углам. А в наушниках голос Свет­ланы Сургановой пел картину, которая постепенно перехо­дила в сон Кирш: «Солнце выключает облака, ветер дунул, нет препятствий; и текут издалека вены по запястью…»

— Сурганова, Бучч, «Снайперы» — двести! — почти выкрикнула диджей очередной девушке, вставшей на стул перед ее окошком, чтобы заказать песню. Девушка попы­талась возмутиться:

— С чего это? Всегда же по сто?!

— Любезная, я не могу только «тематическую» музы­ку крутить, одно и то же целыми днями! Поэтому двести!

Воздух в «Перчатке» уже был синим от дыма.

Поскольку девушка на стуле неохотно, но достала из кармана джинсов две смятые бумажки, вскоре все услы­шали слова: «Солнце выключает облака…» — и танцпол, как картинка в калейдоскопе, за несколько секунд вместо хаотично двигающихся людей заполнился одними лишь парами. Длинноволосые, бритые наголо, коротко стрижен­ные, стройные, угловатые, мужеподобные, нежные, грубо­ватые — девушки смотрели друг другу в глаза, клали го­лову подруге на плечо, нежно грели руку в своей ладони или прижимали к себе спутницу с грубостью и силой пья­ного тракториста.

Ада — хрупкая миниатюрная девушка с красивым во­сточным лицом — сидела за своим столиком одна и с оби­дой смотрела сквозь танцующие пары на долговязую фи­гуру Кот у барной стойки. Кот то и дело увертывалась от рук сидящей сзади на высоком табурете Феклы, которая норовила обнять ее то за шею, то за талию.

— Да пошла ты!

— Ох, ох, ох!

Ко т сделала шаг в сторону и кивнула кому-то, навстре­чу ей из-под динамика вынырнула девушка-«милитари», и они обменялись рукопожатиями.

— Ничего так в тот раз погуляли, да? Слушай, а я все спросить хотела: вот та мышь серая, что тут маячит рядом с Кирш периодически, буксует в основном, это правда, что ли, ее девушка? Я думала, она с той шикарной из стриптиза­ затусила, с длинноногой…

Из-за плеча Кот выглянула Фекла:

— Вот какая хрен разница для Котика, с кем эта шиза­нутая Кирш тусит?! Тоже мне персона!

— Да заткнись ты! — Кот в очередной раз отмахну­лась от Феклы, вернулась к своему пиву.

К нехитрому разговору прислушивалась стоящая у стойки чуть поодаль полная девица с обесцвеченным кон­ским хвостом и устрашающими красными тенями вокруг глаз. Она слегка придвинулась и вкрадчиво поинтересо­валась;

— А Кирш — это такая деловая, которая со свитой сосок ходит?

Кот воинственно распрямилась:

— Твое-то какое дело, чума?

Особа с красными глазами брезгливо хмыкнула:

— Да вон там этой, при входе, ваши же знакомые рас­сказывают, что Кирш ваша девчонку свою замочила!

Кот выплюнула пиво и, отодвинув хвостатую девицу в сторону, направилась к выходу, резким движением остро­го локтя оттолкнув нескольких человек, оказавшихся на ее пути,

У стены с зеркалами стояли Настена и Ли Лит: Настена, сунув руки в карманы и прикусив нижнюю губу, оза­даченно покачивала головой, Ли Лит нервно стряхивала сигарету и, то и дело убирая волосы за уши, что-то рас­сказывала. Чуть в стороне стояла стайка недовольных де­виц, одна из которых вырывалась от удерживающих ее подруг и шипела на Ли Лит.

Кот остановилась рядом с Настеной и кивнула в сто­рону стайки:

— Чего это она?

— Да дуры набитые, дети гегемонов, люмпен-класс с одной извилиной… —Ли Лит проговорила это как закли­нание. — Вот какое им дело до Кирш?! Свора, сектанты, лесбиянки поганые!

Настена хмыкнула, Ли Лит вздохнула:

— Пардон, что говорю такое в этом храме женской любви, но они ж правда сектанты. Вот что они сворой хо­дят, зачем слеты устраивают, сайты они что, спортсме­ны, политическая партия? Что за бред толпиться по прин­ципу сексуальной ориентации?!

Питая страсть к Кирш, Кот недолюбливала Ли Лит: для друга она была слишком женщиной, а значит, однаж­ды могла соблазнить свою дерзко-мальчишескую подру­гу юности.

— Ты сама-то кто? Такая же лесбиянка, только на понтах…

Кот пыталась щуриться, как Кирш, и так же выбрасы­вать в сторону ногу, постукивая мыском по полу. Но Кирш во всех своих движениях была привлекательно дерзкой и любым действием, будь то взгляд или слово, безошибоч­но попадала в поты своего образа — той странной мело­дии, на которую люди тянулись, как змеи на звуки вол­шебной дудочки. Возможно, это и называется харизмой, и позаимствовать ее невозможно: копируя Кирш, Кот выг­лядела как-то угрюмо-неуклюже, хотя и не комично. Ког­да Кирш с угрозой выбрасывала вперед указательный па­лец, он имел свое устрашающее действие на фоне ее широ­ких плеч; у Кот была та же тонкая талия, упругая малень­кая грудь, узкие бедра и стройные длинные ноги, но она сутулила и без того покатые узкие плечи, и ее указатель­ный пален бессильно повисал в воздухе, а вместо уничто­жающего взгляда миндалевидных карих глаз — взгляда, под которым хотелось погибнуть, — у Кот был колючий черный взгляд, от которого хотелось увернуться. Все эти отличия Ли Лит отметила в Кот уже давно, и потому сей­час просто снисходительно разглядывала серьгу в ее ухе.

— Что там случилось? — Кот ждала ответа и присталь­но смотрела на Ли Лит.

Ли умоляюще взглянула на Настену и, предоставив ей возможность информировать Кот о последних новостях, спустилась в гардероб.

Снег падал большими хлопьями, и Ли Лит чуть не зас­нула, наблюдая, как тщетно пытаются создать на стекле пустоту бесшумные «дворники»: мокрые снежинки шле­пались на лобовое стекло, исчезали и снова воскресали перед глазами Ли Лит. Она не спешила выходить из ма­шины, чтобы не нарушить ритуал их встречи с Вадимом: сначала подбегал его охранник, а потом, отталкивая секьюрити и рассыпаясь в комплиментах, подбегал ее любов­ник, которого она за глаза называла «лицом с обложки».

Ли Лит любила мужчин, когда уставала от нервности женской любви, и возвращалась к женщинам, когда ей надоедал мужской запах. Но на самом деле больше тех и других Ли Лит любила деньги, поэтому никто из двуно­гих никогда не слышал ее признания в любви. Женщин это злило, мужчин интриговало.

Они всегда ловят взгляд — все, и мужчины и женщи­ны, это немного раздражало Ли Лит: ей не хотелось под­тверждать чувства, которых не было, и разыгрывать стра­сти, к которым она была равнодушна. Редко попадались те, кто наедине ловил ее взгляд не с преданностью слуги, а с вызовом хозяина. Вадим даже не догадывался, что, скрой он однажды свои эмоции за маской равнодушия и дерзос­ти, он хоть на время обретет в Ли Лит преданную и стра­стную любовницу. Но он всего лишь поправил подушку под головой, взял с тумбочки сигарету и начал, как все­гда, разглядывать Ли Лит с обожанием. Она чувствовала этот взгляд спиной и, подойдя к окну, нехотя приняла ва­льяжную позу, присев на подоконник.

— Ты знаешь, что ты ведьма?

— Ну да…

— А то, что я тебя люблю?

Ли Лиг хотела так же пренебрежительно кивнуть, но опомнилась и, оторвавшись от созерцания ночного неба, улыбнулась Вадиму.

Едва попав домой, та, которую звали Кот, включила компьютер и, не отрывая глаз от монитора, забралась с ногами на постель. Фекла тут же пристроилась сзади, с ходу пустив в дело руки,

— Вали отсюда! — Кот попыталась спихнуть Феклу с постели.

— Что, Адочку ждешь? Или надеешься, что сама Кирш к тебе заглянет?

— Ой-ой-ой!… Иди, иди, сиди в «6-8-4» или в какой дру­гой службе знакомств! — Кот дала Фекле пинка и потяну­лась за недопитым пивом. — Блин, как же пить надоело…

— Котик, это же все — ну все эти бабы — оттого, что тебя часто рядом нет!

— Да пошла ты!

Закатав рукав, Кот стала, посматривая время от вре­мени на экран, разглядывать татуировку у локтя:

— …Вот объясни мне, Фекла, какой кайф по эсэмэскам знакомиться? Пишет, что клава а-ля Мерилин Монро, а приходит коблина-гренадер, только раскрашенная и та­кая: «Kiss my ease, Феклуша!»

— А ты ревнуешь, да?— с надеждой присела рядом Фекла.

— И не мечтай! Просто понять не могу, что это за трах ради траха: тебе же вообще все равно с кем, лишь бы ежед­невно!

— Ты же меня не целуешь! — обиженно просипела Фек­ла, пытаясь положить голову на колени Кот. Та брезгли­во отодвинулась:

— Еще чего! С чего это мне тебя целовать!

— Ты даже просто в губы не целуешь… Как собаку име­ешь!

— И так бы не было, да сама напрашиваешься!.. И ни­чего себе «просто в губы»! Да ты этими губами мужиков берешь!

— Ну Котик!..

— Ой, да все, отстань!

И, не обращая больше на нее внимания, Кот читала и читала то, что появлялось на экране.

«Ничего не происходит, ничего не изменяется, будто все попытки вынырнуть тщетны: если ты погряз в болоте, есть только болото и твои попытки на оставшиеся секун­ды жизни полюбить мир вокруг него, то есть этот высох­ший бурелом и мрачные заросли камыша и рогоза вокруг. Жалею, что втянулась во все это, в это странное сообще­ство, в этот тесный, душный мир женской нелюбви».

«Мы стояли рядом, я почти смогла признаться ей, что люблю, но мимо проходили два парня, они улыбнулись Лене, и она ответила им тем же. И мне не захотелось боль­ше говорить с ней о наших отношениях: она просто игра­ет в то, чем я живу!»

«Я была не права? Скажите!

Я думала, она играет со мной, издевается, смеется надо мной. У меня на глазах она строила глазки всем прохо­жим и подзуживала: мол, а что ты сможешь мне сделать?! Я схватила ее посреди улицы и прижала к себе. Она стала вырываться, кричать, и меня это завело еще больше: я сде­лала это, прижав ее к стене дома, и почувствовала кайф. Она расплакалась и убежала, больше мы не виделись. Я написала ей: «Прости меня, что-то нашло». Она ответила, что больше не хочет меня видеть».

«Девчонки! Будьте осторожнее, когда встречаетесь с натуралками! Я уж было поверила, что она тоже обратила на меня внимание, а она просто хотела, чтобы со мной раз­влекся ее дружок! Все гетеросексуалы хотят унизить лес­биянок!»

«Фигня: мужики любят лесбиянок, потому что мы от­кровенны и раскрепощены в постели, а их телки выключа­ют свет, перед тем как трахаться!»

«Можно спросить; откуда лесбиянка так хорошо зна­ет, что любят мужики?!»

«Кто знает, когда следующий слет на сорок третьем ки­лометре?»

«В этом году был последний, проснулась!»

«Тоска, девчонки, погода — дрянь! Айда в «Перчатку».

Еще раз оттолкнув Феклу, Кот зевнула и выключила компьютер.

5

Ступив на московскую землю, Алиса почувствовала легкое головокружение; в последние дни в Питере было пасмурно, а от столичного декабрьского солнца захоте­лось зажмуриться. В горле першило — верная примета начинающейся простуды, всегда застающей Алису в пути. Она натянула на лоб берег и, накинув капюшон дубленки, стала наблюдать, как Андрей ловит машину: в первый го­лолед водители не особенно спешили, и автомобили тол­пились на дороге, как новички на катке. Алиса подошла ближе;

— Андрюш, давай лучше на метро: так мы будем до этой Стеллы три часа добираться…

Алиса знала, что Андрею нельзя признаться в дурном самочувствии; в противном случае их маленькое деловое путешествие может превратиться в выездной лазарет с обязательной закупкой лекарств и принесением в жертву не­обходимых встреч. Когда Андрей закончил говорить по телефону и окончательно подтвердил водителю маршрут, Алиса умоляюще прошептала на ухо жениху:

— Правда же, мы не будем с утра до вечера куда-то ходить?

— … обещаю: из трех дней суетливый только сегодняш­ний… Ты не заболела? — Андрей заглянул Алисе в глаза.

Алиса, улыбнувшись, нажала ему на копчик носа ука­зательным пальцем,

— Просто хочется провести больше времени вдвоем,

Андрей удовлетворенно улыбнулся и поцеловал Али­су в ухо, над которым был кокетливо взбит берет.

Пытаясь избежать пробок, таксист пырял в маленькие улочки, и Алиса жадно вглядывалась в разбегающиеся в разные стороны московские переулки, чуждые светской па­радности, суеты больших проспектов и праздности светя­щихся реклам.

Когда-то Алиса и полюбила Москву именно за дерз­кую интимность ее переулков — они являлись на свет сами собой, а не по воле западных архитекторов. Тогда Алиса без всякой цели бродила и бродила в Китайгородских пе­реулках, и переулки эти, подхватив ее, поднимали на при­горки, спускали в запущенные садики, приводили в при­чудливые тупики, где скрывались от времени старые за­думчивые дома, и прятали в уютных двориках, где весе­лым щебетом встречали солнце вернувшиеся птицы. Вхо­дила она тогда в этот лабиринт с тяжелым сердцем греш­ника, принесшего свой грех в храм, вышла с ликующим плачем в душе; «Узнаю тебя, жизнь, принимаю и привет­ствую звоном шита!» Ей хотелось привезти домой только один «сувенир» эту вдохновенную Москву… Питер с его кардиограммой шпилей и неизменными прямыми уг­лами казался Алисе по-мужски сдержанным и сгрогим, спо­собным на анализ, но не на сострадание; Москва явилась Алисе по-человечески избегающей прямоты, увиливающей от резкости и кокетливо сбегающей в полумрак старых тополей.

Сейчас, проезжая по закоулкам, Алиса вспомнила ту вес­ну и, улыбнувшись, положила голову Андрею на плечо.

Однако, не успев оказаться в Москве, молодые петер­буржцы снова выехали за ее пределы: ближайшие сутки им предстояло провести на даче Стеллы в компании ка­ких-то творческих персонажей. Алиса просто мечтала о завтрашнем вечере, когда они уедут с чужой дачи в гостиницу и будут предоставлены себе.

— Ты до завтра потерпишь? Я бабушке не расскажу, а завтра мама приедет, она тебя вытащит, не бойся!

Услышав это, Кирш за рукав одернула Поля и остано­вилась рядом с мальчиком лет шести, присевшим возле от­крытого канализационного люка.

— Ты кого там потерял? Котенок упал?

— Братик, — Мальчик испуганно оглянулся на Кирш.

— Кто?!

Кирш бросилась к люку и заглянула внутрь: он был не глубок, и из полумрака на нее смотрел точно такой же мальчик, как и стоявший рядом, только заплаканный и чумазый.

— Малыш! — Голос у Кирш дрогнул. — Ты там цел?.. Он давно там?— Кирш оглянулась на близнеца.

— Не очень.

— Господи, что ж тут взрослые не проходили все это время?..

Кирш быстро скинула куртку, протянула ее Полю, при­села у колодца и, опершись обеими руками по обе сторо­ны чугунного круга, спрыгнула вниз.

Мальчик наверху с любопытством наклонился, и Поль поспешил отодвинуть его рукой:

— Дружок, сейчас и ты свалишься.

Через минуту переговоров внизу Кирш на руках про­тянула наверх испуганного и перемазанного грязью маль­чишку и, подтянувшись, выбралась наверх сама. По шта­нам и свитеру стекала грязь, и Кирш, поморщившись, от­ряхнула волосы. Поль брезгливо вздохнул,

Мальчики собрались убежать, но чумазый по-прежне­му вздрагивал и с благодарностью смотрел на Кирш.

— Слышь, Поль, ты их не знаешь? Пойдем их отведем, что ли.

— Зачем? — недоумевал Поль, — Надо же, она всего лишь вышла за сигаретами! Нет, вы подумайте!

— Я его ощупала — вроде цел… Но надо же врачу по­казать: упал все-таки, а боли может от шока и не чувство­вать.

Поль неохотно наклонился к детям:

— Вы где живете, мальчики? — и так же нехотя согла­сился: — Ладно, я их отведу, иди мойся, дорогуш, ты же там нашла, где полотенца и все такое?

Кирш, присев на корточки, потрепала мальчиков по голове и, тихонько нажав на нос чумазому, развернулась и пошла к подъезду.

Когда Поль вернулся, Кир и уже была в чистой одежде и пальцами ерошила мокрые волосы — сушила.

— Отвел?

— Да, бабушка их в поликлинику повела.

Поль произнес это с той отстраненностью, с которой люди обычно говорят о погоде в другой, неинтересной им стране. Кирш усмехнулась и через несколько секунд, вспом­нив о чем-то другом, нахмурилась:

— Сегодня мне надо уехать из вашей мастерской? Как там твой Раф велел?

Поль покраснел:

— Кирюш, не ставь меня в неловкое положение: зачем сегодня… Раф говорил — в ближайшие дни…

— Не бери в голову!

— Хочешь, я оплачу гостиницу?

— В гостиницу не получится: нельзя. — Кирш, удобно устроившись на диване, почесала голую пятку и, закатав штанину, стала разглядывать свою по-мальчишески квад­ратную коленку.

Она искоса наблюдала за Полем, виновато присевшим на пуфик в углу собственной мастерской. Он нервничал, то разглядывая свои отшлифованные ногти, то стирая не­видимую грязь с вельветовых брюк.

— Кирюш, я сам в шоке… Рафаэля периодически так заклинивает: «моя квартира», «моя мастерская»… можно подумать, за столько лет жизни с ним я ни на что не имею права!

— Да ладно, расслабься… — Кирш вскочила с дивана, босиком прошлепала к стулу за носками и на ходу сняла футболку. — В конце концов, он прав. Обещаю, Паш, я без проблем найду себе повое пристанище и завтра же с утра свалю, не грузись! Лучше скажи: безобразные у меня сиськи после родов стали? Пять лет назад классные были, я помню!

Поль снисходительно улыбнулся: у Кирш были женс­кие, но мускулистые руки, и она натягивала на себя спортивный топик резким небрежным движением.

— Кирюш, у тебя как была, так и осталась аккуратная красивая грудь нулевого размера.

Кирш ухмыльнулась и промолчала,

— А тебе-то самой такая грудь нравится?

— Больше первого, на крайняк второго размера — это уже вымя! Мне худенькие девочки нравятся, но женствен­ные, красивые… А ты по-прежнему полупедическими дама­ми не брезгуешь или мужикам уже совсем не изменяешь?

Кирш возвышалась над сидящим Полем, расставив ноги и сунув руки в карманы спущенных, на бедрах, джин­сов, Паша-Поль отвернулся: в те моменты, когда в непос­редственной близости от себя он видел такие стройные атлетические тела с грозными татуировками, он начинал чаще дышать,

— Кирюш, а ведь ты под допингом с мужчиной со­шлась? Больше такого желания не было?

Кирш махнула рукой и стала по-хозяйски разгляды­вать френч Поля, повешенный им на декоративную колон­ну в центре мастерской,

— С каким там мужчиной! С таким же гомиком, как ты, только еще более женственным! Это был… эксклюзив­ный случай, повторение невозможно. Я же лесбиянка, Паш, конченая лесбиянка, я бисексуалов вообще не понимаю, презираю даже!

Поль лукаво улыбнулся и, положив ногу на ногу, ехид­но заметил вполтона:

— А люди вообще ненавидят в других собственные не­достатки…

— Это ты о чем?! — Кирш заговорила ниже, с хрипот­цой, прищурилась, вынула одну руку из кармана и выбро­сила вперед указательный палец, — Если хочешь, мне му­жики не противны, я к ним нормально отношусь, но они такие же, как я: им, как мне, женщины нужны! Мы с ними одной крови… — Кирш уселась на пол, повертела в руке ключи и, грозно отбивая ногой какой-то ритм, продолжи­ла: — …Им правится женский запах, вкус женщины… И мне, понимаешь?! Меня в особях мужского пола в смысле постели ничего заинтересовать не может.

Поль испуганно моргал глазами, и Кирш почесала нос, решив, что он, пожалуй, и не ставил под сомнение ее ори­ентацию. Паша знал, что в ранней юности Кирш хотела быть мальчиком, что лет до двадцати не раздевалась при женщинах, с которыми спала. Он не знал, но мог догадать­ся, что и поныне она не позволяла никому прикасаться к тем местам своего тела, с которыми и сама не могла ра­зобраться: по ошибке они ей достались, или по праву, в награду или в наказание.

Поль открыл портсигар и протянул Кирш, они заку­рили. Когда-то они по-дружески признались друг другу, что героин и сигареты помогают сбрасывать лишние ки­лограммы: Поль боялся располнеть и ограничивать себя в выборе одежды, Кирш бросало в холодный пот, когда она замечала, как начинают предательски округляться бедра и грудь. Теперь у них не было лишнего веса, но были более весомые проблемы.

— …Паш, я б, наверно, бросила курить, если б стимул был.

— А я ничего не собираюсь бросать: незачем уже.

Кирш смотрела на Поля сквозь сигаретный дым и ду­мала; он живет сам по себе и ради себя, ради того, чтобы доказывать что-то. Себе — что оторвался от своего про­шлого, людям — что может быть им приятен и интересен. А хотелось бы ей, Кирш, жить и ждать чего-то сверхъесте­ственного, не будь она матерью Максимки? Кирш улыбну­лась и затушила сигарету: конечно, она намного сильнее Паши, потому что ее сердце видит мир двумя парами глаз.

Мастерская находилась под самой крышей, оттого сквозь большое чердачное окно прямо на Кирш падало яс­ное голубое небо. Она зажмурилась, потом подошла к цветам, стоящим вдоль стены, и подвинула их ближе к свету.

— Она что, и сегодня будет с нами весь день?

Андрей пожал плечами:

— Если хочешь, не будет.

— Да мне, конечно, все равно, пусть будет. — Произ­нося это, Алиса почти испуганно смотрела на выходящую из туалета Стеллу.

После вернисажа та с вызовом поинтересовалась: обе­дать сейчас? Или лучше позже? Покажу вам хорошее мес­течко!

Стало ясно, что этот день они обречены провести в ком­пании настойчивой москвички.

В какой-то момент Алисе показалось, что Стелла про­сто боится оставаться одна, но другой компании, кроме них, у нее на эти дни как-то не сложилось. Алиса мельком взглянула на часы; было уже семь вечера, Стелла то и дело взрывалась металлическим смехом, много говорила, ма­нерно растягивая слова, и позвякивала окольцовывавши­ми ее драгоценностями, похожими на ритуальные укра­шения шамана.

«Хорошо бы она не поехала с нами в галерею, тогда мы быстрее освободимся и поедем наконец в Гостиницу…» Алиса виновато взглянула на Стеллу, испугавшись, что та прочтет ее мысли. У Алисы был распахнутый откровен­ный взгляд, а Стелла прятала глаза или смотрела на собе­седника сквозь пелену какого-то неясного умысла. Непри­ятно долго терпеть чужую шумную неискренность, осо­бенно когда мечтаешь только о тишине, теплом пледе и горячем час с лимоном. Андрей с утра вопросительно по­глядывал на Алису, но, не встречая с ее стороны никакого бунта против общения со Стеллой, не протестовал против такого гида: просто решил, что уж вечер и завтрашний день общение с посторонними будет сведено на нет.

Телефон начал жужжать и вздрагивать на стеклянном столе: Стелла прервала рассказ на полуслове и, буркнув под нос; «эсэмэс!» — схватила мобильный, чтобы прочесть сообщение.

Ne znaesh, gde Kirsh? Li Lit

Если бы стены клуба не были выложены причудливы­ми зеркалами, скучающему официанту нечем было бы раз­влечься, А так — можно было разглядывать в забавной зеркальной перспективе столик в углу. За ним сидели трое: эффектная дамочка лет тридцати пяти, демонстрировав­шая парочке напротив бегающий взгляд в комплекте с гол­ливудской улыбкой и кошачьими манерами, молодой муж­чина в замшевом пиджаке, то и дело поправлявший на­шейный платок (жест человека, еще не сроднившегося с новым образом); свободной рукой мужчина обнимал крес­ло, в котором, держа прямо спину, обняв колени, сидела девушка е огромной русой косой и слегка виноватым взгля­дом. Официант тихо присвистнул: борясь с явным жела­нием выйти на волю, девушка теребила кончик своей рос­кошной косы. Когда дамочка схватилась за телефон, де­вушка с косой бросила на своего спутника умоляющий взгляд.

Стелла, в свою очередь, отправила Sms: «Разве она в Москве?» — и снова положила телефон на стол,

— Извините, организационная переписка. Все-таки коса — это бесподобно, вы молодец, Алиса! Андрюша, от поклонников невесты готов отбиваться?!

Вопрос Стеллы не требовал ответа, и Стелла, поймав взгляд официанта, указала ему на пустую салфетницу. Тот кивнул, оторвался от стены и исчез.

— Мило здесь, правда? В Питере тоже, кажется, жалу­ют подобные пещерки, а? — Стелла обратилась к Алисе, застав ее врасплох: она смотрела на приближающиеся к столу салфетки и боролась с желанием зевнуть.

— Что? Да-да, в Питере тоже есть такие местечки, здесь действительно очень мило.

— Вообще-то Алиса домоседка, но иногда ее можно соблазнить… — Андрей поцеловал Алисину руку и удер­жал официанта; — Будьте добры еще бутылочку «Барона Д'Ариньяка»,

Стелла умильно разглядывала Алису, пытаясь понять, чем такого красивого мужчину, как Андрей, заманил столь живописный, но бесстрастный анахронизм, как эта деви­ца с косой… Телефон снова задрожал, и Стеллина улыбка мгновенно исчезла:

Sms: «РRIVET. PRIYUTISH NA VRЕМYА? КIRSН».

Стелла извинилась и, вызвав обратный номер, поднес­ла трубку к уху;

— Алло? Алло? Кирюш, ты где?

Андрей открывал бутылку, а Алиса с удивлением сле­дила, как сквозь светскую Стсллину маску проступает оживленное и слегка испуганное женское лицо, Стелла при­слушивалась к трубке: «Что, писать больше неохота?.. Привет, дорогая, играю в бильярд. А что это за красотка за твоим столом?»

Стелла медленно опустила телефон, не закрыв его, и осторожно выглянула из-за декоративной ширмочки: у входа в бильярдный зал темнел знакомый тонкий силуэт прислонившейся к косяку девушки с короткой взъерошен­ной стрижкой, Стелла резко оглянулась на компаньонов, успев, однако, светски улыбнуться.

— Это… Сейчас я вас познакомлю…

Она отложила с коленей сумочку, чтобы встать, но де­вушка в дверях остановила ее жестом и вошла в зал, попа­дая под неяркий свет бра, осветивший джинсы цвета хаки и темно-оливковый свитер. Они со Стеллой поприветство­вали друг друга быстрым поцелуем мимо губ и одновре­менно повернулись в сторону Алисы и Андрея. Алиса слег­ка подалась вперед и неожиданно протянула руку:

— Алиса.

Кирш улыбнулась одними глазами и мягко пожала еп руку.

— Очень приятно, Кирш.

Алиса прислушалась к юношескому, казалось, слегка простуженному голосу. Андрей вежливо приподнялся, и, когда они также обменялись рукопожатиями, Кирш села в свободное кресло, широко расставив ноги и раскинув руки на подлокотниках. А в следующий момент, момент повисшей напряженной паузы, Кирш чуть отъехала в крес­ле — так, чтобы колени перестали упираться в стеклянное ребро стола,

Стелла сказала, поймав ее вопросительный взгляд:

— Андрей и Алиса из Питера, у них скоро свадьба…

— Мои поздравления…

Кирш бросила Алисе улыбку исподлобья и, закурив си­гарету, резко приняла отстраненный вид, Алиса опустила глаза; под прозрачной гладью стола темно-красный боти­нок на воинственной подошве отстукивал какой-то ритм. Алиса, боясь встретиться взглядом с Кирш, тем не менее заглянула ей в лицо. Кирш улыбнулась, глядя на кончик сигареты, и Алиса, покраснев, отвернулась. Стелла, обме­нявшись парой реплик с Андреем, обратилась к Кирш:

— Андрей организует у себя в питерской галерее выс­тавку-продажу современных экспрессионистов, встретил­ся вот сегодня с Галочкой…

Кирш резко придвинула пепельницу, но передумала стряхнуть пепел и, снова откинувшись на спинку кресла, начала разглядывать питерцев.

— Кирш скульптор, талантливый скульптор! Видели бы вы, какие формы выходят из этих рук!

Кирш закашлялась то ли от дыма, то ли от смеха,

— Супер! Про формы — это супер!

— Надо же, я думал, у скульптора должны быть руки мясника, а у вас они — как у живописца или пианиста…

Кирш растопырила пальцы одной руки, поднесла к гла­зам и разочарованно уронила обратно.

— Обычные женские руки.

Андрей на секунду застыл, внимательно взглянув на Кирш, и попросил у официанта еще бокал. Кирш потуши­ла сигарету и наклонилась к Стелле:

— Мне нельзя здесь долго, давай договоримся.

— Конечно, мой друг. Простите, Андрюша.

Андрей успокоил Стеллу жестом, ничего, мол, страш­ного, закинул ногу на ногу и обнял Алису за плечи, что-то ей нашептывая. Кирш искоса взглянула на руку Андрея, лежащую на плече его спутницы, и холодно обратилась к Стелле:

— Что у тебя на даче? Можно там какое-то время пе­рекантоваться?

— Кирш, да хоть живи там всю жизнь, вчера там, кста­ти, Андрей с Алисой останавливались…

Стелла достала из сумочки связку ключей и протянула Кирш. Та кивнула и, сунув ключи в карман, встала.

— Покидаю вас. Приятно было познакомиться… Да нет, благодарю вас, не хочу. — Кирш замотала головой, когда Андрей подал ей бокал со спешно налитым вином. Андрей поставил бокал и пожал руку уже вышедшей из-за стола Кирш; Алиса кивнула, Кирш на секунду задержала взгляд на ее лице и, махнув ей рукой, ушла пружинящей походкой.

Вино в бокале — такого же цвета, как ботинки исчез­нувшей Кирш, — стояло на столе так, будто она еще пред­полагала вернуться.

Стелла повернула голову к питерцам и быстро кивну­ла проходящему мимо официанту.

— Ямайский чай, пожалуйста, который с ромом.

— А «Кирш» — это имя или фамилия?— Алиса при­няла максимально безразличный вид и допила вино.

— Это призвание, дорогая! Шучу. Так, что-то вроде компьютерного ника.

Стелла с любопытством посмотрела на Алису и обра­тилась к Андрею:

— Кирш, конечно, своеобразная женщина, «в теме» это называется «буч».

— Прости, «в теме»?

— Ну «тема», «тематические женщины» — это, так ска­зать, женщины нетрадиционной ориентации. Лесбиянки, в общем. А «буч» — активная лесби, вовсе не желающая демонстрировать свою женскую природу. Бывают совсем мерзкие бучи — грязные, мужицкие какие-то, в мужской одежде, грубые во всем; Кирш, конечно, не такой буч. — Стелла проговорила это назидательно-небрежным тоном, а после затараторила, помешивая сахар в прозрачной чашечке: — Ну это все, разумеется, между нами: наверное, это не очень правильно — обсуждать столь интимные воп­росы, это же личное дело каждого, правильно? — Стелла обратилась к Алисе, та согласно кивнула.

Андрей посмотрел на часы: им надо было еще успеть в другое месте, к его коллеге-галерейщику. Андрей пони­мал, что, если Стелла будет сопровождать их и далее, Алиса окончательно скиснет, однако избавиться от общества светской болтушки деликатным способом не представля­лось возможным, и он, снова сделав глоток вина и полу­чив у дам подтверждение, что они не планируют продол­жения ужина, попросил счет.

— Стелла, вы же поедете сейчас с нами в галерею?

Услышав, как искренне прозвучали эти Алисины сло­ва, Андрей повернулся к ней, почти не скрывая удивле­ния; Алиса не просто ждала, что скажет Стелла, а, услы­шав положительный ответ, искренне обрадовалась, Анд­рей, не глядя, положил в принесенную официантом папку бумажку большего достоинства, чем то требовал счет, и с трудом поборол в себе желание пожать плечами.

Когда они вышли на морозный воздух, Алиса с удив­лением заметила, что клуб-ресторанчик, где они только что ужинали, находился в милом безлюдном переулке, и Москва снова показалась ей близкой.

— Так куда мы? Кирш?.. — Кот постукивала пальцами по рулю и следила за взглядом Кирш; их машина стояла в подворотне так, что из их арки было видно, как дубовая дверь открылась и на улицу вышли Стелла, Андрей и Алиса.

— Хорошенькая девочка, да?

— Кирш, мы из-за нее, что ль, тут?.. А если б она через час вышла?!

Кирш не отвечала и улыбалась.

— У-ум, ну-ну,— хмыкнула Кот. — Безответная лю­бовь, да? Она же, кажется, при мужчине?!

— Чего?! Я от безответной любви не страдаю, в отличие от твоих поклонниц — я ее убиваю!

Кот включила зажигание и сказала тихо, будто и не обращаясь к Кирш:

— Ая — нет…

Кот вела машину как обычно; резко тормозя на свето­форах, временами норовя вылететь на встречную полосу, обгоняя и осыпая ругательствами более медлительных водителей. Кирш то и дело хваталась за ручку двери и выго­варивала голосом механической куклы: «Ма-ма!» Ездить вместе с Кот на ее битой-перебитой «восьмерке» на трез­вую голову никто не любил, и Кирш уже корила себя, что попросила подвезти ее на Стеллину дачу, да еще с заездом в Кризисный центр к Рэй.

Они общались друг с другом, чтобы обманывать себя; Кирш пыталась дружить, Кот — любить. В глубине души Кирш нравилось обожание Кот, было интересно держать ее на дистанции и позволить себе что-то вроде едва замет­ных ноток кокетства — несвойственного и ненужного ей в общении с тем, кого любила и завоевывала она. А Кот снимала девочек на ночь, держала при себе грубую напо­ристую Феклу и чуть вдали — хрупкую женственную Аду, но на самом деле мечтала о том дне, когда Кирш не станет отталкивать ее руку, как бы невзначай скользнувшую по бедру. Иногда после совместных походов в клуб Кот при­езжала ночевать к Кирш, где после пары часов почти за­душевных бесед за дешевым алкоголем они заваливались в одну постель; Кот было запрещено раздеваться дальше футболки и трусов, а Кирш и вовсе надевала пижаму и ложилась к «другу» спиной; лишь однажды Кот попыта­лась воспользоваться тем, что Кирш спала, и решила най­ти путь к ее телу та схватила ее руку с такой силой, что Кот взвыла и через секунду оказалась на полу. «Никогда так больше не делай!» — Кирш сказала это таким металлическим голосом, что у Кот оборвалось сердце: скорей не от страха быть избитой, а от страха потерять надежду на взаимность.

Оставляя свой цинизм для других, Кот пробовала быть с Кирш не только напористой, но и уступчивой, ласковой, даже женственной. Однажды Кирш, не в первый раз за ночь разбуженная интимным нашептыванием «друга», вскочи­ли с кровати и закричала:

— Ты по-человечески не донимаешь? Ты хочешь, что­бы я тебя трахнула?!

Тогда Кот испуганно моргала, а Кирш, не желая при­касаться к Кот руками, достала из тумбочки подаренный ей одной дамой и до сих пор не востребованный фаллоимитатор… Со стороны Кирш это было осознанным уни­жением человека, который долго на это напрашивался; Кот хотела видеть свершившееся по-другому и, раздосадовав­шись только выражением лица Кирш — непривычно жест­ким и безразличным, — лишь прошептала уже отвернув­шейся и вновь засыпающей подруге:

— Киршик, ну зачем ты сердишься?..

Кирш быстро забыла тот эпизод как лишенный всяко­го смысла и по-прежнему считала, что они с Кот — про­сто друзья и между ними никогда не было и намека на «от­ношения». Кот считала, что они пара — странная, не по­стоянная, но пара. Кот предлагала Кирш выйти за нее за­муж или жениться — принципиального значения для влюб­ленной Кот это не имело. Кирш усмехалась и отвечала все­гда одинаково:

— Еще не родилась та женщина, на которой я хотела бы жениться, а «замуж» — это не обо мне!

Когда у Кирш появлялись очередные увлечения, Кот не особенно расстраивалась: те дамы приходили и уходи­ли, а она оставалась — всегда где-то рядом. Если в клубе Кирш подходила к понравившейся ей девушке, Кот начи­нала вести себя с нежностью счастливого собственника — так, будто имела на Кирш все права; обычно это отталки­вало, как однажды почти отпугнуло Лизу (о чем она и на­писала на свернутых вчетверо листках, лежащих в карма­не Кирш).

И теперь, сидя в одной машине, они были друг для дру­га кем-то не тем, кем хотели: Кот думала, что везет люби­мую девушку. Кирш — что едет с закадычным другом, И в глубине сознания каждой была знакома и неприятна, а вернее, неудобна правда.

Их машина проскользнула в ворота больницы мимо ругающегося охранника и свернула к новому корпусу. Ря­дом стояла машина «скорой», Кирш открыла дверь «восьмерки», слегка задев подбегающую к «рафику» с крас­ным крестом медсестру: у девушки в синей униформе с надписью «Скорая помощь» была длинная льняная коса, и Кирш застыла, вынеся одну ногу на асфальт.

— Ты чего? — Кот посмотрела поверх Киршиного за­тылка и заметила мелькнувшую в карете «скорой» косу. — А-а… Где-то я сегодня уже видела что-то подобное.

Кирш вышла из машины и проводила отъезжающую «скорую» взглядом,

Из стеклянного подъезда выходили последние посетители, и охранник уже собирался запереть дверь,

— Нам в Кризисный центр, на седьмой этаж, там сво­бодное посещение! — Кот обратилась к охраннику почти с вызовом.

— Свободное нс свободное, а время уже позднее, вся больница закрывается, вот так вот, молодые люди!

Кирш усмехнулась и одернула собравшуюся что-то воз­разить Кот:

— Мы не «молодые люди», но это частности; ладно, в следующий раз подъедем, завтра. Пойдем, Кот!

Кот вывернулась и полезла в карман. Протянула ох­раннику тысячу, ткнула на Кирш и бегающим движением среднего и указательного пальцев показала человеку в уни­форме, что Кирш пройдет наверх. Охранник, оглянувшись, молча отступил от входа, и Кот вернулась ждать в машину,

Рэй по-турецки сидела в большом кресле, стоящем в хол­ле под пальмой, и, обкусывая губы, рассеянно прислуши­валась к спору двух девушек. У обеих были забинтованы запястья, и по обрывкам доносящихся до Кирш фраз она поняла, что речь идет о несчастной любви. Одна говорила;

— А как же это: «Ты всегда в ответе за тех, кого приру­чил»?! Он мог бы… — Дальше Кирш, прислонившаяся к стене почти неосвещаемого коридора, не слышала. Доле­тел лишь возглас второй собеседницы:

— я ничего от него не чотела! И я знала, что он никог­да не уйдет из семьи.

Кирш взглянула на Рэй: было ощущение, что она боль­ше прислушивается не к словам, а к тембрам голосов, буд­то выбирая, какой приятнее, при этом глаза ее незаметно скользят по девушкам. Кирш бросила оценивающий взгляд и скривила губы: у одной было приятное лицо с правиль­ными чертами, но безобразно короткие полные ноги, у другой — эффектная точеная фигурка, но простоватое круглое лицо и руки с широкими запястьями.

Наконец Кирш была замечена: сначала умолкли огля­нувшиеся на нее девушки, потом шлепнула ладонью по колену Рэй.

— О, Кирш, здорово! — Рэй кинулась ей навстречу так, будто они договорились о встрече, и поволокла ее к себе в палату, которые здесь, правда, именовались комнатами; каждая на трех человек.

— Видишь, какие хоромы! — Рэй плюхнулась на кро­вать.

— Смотрю, ты повеселела, это здорово, — Кирш ста­ла расхаживать по комнате. Если бы не три типовые кро­вати с одинаковыми тумбочками, это помещение действи­тельно было бы просто уютной комнатой; на неброских стенах по-домашнему были развешаны плетеные бра, по­лочки с книгами и разными безделушками и миниатюры в простых деревянных рамках. Кирш подошла к одной из них и, уже думая отойти, остановилась и пригляделась: на фоне чистого голубого неба крутилась мельница,

— Все перемелется…

— Что? — Рэй сощурилась на картинку, рядом с кото­рой стояла Кирш. Та отошла, сунув руки в карманы:

— Все перемелется, говорю, не стоит замораживаться.

— Это ты про что? О, слушай, — Рэй приняла зага­дочный вид, но Кирш, на мгновение повернувшаяся к ней спиной, слушать не стала, прервала;

—Рэйка, я к тебе больше приехать нс смогу: меня тут тоже пасти могут, мало ли. Я к Стелке на дачу еду… Давай тогда до встречи, ладно? Долго планируешь тут?

Рзй с трудом дождалась конца Киршиной фразы и поманила ее к тумбочке; она потрясла лежащую на ней кни­гу, и на кровать выпала фотография.

— Смотри быстрей, пока нет никого — это не моя тум­бочка!

Кирш взяла снимок и стала без особого интереса раз­глядывать обнимающуюся на солнечном пляже пару.

— И что?..

— Со мной тут лежит один персонаж — это ее друзья, навещали ее вчера.

Рзй смотрела на Кирш с таким ликующим видом, буд­то та должна была быть осчастливлена услышанным. — Кирш подыграла и включилась как лампочка, на секунду изобразив на лице маску восторга,

— Так вот, думаешь — это мужчина и женщина? Ну да, у обоих все причиндалы на месте, но вот это-то, — Рэй ткнула пальцем, — настоящая женщина, а это — транс после операции; звали Олей, теперь Олег! И все у них нор­мально, и секс без проблем, а не как меня запугивали в этом долбаном НИИ, что, мол, человек после операции по смене пола — хуже инвалида! Чушь!

Рэй снова сунула фотографию в книгу и стала ходить по комнате, потом села рядом с Кирш и вопросительно заглянула ей в глаза.

— Блин, Рэй, ты же помнишь этих своих знакомых по обследованию: у одного все гниет, у другого с гормонами беда, третий повесился, решив, что в прежнем теле ему было поуютней,..

Рэй, как на присяге, хлопнула ладонью по книге.

— А у этих — все в порядке!

— Ясно, ты опять за свое…

0

5

Отчасти Кирш была рада, что застала Рэй не в хандре, а почти в воодушевленном настроении, но она уже давно успела заметить, что такие подъемы могли закончиться для ее странного друга-подруги провалом в новое разочаро­вание, В моменты нового подъема у Рэй вытягивались ску­лы, загорались глаза и рот становился подвижным; когда эйфория заканчивалась, губы у Рэй сужались и застывали, а лицо становилось похожим на широкую, ничего не вы­ражающую маску. Иногда Кирш казалось, что среднего ее подруге просто не дано. Сейчас Рэй непрерывно криви­ла рот, подхихикивая после каждой сказанной фразы, и цепким горящим взглядом ловила реакцию Кирш на свой рассказ.

Кирш медленно шла по коридору и слушала, как Рэй своим ломающимся голосом мальчика-подростка расска­зывает ей о чужом счастье. Выяснилось, что та пара на пляже даже планирует каким-то образом сделать свою се­мью полноценной, родив ребенка, что «он» — уважаемый человек в какой-то фирме, и никому и дела нет, кем он был и кем стал… — Кирш удивленно подняла брови. Рэй рассказывала так, будто на самом деле рисовала мир сво­ей мечты:

— …Все работает, у него все работает! Понимаешь, в реальности тот орган, чье наличие я чувствую, когда тра­хаю телку, — он у меня по ошибке природы отсутствует, доверив все трем пальцам правой руки! Кирш, ты хоть и не транс, тебе же это тоже знакомо, гак?!

Кирш кивнула с деланным равнодушием.

— А у него тоже ничего не было, а теперь есть и рабо­тает — девушка довольна!

— Да девушка и без этого может быть довольна, сама знаешь.

Рэй в задумчивости остановилась и пожала плечами:

— Ну да, девушка ни при чем, это для себя, чтобы со­ответствовать собственному представлению о себе…

Кирш не стала пререкаться — это был их бесконечный спор с Рэй: должен ли человек любить себя тем, кем он явился в этот мир, или его право —сопротивляться. Кирш соглашалась, что сын дворника может стать президентом, что инвалид может стать спортсменом, — словом, что под­няться выше назначенного старта — даже похвально, но это совсем не то, что восстать против программы, зане­сенной в человека хромосомным кодом: XX или XV — как ни меняй свою внешность. Рэй всегда сопротивлялась, кри­ча, что душа хромосомам не подвластна и только она выбирает, кого любить: мужчину или женщину. Рэй бесно­валась: «Выходит, души ошибаются телами! Им нужно помочь!» Кирш давно перестала спорить: она не ходила в церковь, но, вспоминая бабушкино лицо перед иконой, понимала, что верит в Бога. Она не спорила с Творцом, на­училась любить свое тело, не позволяя ему излишеств, и признавала, что живет в грехе — таком странном и, воз­можно, более безобидном, чем миллионы других, но все же отбрасывающем ее к той стихни, которая со свистом гуляет по ту сторону защищающих человека стен.

Рэй же была революционеркой: она считала себя оби­женной природой и видела за собой право отстаивать свое. Но ее останавливали два страха: возможная инвалидность и неприятный налет убожества на тех, кто уже перенес бом­бардировку гормонами противоположного пола и саму операцию. «Может, это и есть кара Господня…» — дума­ла Рэй, а врачи, заметив однажды ее колебания, в опера­ции отказали.

Выходя, Кирш хлопнула Рэй по плечу:

— Забудь, ерунда это все! Просто люби женщин, и все. Знаешь, почему я на каждом шагу поношу лесбиянство?

Рэй остановилась на лестнице и понуро взглянула на Кирш, ожидая продолжения мысли,

— Чтобы узнать у людей их истинное отношение! А уж дальше или отстраняюсь от них, или начинаю уважать. А себя калечить я не хочу — ни душевно, ни, заметь, физи­чески! И тебе того же советую.

Рэй пожала плечами.

Кирш села в машину и, втянув голову в воротник кур­тки, нахмурила брови.

— Ты чего? — Кот выкинула в окошко сигарету и взя­лась за руль.

— Да ну… Взялась зачем-то мораль читать… Испорти­ла человеку настроение.

Они доехали до дачного поселка, почти не разговари­вая, И лишь на середине пути Кот неожиданно спросила:

— Кирш, слушай, а Лизу-то кто убил, тыкак думаешь?

Кирш промолчала так, словно Кот не имела права на этот вопрос. Кот закурила.

— А ты уверена, что это не я? — Кирш внимательно посмотрела на подругу.

Кот закашлялась, глотнув дым, и уставилась на дорогу,

— …Да ладно, расслабься, не убивала я никого; а вот того
,кто это сделал, наверное, убить могла бы!

«Дача Стеллы» на самом деле принадлежала мужу ее матери — внуку известного в советские времена писате­ля— и находилась в тихом поселке творческих работни­ков, где никто не выращивал под окнами помидоры; здесь люди бродили по своим участкам среди высоких сосен, летом вешали на них гамаки и, неспешно раскачиваясь, смотрели в небо, рядом с которым сходились тяжелые дымчатые кроны.

Как-то летом, когда Кирш приехала сюда на шашлы­ки, она удивилась местной тишине и спокойному досто­инству красивых домов, теряющихся в благородной зеле­ни необъятных участков. Тогда ей пришла мысль о том, что люди делятся на тех, кто должен жить на таких дачах, и на тех, кому больше подходит обитание в домиках, сто­ящих за сеткой «рабица» среди теплиц и грядок. Это не определяется рождением: как в семье людей, с осени дума­ющих только о саженцах, а с весны о посадках, может родиться чадо, безразличное к земле и грезящее о звездах, так в доме потомственных интеллигентов-философов мо­жет ни с того ни с сего появиться кто-то безразличный ко всему, кроме простого «мещанского» счастья.

Среди сосен писательского городка бродило мною лю­дей случайных и не имеющих острой нужды в уединении с собственным вдохновением; Стелла была именно из таких людей. Она сделала все возможное, чтобы даже у истин­ного хозяина дачи возникло ощущение, что все права на этот дом и богемное времяпровождение в компании изве­стных соседей и их отпрысков имеет только она. Уже дав­но мама с супругом не казали сюда носа и уезжали на лето к морю; они были счастливы, что Стеллочка «пригляды­вает» за дачей и зимой. Иногда они спрашивали у нее раз­решения, чтобы приехать сюда на выходные,

Кирш стояла у высокого каменного крыльца и в за­думчивости крутила на пальце ключи, ожидая, пока Кот заедет в ворога. Потом открыла стеклянную дверь и от­ключила сигнализацию; Кот цокнула у нее за спиной:

— Ничего себе дачка… Слушай, я б не стала от такого хозяйства ключи направо-налево раздавать, чегой-то Стелка к тебе такая добрая?!

Кирш сняла ботинки и прошла в гостиную, Кот помя­лась и тоже сбросила обувь, подтянув носок с дыркой на пятке.

— Стелла? Да влюбилась, наверное! — Кирш засмея­лась, но на самом деле почувствовала неприятную оско­мину: она не уважала Стеллу, считая ее беспринципной приспособленкой, а теперь вот, не брезгуя, обратилась к ней за помощью.

Кот промолчала и сделала вид, будто разглядывание камина — это единственное, что может ее сейчас увлечь. У нее не было пи женской интуиции, ни мужского умения метко делать выводы, но какое-то волчье чутье изгоя час­то предупреждало ее об опасностях; оно же подсказывало ей, что Стелла — это уши и глаза Галины Долииской — дамы, неистово желающей приручить Кирш…

Слышно было, как за сплошным деревянным забором проехала и остановилась машина: Кирш и Кот, открыв­шие по бутылке привезенного из города пива, испуганно переглянулись и стали ждать. Хлопнула дверь, и машина уехала, Кирш выдохнула, подошла к камину и сняла с него шахматы, Кот поняла, что сон на сегодня отменяется и завтра утром она поедет на работу, засыпая за рулем: Кирш любила долгую игру в шахматы, и с тех пор, как она бро­сила героин, пожалуй, только это и позволяло ей по-на­стоящему отвлекаться от окружающего мира и собствен­ных мыслей.

Кот смотрела на доску с ненавистью и понимала, что теряет фигуру: ферзь Кирш подступал все опаснее…

— Слушай, а Галина эта тебя больше не домогается? — Кот задала вопрос, не поднимая глаз с шахматной доски.

— Да ну ее! Затянувшийся климакс!

— А я вообще-то про Лизу на нее подумала…

Кирш познакомилась с Долинской несколько лет назад. За разведенной с двумя известными мужьями Гали­ной давно ходила слава богемной лесбиянки, и по утрам из ее квартиры часто выходили привезенные ею накануне ночью девочки. Однажды Долинская увидела молодень­кую Кирш на выставке и после получасового наблюдения поняла, что просто так выкинуть этот образ из памяти ей не удастся. Кирш сочетала в себе все, в чем нуждалась ску­чающая бездетная богемная дама; капризного ребенка, девушку с красивой фигурой и дерзкого юношу. Узнав, что «этот подросток» подающий надежды скульптор, Гали­на пригласила Кирш к себе и, пообещав немалую сумму, заказала собственную статую. Единственным условием того заказа было проживание Кирш в доме Галины — столь долгое, сколько этого потребует работа.

По утрам Долинская надевала невесомый шелковый костюм и садилась на ковре в пустой «медитационной» комнате, Кирш входила туда сонная, делала эскизы и ста­ралась не встречаться с Долинской глазами: та смотрела на нее почти с укором и будто выжидала чего-то…

Кирш прожила у Долинской пару месяцев, тогда еще, разумеется, под сильным допингом. Ни из-за денег, ни из-за наркотиков, ни по любой другой корысти Кирш не мог­ла оказаться с безразличным ей человеком в одной посте­ли. Долинская напрасно звала Кирш в свою спальню — та являлась, откровенно зевая и сунув руки в карманы — так, будто нет на свете более скучного зрелища, чем полу­голая Галина с малиновым ртом. Несколько раз Кирш, которой изрядно надоели эти притязания богатой дамы, порывалась бросить заказ, отказавшись от денег, но стро­гая Галина бросалась к ее ногам и, задыхаясь от слез, умо­ляла остаться. Кирш чувствовала себя заложницей соб­ственной жалости и злилась на себя; за обедом она заки­дывала ноги на стол и, препираясь с Долинской по любо­му пустяку, хамила с вызовом «плохого мальчика». Тако­го поведения в обществе Галины никто не позволял себе ни сейчас, ни десять лет назад, и, видимо, именно эта неприручаемость Кирш наполняла Долинскую жизнью.

Тогда Кирш все же ушла, так и не доделав заказ. С тех пор у них началась холодная война, которую Кирш игно­рировала, а Галина поддерживала как охотник, ищущий подступы к диковинному зверю, Галина приезжала в клуб на бои, где выступала Кирш, бесплатно предлагала хоро­ший героин (здесь оба позитивных слова нуждаются в ка­вычках) и иногда звонила среди ночи с требованием при­ехать. Какое-то время Кирш казалось, что по ее следам за ней повсюду семенит Галинин черный дог или выслежи­вает такой же домашний хищник Левушка: Долинская все­гда знала, какие девушки находятся рядом с Кирш, и боль­ше всех из них ненавидела Лизу; ведь она удержалась ря­дом с Кирш дольше всего и, как казалось Галине, была ей особенно мила…

Кирш смотрела на Кот, наморщив лоб, будто пыта­лась понять: шутит та или говорит серьезно. Кот развела руками:,

—…Ну, такие дамочки с претензиями часто мстительны­ми бывают. Хотя, с другой стороны, зачем ей это нужно?

— Вот именно.

Кирш забралась на диван с ногами и стала разгляды­вать доску,

— Что думать-то?! У тебя выбор небольшой: или ла­дью теряешь, или коня.

Кот, скрестив на груди руки, закинула йогу на ногу и почесала дырявый носок, потом, вздохнув, откинулась на спинку, отчего плетеное кресло жалобно заскрипело. Она с тоской посмотрела на медный подсвечник, отражающий­ся в зеркале над камином, и подумала, что Кирш при бли­зости наверняка не любит такой яркий свет, как этот — в пять ламп, который сейчас горел над ними. Кирш пойма­ла взгляд Кот и замотала головой. Та и не сомневалась: наверняка есть такой человек, для которого Кирш может щелкнуть зажигалкой и зажечь в темноте свечу, после чего посмотреть в глаза так, как она никогда не посмотрит на нее, на Кот…

Кот по-хозяйски крутила в руках съеденную пешку; с тех пор как она выучила, как ходит каждая из шахматных фигур, Кот считала себя почти гроссмейстером, и опреде­ленные задатки нетипичной женской игры у нее действи­тельно были: она, как и Кирш, всегда помнила, что она — нападает, что к мату приводит только стратегия уверен­ного и внимательного нападения. Они редко играли вместе­, и каждый раз оказывалось, что Кот куда более терпе­лива и сдержанна, чем Кирш: проигрывая, та могла опро­кинуть доску и почти всерьез надуться.

Но нa этот раз Кирш не суетилась. Они сидели в чужом доме и играли в чужие шахматы за чужим столом. Кирш натянула рукава свитера так, что не было видно даже кон­чиков пальцев; ее знобило то ли от легкой простуды, то ли от самой мысли о «чужом»; она искоса поглядывала на Кот и понимала, что, будь на ее месте кто-то любимый, все вокруг приобрело бы теплую энергию приручаемого, почти родною, на секунду Кирш показалось, что и Кот чувствует почти то же самое.

— Кот, спасибо тебе, ты хороший человечек, челове­чище…

— Ходи давай!

У черных ферзь уверенно и независимо дефилировал по доске, как кошка – сам по себе. У белых ферзь и ко­роль трогательно-неразлучной парой смирно стояли на соседних клеточках и, кажется, не думали расставаться до самого мата…

— Слушай… — Кирш сделала ход и посмотрела на ком­паньонку. — Как ты думаешь, а есть стопроцентные гетеросексуалки?

Кот пожала плечами, не посчитав такой вопрос серь­езным, и как коршун склонилась над своими фигурами.

— …Говорят же, что в каждом мужчине обязательно есть женское начало, которое и соединяет его с миром; в смысле, его обособленное «я» состыковывается с землей, воздухом и другими «я» благодаря женской частичке внутри… Значит, женщин — настоящих, не как мы с то­бой, — их тогда целиком заполняет желание соединения с миром, да?

Кот неохотно оторвала взгляд от шахмат и посмотре­ла, как Кирш теребит свою челку.

—…Так вот, любую женщину можно подвигнуть на любовь. А еще для женщины первично само это чувство, а не объект, на который оно направлено. А у мужчин на­оборот. В смысле, женщина рождается с любовью с серд­це и тащит ее за собой, как гранатомет, а уж какую цель она поразит — зависит от активности самой цели. А у муж­чин вроде сначала появляется объект, цель, а уж потом неожиданно потребность не ограничивать отношения по­стелью — любить. Так выходит, что женщин с ограничен­ной половой ориентацией просто и быть не может, да? Ну раз для них сама любовь важнее того, кого любить?

— Феерично! Сама придумала? — Кот сощурилась. — Кирюш, а направь свою пушку на меня, а?

— Да пошла ты! Я с тобой, как с другом, а получается, как со стенкой! — Кирш вскочила и подошла к зеркалу над камином, повесила очки на мраморные часы и взъе­рошила волосы — старый циферблат глядел теперь на иг­роков сквозь узкую оправу очков. Кот виновато замор­гала.

— Ты серьезно, что ль? Киршик, но это же ы встречаешься с бисексуалками — тебе лучше знать…

Кирш резко развернулась от зеркала и выбросила впе­ред полусогнутый указательный палец — жест угрозы, хорошо знакомый Кот.

— Запомни: там, где х.., мне места нет! Я не сплю с бисексуалками; а если у моих девочек и были до меня му­жики, то женщин не было точно, я первая, ясно?!

Кирш прошлась вокруг гостиной и уселась в кресло-качалку. Кот молчала.

— Слушай, Кот, а ты оральный секс со всеми исполня­ешь или только с избранными?

— Ну а как без этого?— Кот рассеянно потерла под­бородок, — Твой ход, между прочим.

— Как, как, очень просто. Только единицы могут ска­зать, что я им это делаю, это все же очень интимно. Точ­нее, Лиза только и могла сказать, А то, что там болтают…

Кот заинтересованно подняла голову;

— Про «классную постель»? Про то, что с тобой луч­ше всех?

— …Э, это все сказки, раздутые из-за того, что я нико­му не отдаюсь. Женщины — мазохистки: хотят получить все, но им нельзя этого давать!

— Ты только поэтому «не даешь» — чтобы интерес поддерживать?

Кирш посмотрела на Кот исподлобья:

— Вели всем давать — ничего не останется!

Кот потупилась и тихо пробасила:

— Слушай, Киршик, может, ты просто не уверена, что тебя любят, поэтому и не доверяешь в постели до конца? — Кот сказала это тихо, втайне надеясь, что Кирш услышит в ее словах какой-то тайный сигнал.

Кирш хотела ответить, но сочла, что ее правда слиш­ком личная, чтобы доверять ее Кот, и вряд ли стоит на­право и налево распространяться о том, что она до сих пор не нуждалась во внимании к своему телу и что его ощущения были ей практически безразличны. Но вместо этого Кирш вернулась за стол и стала прикидывать ход, подергивая мочку уха.

Кот смотрела на Кирш, пытаясь поймать ее взгляд. Она часто пыталась признаваться в любви глазами и ими же сообщала свой упрек: мол, «не отказывалась бы ты от моей любви, все бы у тебя было здорово!».

Кирш подняла глаза и, прочтя этот ее взгляд, отмахну­лась:

— Фу, опять, Кот! Оставь, пожалуйста, не стоит заморачиваться. Ты не любишь, тебе кажется. Ты заблужда­ешься… О! Точно; любовь это любовь, а влюбленность — это заблуждение сердца!

Кирш вышла на кухню, и вскоре после недолгого хло­панья дверцами шкафчиков в комнату влетел горькова­тый запах кофе. Когда она вернулась с двумя чашками в руках, количество фигур на поле явно уменьшилось: Кот съела Киршиного ферзя. Кирш поджала губы и, отодви­нув чашку подальше, стала щупать фигуры так, будто ка­кая-то из них обязательно должна была подсказать ей вер­ный ход.

В тишине было слышно, как тикают часы на камине — все еще в очках.

Несколько ходов они сделали молча.

— Слушай, а зачем Лиза к Галине ездила? — Кот спро­сила это зевнув.

— Что? — Кирш поставила пешку мимо доски и пода­лась вперед. — Когда ездила?

— Может, я путаю что-то… Помнишь, когда эта пидерша старая на бои приехала, потом вроде как Стелка Лизе на бумажке ее адрес записывала… Да ну, я не вслу­шивалась: мне что с Лизой твоей было как-то сиренево общаться, что с этой Стэллой-поимеллой!

— Да путаешь ты что-то… Вы небось опять с Феклушкой по два «ерша» на душу приняли, вот и показалось! — Кирш задумалась и вдруг вскочила в истерическом веселье;

— Нет, не «ерша», вы тогда «Глубинную бомбу» пили: ну стопка водки на дне кружки, помнишь?! А потом вдо­гонку — «Смерть мексиканца»: текилу с пивом! Да тут что угодно показаться может! Я помню, Лиза тогда в шоке была от вас, алкоголичек! — Кирш поскучнела и, опустив голову, взялась за ручку двери. — Ладно, я спать, спокой­ной ночи.

Кот взглядом проследила, как Кирш пошла в другую комнату и, не включая свет, завалилась на диван, заложив одну руку за голову, а другой потирая копчик носа; ясно было, что в ближайшее время спать она не собиралась, но и встревать в ее мысли вряд ли стоило. Сметя вес фигуры с доски, Кот сложила шахматы и, взбив в кучу несколько вязаных думочек, улеглась на диванчик, где минуту назад сидела Кирш.

Ощущение грязи усилилось… Самые неудачные и тос­кливые дни Стеллы имели обыкновение начинаться в ма­ленькой кофейне и с неизменной сигаретой и созерцанием прохожих сквозь стеклянную стену. Утро казалось слиш­ком пасмурным, проходящие по улице люди — угрюмы­ми, а любимый «эспрессо»— непростительно быстро ос­тывшим. Эту ночь Стелла снова почти не спала, и от до­питого в одиночестве коньяка у нее раскалывалась голо­ва. Под утро она набрала номер мужчины, который был готов приехать к ней всегда. Да, был такой винно-водоч­ный королек — маленький, лысый, с безразличной похот­ливой улыбкой и неизменным набором: цветы-коньяк-кон­феты…

— Вась, вот ты ж меня не любишь, раз тебе плевать на то, чем я живу между нашими встречами? — спросила Сте­ла слишком серьезно для такого времени суток.

Гость не смутился и, отложив в сторону свои дары, вож­деленно сжал ее бедра;

— Стеллик, я люблю тебя столько лег, что знаю: все преходяще, кроме нас с тобой!

Стелла вывернулась и отрезала, уже сердясь:

—Да при чем здесь любовь! Встречаемся раз в два года, когда я от тоски согласна видеть даже твою физиономию!

— Ты моя звезда, — не слушая ее, промяукал Вася, — так радуюсь, когда тебя по телевизору вижу!.. Ты же мне расскажешь про своих девочек, как вы в постельке игра­ете?

Через час она выставила его за дверь, сославшись на головную боль.

Жизнь без опошлення труднопереносима. Кто это ска­зал? Сейчас Стелла поспорила бы с ним; Вася был лиш­ним мероприятием этой ночи, лишним мероприятием в ее жизни, а страх, от которого она так надеялась избавиться с помощью чужой похоти, убаюкивающей обычно все про­блемы, сейчас терзал ее изнутри еще сильнее.

— Я за вами!

Стелла вздрогнула и не сразу решилась повернуться на голос. По спине побежали мурашки, и она медленно зату­шила сигарету… За ее спиной стоял высокий мужчина и, как выяснилось, обращался вовсе не к ней, а к сидевшему рядом пожилому сутулому господину с большим портфе­лем. Стелла выдохнула и досталателефон.

— Галочка, доброе утро, Я тут подумала… Я хотела бы уехать.

— Незачем, дорогая, попозже. Кстати, не знаешь, где Кирш?

Стелла отрицательно замотала головой, будто собесед­ник по ту сторону трубки мог это увидеть;

— Нет.

— Я занята, перезвони через четверть часа, есть ма­ленькая просьба.

Стелла отбросила телефон аж на другой конец стола, прошипев: «Барыга, а строит из себя…»

Странно было заметить в себе эту перемену: благого­вейный страх перед Долинской улетучивался одновремен­но с тем, как внутри нее возрастал другой, более сильный страх. Стелла понимала, что об их встрече с Кирш и о том, что теперь та скрывалась на ее даче, Долинская теорети­чески знать могла. «Ну и что? Что она может сделать? рассуждала Стелла, — Подставить себя?»

Как большинство обывателей, Стелла мыслила двумя парами категорий: выгодно — невыгодно и опасно — бе­зопасно; первая придавала жизни хоть какой-то смысл, вторая работала на чувство самосохранения. События последних дней окончательно замутили Стеллины пред­ставления о выгоде и безопасности: она дала укрытие Кирш из эгоистических побуждений, а в плане безопасно­сти этого мероприятия доверилась интуиции.

Люди, которые видели молодую женщину, сидящую, как на витрине, за прозрачной стеной кофейни, могли по­думать, что она накануне потерпела любовный крах: она не пыталась «держать лицо», а наскоро сделанный маки­яж только подчеркивал страдальчески выгнутые губы, утомленные глаза в черных кругах и не готовый к улыбки овал лица.

Стелла потянулась к телефонной трубке и набрала Галинин номер. «Маленькая просьба» Долинской действи­тельно никак не могла обременить Стеллу: нужно было только позвонить в «Перчатку» Настене и договориться, чтобы на ближайших боях выступила девушка по прозви­щу Пуля — новая протеже богатой мадам. Стелла пообе­щала, заверив, что этот вопрос можно считать решенным.

«Пуля… Что за Пуля еще?!»—подумала Стелла, вык­лючив телефон.

Стелла не любила женские бои и настороженно отно­силась к людям, питающим пристрастие к этому жестоко­му зрелищу. Долинской же так нравились. Нравилось, ког­да дрались симпатичные девушки и когда у кого-то из них лицо оказывалось разбитым в кровь, когда отчаянная ама­зонка падала как подкошенная, схватившись за ногу, или, стиснув зубы, корчилась от удара в живот, при этом Гали­на с обожанием смотрела на ту, что сумела доставить сво­ей партнерше по бою такую боль. Кирш побеждала бес­кровно, и это злило Долинскую, как зрителя корриды, не увидевшего смерти быка.

Стелла шла по улице и пыталась думать о чем-то от­влеченном и далеком от нее самой, получалось — о Пуле. Наверняка, эта девица должна быть притравленной на людей, как пограничный пес, и способна доставлять сво­ей покровительнице кровавое удовольствие. Стелла помор­щилась. Она представила себе женщину, похожую на бор­ца сумо, к тому же с немигающими бледно-голубыми и ничего не выражающими глазами. «Жалко, Кирш не уви­дит», — подумала Стелла, но тут же решила, что покажет такую достопримечательность питерской Алисе.

6

Маленькое интернет-кафе при гостинице работало круглосуточно. Алиса запросила поиск на слово «лесби­янки», и тут же выскочили адреса нескольких сайтов. Пе­реписка, самое интересное. Алиса жадно скользила взгля­дом по чужим откровениям месячной, недельной и даже часовой давности.

«…Уже четыре года я хожу к ней в гости, пью чай, она думает, что мы друзья, и не догадывается, что я люблю ее…» «Ты похожа на мальчика или на девочку?

— А ты?

— У меня рост метр восемьдесят девять, вес девяносто и волосы ниже плеч. Люблю пристегивать фал-татор и тра­хать женщин сзади.

— Ты случайно не в ментонке работаешь?

— В ментовке, поваром…»

«Девчонки, имейте совесть! Обменивайтесь такой ин­формацией на рандеву — не пачкайте сайт!»

«Спасибо всем, кто поддерживал меня столько време­ни! Моя прекрасная леди откликнулась на мои чувства, и мы неразлучны уже вторую неделю! Это настоящее бла­женство! Девчонки, не тушуйтесь: теперь я точно знаю, что вокруг гораздо больше женщин, готовых отозваться на наши чувства, чем нам кажется!»

«Ха-ха! Вчера на вечеринке кто-то стал рассказывать про знакомую лесбиянку — они смеялись, они даже не догадываются, кто я!»

«Я живу в Новосибирске, в нашем городе нет мест, где можно познакомиться с девушкой, или я их просто не знаю. Подскажите, если вы в курсе, пожалуйста!»

«Не хочу быть женщиной, не чувствую себя женщиной, сойду с ума, наверное, выхода нет!»

«В магазине, где я работаю, мне правится одна девоч­ка, она мне всегда улыбается, но я не уверена, что она — «тема». Как проверить, чтобы не спугнуться?»

На двадцатой странице переписки Алиса вздохнула: чаще всего писали одни и те же. Невостребованные? Из любопытства? Для поддержки?.. Это материал для науч­ной работы, заключила Алиса-психолог и, отложив ана­лиз до лучших времен, уступила место просто Алисе.

«Это будет что-то!» Алиса взглянула на свое отраже­ние в большом гостиничном зеркале и осторожно показа­ла себе язык: на вечер у нее были необычные, почти рис­кованные планы…

Накануне Алиса с Андреем действительно отправились в галерею в сопровождении Стеллы. Андрей любил пре­рафаэлитов, и то, что они ехали в галерею Рафаэля, каза­лось Алисе естественным: почему бы не завести деловую дружбу с галерейщиком, имеющим сходные пристрастия в искусстве…

— Да что ты, какое сходство! Просто самого хозяина Рафаэлем зовут!

По дороге Стелла без умолку обрисовывала своим спутникам портреты разных «интересных знакомых», от­чего получался целый богемный паноптикум, где все были не более чем беглецами от собственных комплексов.

— И какой из него Рафаэль, между нами?! Вот такой шнобель! — Стелла обрисовала перед своим лицом боль­шую дугу, — И неистребимый горский акцент: он Рафшан на самом деле, а никакой не Рафаэль. Идиотизм какой-то: дружок, с которым он сожительствует, — Стелла бегло взглянула на реакцию Алисы, — эдакий крыжопольский самородок, а туда же — Полем себя называет на француз­ский манер. А сам просто Пашка.

Стелла поерзала на месте, испугавшись собственной болтливости: когда не было возможности заглушить страх химическим путем, она начинала убалтывать его с одер­жимостью шамана. Придав, как показалось Стелле, невин­ное выражение лицу, она заручилась у Алисы с Андреем обещанием, что выложенная ею «исключительно по друж­бе» информация личного плана дальше не распространит­ся, Алиса согласно кивнула, а Андрей, как выяснилось, вообще пропустил Стеллину болтовню мимо ушей.

Галерея Рафаэля располагалась в сталинском доме и являла собой просторную двухэтажную квартиру под от­дельной крышей.

Когда вся троица вышла из лифта, Стелла как бы не­взначай повернулась к Алисе:

— Кстати, у Рафаэля есть несколько работ Кирш: она его Полю — давняя знакомая,

— Правда? Надо же… — Алиса удивилась собственной реплике; что за дежурное «Правда?» и дурацкое, плебейс­кое «Надо же»?!

На самом же деле Алиса уже давно ждала, когда речь зайдет о странной девушке мальчишеского вида,

Рафаэль действительно был больше похож на хозяина овощной лавки, чем на галерейщика, и уж тем более на настоящего Рафаэля. При этом у него были длинные ухо­женные волосы — работа хорошего стилиста — и доро­гой костюм, что действительно создавало на поверхност­ный взгляд иллюзию благородного перевоплощения.

Рафаэль был суетлив, разговаривал с питерским кон­курентом, хитро щуря глаза. Алисе он показался неприят­ным, и она с удовольствием отозвалась на предложение Стеллы побродить по галерее, предоставив мужчин самим себе.

Галерея состояла из нескольких маленьких залов-ком­нат, нижний этаж соединялся с верхним с помощью лест­ницы, похожей на причудливо исковерканную шахматную доску, Стелла шла на шаг сзади Алисы, комментируя все, что висело на стенах и с любопытством наблюдая, как Алисин взгляд выискивает что-то в пространстве. Они ос­тановились посреди углового зала напротив кучи разбро­санных фотографий, залитых краской. Алиса хотела было обойти этот мусор, но Стелла остановила ее и, наклонив­шись к едва заметной табличке, произнесла с видом зав­сегдатая выставки;

— Это инсталляция. Называется «Память».

Алиса бросила недоуменный взгляд на разбросанные на полу фотографии и с нетерпением заглянула в арку сле­дующего зала.

В этот момент на лестнице раздались шаги — это их догоняли Рафаэль и Андрей,

— Ну как? — Рафаэль с гордостью обвел рукой то ли недавно отремонтированный зальчик, то ли выставленные в нем экспонаты.

Стелла присела на подоконник и закурила, а Андрей остановился у «Памяти» и удивленно приподнял бровь.

— Очень мило.

Алиса рассеянно улыбнулась,

— А Алису вот интересуют работы Кирш. Они же у тебя есть? — Произнеся это топом заговорщика, Стелла принялась разглядывать носы своих сапожек.

Алиса сделала вид что пытается отмахнуться от при­писываемого ей интереса, но сама смотрела на галерей­щика в ожидании ответа.

— Кирш? Странно, что вас заинтересовали ее работы: в общем-то, как художник, как скульптор она мало что из себя представляет, да и работать не умеет. — Рафаэль же­стом пригласил Андрея в соседний зал и сам последовал заним, добавив напоследок Алисе: — Где-то валяется, в смысле, лежит пара статуэток… Эта дамочка не имеет пред­ставления о деловых отношениях, обязательствах; стран­ная особа, неадекватная… Надеюсь, это не ваша близкая знакомая? Полагаю, не тот профсоюз?

Алиса с презрением посмотрела вслед Рафаэлю, исчез­нувшему в позолоченной арке, и оглянулась на Стеллу. Та развела руками.

— Она ему выставку сорвала: сделала несколько дос­тойных работ, но поссорилась с девчонкой, которая ей по­зировала, и расколотила всю свою мастерскую… . Алиса отвернулась к окну, чтобы скрыть вспыхнувший на щеках румянец.

Еще с четверть часа женщины делали вид, что изучают неясные пейзажи на прозрачных ширмах, и говорили про Кирш.

Раньше для Алисы интересным в человеке всегда ока­зывалось то, когда обычные человеческие проявления были в нем многократно усилены. Например, «он» не про­сто любил свою жену, а любил ее без памяти и всю жизнь, или не просто каждый день ходил на работу, а ежедневно стремился совершить профессиональное чудо; все особен­но притягательное в человеке было похоже на более гром­кое, более чистое звучание знакомых мелодий. Кирш же звучала тихо и хрипло, но эту мелодию Алиса прежде не слышала. Почему-то ей вспомнилось путешествие в буд­дийский храм, одиноко притаившийся далеко на бурятс­ких ветрах… Сейчас ей словно слышалось завывание сте­пи с еле слышным позваниванием колокольчиков, а вок­руг — ослепительно чистый снег, на котором Стелла дела­ла первые наброски портрета с неверными еще линиями.

Кирш была интересна Алисе как инопланетянка, хотя и обладающая вполне земной манкостью. Это существо, судя по всему, жило совсем в другой системе координат, — как казалось Алисе, настолько отличной от «обычной че­ловеческой», что при встрече с ней людям наверняка при­ходится прибегать к общению на пальцах.

— Мне показалось, у нее глаза печальные, знаете… — Алиса осеклась и испуганно посмотрела на Стеллу: еще вчера они договорились быть на «ты», но Алиса непрес­танно сбивалась на «вы», будто осознанно удаляя эту ма­нерную собеседницу от себя.

Стелла, казалось, не заметила оплошности, и Алиса продолжила:

— Знаешь, у прерафаэлитов все женские образы боль­ше похожи на бесполых ангелов, и лица у них всегда с боль­шими печальными глазами…

Прерафаэлиты? Это с которых начался декаданс? Я тебя умоляю: Кирш совсем не декадентка! Она циник, да еще с кулаками!

Алиса не стала спорить, решив, что Стелла в силу ду­шевной скудности просто не может понять Кирш. Несколь­ко секунд она топталась у пейзажа с голыми деревьями и рассуждала про себя, будет ли к месту вспомнить сейчас декадента Бальмонта: «Я ненавижу человечество, я от него бегу спеша; мое единое отечество — моя пустынная душа…» Кирш уже представлялась Алисе персонажем с полотна прерафаэлитов, человеком с сознанием, конфлик­тующим с миром, отравленным горечью и производными морфия…

Стелла искоса оценила выражение лица своей собесед­ницы: «Неужели она запала на Кирш?» Когда такое про­исходило с «тематическими» женщинами — удивляться было нечему, но Стеллу раздражало, что Кирш в равной степени привлекала и внимание девушек с традиционны­ми взглядами. «Да нет, — рассудила Стелла, снова взглянув на Алису. — Она же натуралка. Это просто любопыт­ство, как в зоосаде». Она достала из сумочки пудреницу, как бы нехотя посмотрела на свое отражение, потом нази­дательно улыбнулась Алисе:

— По-моему, дорогая, ты живешь какой-то другой жиз­нью; «печальные глаза» — чересчур поэтично для буча, даже такого милого, как Кирш!

— Ты говорила про клуб… Ну где в субботу собира­ются такие девушки…

— В смысле, лесбиянки?

— Мы могли бы завтра сходить туда? Если ты, конеч­но, не против… Хотя нет, наверно, неприлично так удов­летворять свое любопытство: у людей личная жизнь…

— Легко! Я все равно туда собиралась! — Стелла зах­лопнула пудреницу и посмотрела на Алису так, будто за­подозрила новую глубину Алисиного интереса к особе, возможно, спалившей ненароком ее, Стеллину, дачу.

Уже возвращаясь в гостиницу, Алиса сообщила Анд­рею о предстоящем походе в «тематический» клуб.

— Ну меня-то туда не пустят, да и не хочется! — Анд­рей с удивлением смотрел на Алису, никогда доселе не про­являвшую интерес к маргинальным сборищам.

— Андрюш, ну я же психолог, интересно все-таки… По­терпишь пару часиков? Я ведь на всю ночь туда не пойду…

Разглядывая Москву через большое гостиничное окно, Алиса пыталась успокоить свой обывательский бунт: она была не столько смущена своим неожиданным интересом к какой-то особе по имени Кирш, сколько возмущена соб­ственным заранее осуждающим любопытством по отно­шению к женской любви.

«Лесбиянка, мне встретилась настоящая лесбиянка!» — где-то в глубине сознания позорно пульсировала эта Мысль. «Не может же женщина по-настоящему любить жен­щину!» — тут же возникала другая, и Алиса принималась приводить самой себе все известные свидетельства того, что лесбийская любовь — не вымысел, и если она даже извращение, то не столько физическое, сколько душевное… А иначе как в ней могли черпать вдохновение великие жен­щины эпохи: Уланова, Цветаева, Раневская…

Андрей терпеливо выслушивал Алисины рассуждения и пожимал плечами:

— По-моему, все это не особенно интересно. Это бо­лезнь, и ничто иное.

Договорились, что Алиса удовлетворит свое любопыт­ство в компании Стеллы, а Андрей тем временем навестит армейского приятеля и сходит с ним поиграть в боулинг.

— Спокойной ночи!

— Как ты думаешь, лесбиянки — это более утончен­ные или более грубые женщины? — спросила она вместо ответа.

— Спокойной ночи, Алиса! — более настойчиво по­вторил Андрей.

Алисе снилась мозаика из странных картинок; шикар­ные будуары и целующиеся дамы эпохи Ренессанса… Стро­гие женские профили Серебряного века: тонкие сигары и едкий дым ревности друг другу в лицо… Две длинноволо­сые нимфы из эротического фильма, ласкающие друг дру­га под любующимся мужским взглядом… и фотография из бабушкиного альбома: две престарелые бабушкины подруги, которых, как всегда казалось Алисе, связывали странные отношения…

И вот, наконец, утром она стояла перед большим гос­тиничным зеркалом и оценивала, вполне ли ее вид соот­ветствует предстоящему походу: кажется, вырез на джем­пере слишком глубок, но ей так идет эта веселая полосоч­ка; вельветовые брюки — очень широкие и присборенные внизу, узконосые замшевые сапоги… Осмотром Алиса ос­талась довольна; в меру нарядно, не вызывающе, нейтраль­но по настроению.

Алиса почувствовала пристальный взгляд и огляну­лась; девушка, продающая журналы в фойе гостиницы, как показалось Алисе, смущенно отвела взгляд. Девушка про­тянула мужчине журнал, взяла деньги и, вновь присев на свой стул, поправила наушники.

Показалось, подумала про себя Алиса и тут же вновь поймала взгляд продавщицы журналов в штанах «милитари». Та едва заметно усмехнулась, и Алиса поспешила пройти мимо.

— Журнальчик не желаете?

Алиса остановилась. Раньше ее не могла смутить эта девушка, эта ее улыбка, этот вопрос. Теперь же Алиса ра­стерянно заглянула в прищуренные глаза слегка сутуля­щейся девушки и собралась было завязать разговор, но услышала оклик Андрея:

— Алиса, прости, из галереи звонили! Едем.

— Извините, – сказала она девушке.

— Ничего страшного.

Андрей обнял Алису за талию, и они поспешили к вы­ходу,

— Ты хотела что-то в стиле «гранж», мне подсказали несколько мест.

— Да-да…

Алиса глазами попрощалась с несостоявшейся собесед­ницей, та проводила ее разочарованным взглядом.

После поездки по магазинам они с Андреем расстались, решив, что вечером Андрей сам заберет Алису из клуба. Он хотел проводить ее, но она мягко отказалась:

— Зачем тебе лишние хлопоты, мы со Стеллой в метро встречаемся.

Они действительно встречались в метро: в центре зала на «Пушкинской». При этом Стелла не преминула сооб­щить, что «Пушка» — своеобразная лесбийская Мекка: в теплую погоду «темные» девушки собираются рядом с памятником Есенину на Тверском бульваре, а в холод­ную — они толпятся в здешнем подземном переходе. «Ра­зумеется, нам с тобой там делать нечего: низкопробная тусовка!» — Эти Стеллииы слова Алиса проигнорирова­ла и решила, что придет на «Пушкинскую» на час раньше назначенной встречи.

Что тянуло ее в это странное место, Алиса понимала лишь отчасти; ясно было лишь то, что этот интерес как шлейф потянулся следом за странной девушкой по имени Кирш. Может быть, эта Кирш вела Алису в какой-то по­тайной мир, может быть, сам этот мир был интересен Алисе потому, что скрывал Кирш? Сейчас, когда поезд в метро уже начинал авантюрный маршрут петербурженки, раз­бираться в этом было не с руки.

Голос монотонно сообщил: «Станция «Пушкинская»… Осторожно, двери закрываются…» Алиса растерянно сто­яла на платформе, наконец, найдя указатель выхода на Пушкинскую площадь, она почувствовала, как колотится сердце, и попыталась успокоить себя; «Подумаешь, всего-навсего пройти по переходу. По нему ежедневно проходят тысячи людей — и не все лесбиянки, и не обязательно эти девушки заметят, что за ними наблюдают…» Алиса поежи­лась, крепче вцепившись в поручень эскалатора: она пред­ставила, как «тематическое» сборище, желая наказать праз­дное любопытство, набрасывается на нее, словно волчья стая.

Выйдя из стеклянной двери метро, Алиса сразу увиде­ла двух целующихся женщин; она, оторопев, остановилась у колонны: такой открытой демонстрации нетрадицион­ных отношений в центре Москвы она не ожидала. Однако тут же одна из целующихся ответила на телефонный зво­нок мужским голосом и вообще оказалась Димой. Глядя вслед этой паре, Алиса про себя смеялась и удивлялась тому, как легко ее ввели в заблуждение длинные волосы мужчины. И тут она повернула голову на женские выкри­ки… Так вот же они — по правую руку, вдоль стены с афи­шами… Стоят кучками по три– по пять; похоже на ту­совку тинейджеров-неформалов; почти все щуплого вида, в маленьких шапочках или с беспорядком коротких во­лос, сдобренных гелем, с пирсингом на бровях и на губах… Алиса спохватилась, что застыла посреди перехода, и уст­ремилась к спасительному светящемуся торговому ряду с левой стороны туннеля. Брелочки, пояса, губная помада… Алиса медленно продвигалась вдоль витрин. Украшения, подарочные кружки… Огромная бритоголовая девица, тяжело переваливаясь, отходит от своей компании и хва­тает за локоть девушку с двумя короткими косичками, сто­ящую с кем-то возле лестницы на улицу.

— Что, Жучка, не узнаешь?! — Эти слова раскатились по пространству эхом и заглушили играющую в переходе музыку.

Алиса замерла в ожидании — что же дальше? — и тут же услышала чей-то возглас:

— Оставь ее в покое!

То ли от удара, то ли от толчка девушка с косичками отлетает к стене. К огромной делает шаг худая — из тех, что стояли рядом с косичками:

— Слышь, ты, руки не распускай!

С досадой следя за разгорающимся конфликтом, Али­са вдруг услышала рядом с собой:

— Привет. Первый раз здесь?

Она оглянулась на этот голос: рядом стояла невысо­кая девушка в короткой белой куртке и с темным хвостом на голове. И тут Алиса осознала, что наблюдала за девуш­ками через пустую витрину закрытого магазинчика, и это, очевидно, не осталось незамеченным подошедшей незна­комкой… Боковым зрением Алиса видела громилу, кото­рая утирала разбитый нос и отчаянно материлась.

— Первый раз здесь? — повторила незнакомка и на­звалась Адой. У нее был, как показалось Алисе, любопыт­ный, но не злой взгляд, и Алиса представилась в ответ, спешно оправдавшись, что здесь у нее назначена встреча.

— Ну да, ну да. — Ада смотрела понимающе. — Ты не тушуйся, здесь не только сброд собирается, и, кстати, да­леко не все друг друга знают; даже из других городов при­езжают!.. А ты вообще-то «тема» или так, из любопыт­ства? — Ада спросила так, будто от ответа зависит, отой­дет ли она сразу или продолжит разговор.

Алиса смотрела на Аду и, понимая все произнесенные ею слова по отдельности, почему-то никак не могла по­нять смысла ее вопроса,

—Яиз Питера,— зачем-то сказала Алиса и расстег­нула новую куртку. — Я думала, для этого клубы суще­ствуют…

— Существуют-то существуют, только тут у половины бабла даже на вход нет, да и фэйс-контроль не пройдут… Смотри как вылупились! — Ада доверительно приблизилась к Алисе, едва заметно кивнув на тусовку: — Такую красотку, как ты, увидели.

Алиса едва успела повернуть голову, когда перед ними возникла маленького роста, полненькая и коротко стри­женная «под горшок» девица с наглым раздевающим взгля­дом. Не отводя взгляда от Алисиной косы, она спросила, продолжая жевать жвачку;

— Ад, чего, твоя подружка? Ничего так клава!

— Иди, иди!

Девушка-колобок и не думала отходить и, вынув из-за уха сигарету, предложила ее Алисе, а когда она отказа­лась, усмехнулась и закурила сама:

— Ништяк у тебя подружка, только очень клавистая… Тебя как зовут-то?

Алиса закашлялась и тихо назвалась.

— У-у-у, и имя ништяк, только косу лучше распусти, а то так больно по-клавистому!

Ада похлопала колобка по плечу и устало-настоятель­но попросила:

— Давай-давай, Зяма, иди, у пас разговор, правда…

Девушка-колобок усмехнулась и, отходя, очертила си­гаретой линию по росту Алисы. Та в недоумении посмот­рела на Аду, но новая знакомая безразлично расчесывала свой хвост. Когда они остались стоять на отшибе вдвоем, Ада задала несколько организационных вопросов, из ко­торых выяснила, что Алиса через двадцать минут встре­чается в метро со знакомой, пообещавшей сводить ее в «Перчатку», что знакомая — это не «ее девушка», а имен­но просто знакомая и что завтра Алиса уезжает домой. Ада заговорщически кивнула на Алисипу правую руку,

—Замужем? — Алиса ничего не успела ответить, как Ада продолжила: — Я тоже была замужем, тут даже бучи замужние есть, только они это скрывают. Пожили с мужи­ками, детей нарожали и пошли по девочкам… Только ты лучше про это не рассказывай. — Ада снова кивнула на обручальное кольцо. — А кольцо здесь лучше не светить… Сами-то: строят из себя мужиков, а потом беременные ходят!.. Вон, вон, видишь, стремный такой бучара — ком­плекс неполноценности, переросший в манию величия! Мерзость!

Алиса посмотрела в указанном направлении и увиде­ла плотного высокого мужчину, который стоял рядом с пострадавшей громилой и поглядывал в их сторону. Ти­пично мужские ботинки, мужской костюм-тройка и серое мужское полупальто нараспашку… Алиса присмотрелась: пожалуй, овал лица хоть и тяжеловатый, но все же женс­кий, слишком гладкий, да и костюм хоть и куплен на раз­мер больше, а все-таки выдает наличие женских форм. Алиса слегка выпятила нижнюю губу и приподняла бро­ви — так она выразила свое удивление Аде и заметила, что не чувствует никакого стеснения рядом с этой девушкой, будто они даже с точки зрения «темы» не могут представ­лять друг для друга никакого интереса, кроме как «побол­тать». Конечно же и эта Ада подошла к Алисе только по­тому, что хотела пообщаться с кем-то из «своего» лагеря. Алиса стала делать первые выводы. «Женщины, — поду­мала она, — любят не всех женщин, а только противопо­ложно заряженных». Алиса мысленно сравнила Аду с Кирш, и разделила «тематическую» тусовку на «актив» и «пассив»; женщин, похожих на женщин, и женщин, жаж­дущих сходства с мужчинами. В эту картину как-то не впи­сывались длинноволосые дивы из эротических фильмов и целующиеся дамы эпохи Ренессанса; «женская» любовь в представлении Алисы переставала быть собственно «жен­ской», а превращалась в непонятное подобие общеприня­той любви, «Лесбиянок не существует! — сделала неожи­данное открытие Алиса. — Вернее, они совсем не то, что мы о них думаем», — мысленно уточнила она и поинтере­совалась у Ады ее планами на вечер: как показалось Али­се, в компании этой девушки ей будет в клубе намного вольготнее, чем со Стеллой.

Втайне Алиса надеялась встретить в клубе Кирш, по спросить о такой возможности у Стеллы она не решалась. Сердце приятно щекотало от одной надежды, хотя, соб­ственно, чего Алиса ждала от Кирш — только взгляда? Такого же грустно улыбающегося, совращающего взгля­да, как давеча…

— Прости, а «клава» — это оскорбление? Это что зна­чит? — перебила Алиса Адип рассказ о каких-то ее знако­мых, уточняя часто звучащее в нем слово.

Это «тема» вот такого типа, — Ада показала на фи­гуристую девушку в высоких обтягивающих сапогах на шпильке, отбрасывающую с плеч длинные пергидрольиые кудри пальчиками с длинными красными когтями.

— Обрати внимание на ногти: настоящие лесби с ног­тями не бывают.

— Это как знак отличия? — искренне поинтересовалась­Алиса.

Ада то ли удивленно, то ли укоризненно улыбнулась:

— Да это, скорей, насущная необходимость… Так вот, она — клава, и мы с тобой, как ни странно, тоже клавы, то есть женственные женщины.

Тут Алиса сделала понимающий выдох: вот и обозна­чилась их принадлежность к одному классу. Ада такая же, она может быть только наперсницей, а Кирш — по дру­гою сторону, она — объект интереса.

— Другие — это бучи, продолжала Ада. — Они иг­рают мальчиков, одеваются под них и часто не раздева­ются в постели… Но большинство лесби— это все-таки «дайки», люди «два в одном»: и пассив и актив по необхо­димости и по потребности.

Алиса едва успела подумать про Кирш, как Ада снова уточнила:

Но вообще-то есть бучи, которые себя бучами не считают: может, в глубине души тоже хотят, чтобы их при­ласкали! Про такую за глаза говорят: «Типичный буч», а она: «Мы дайки, мы дайки…»

Алиса почувствовала себя как на лекции в институте: ей открывалась какая-то новая жизнь отряда — класса — подотряда приматов с новыми терминами и классифика­циями.

— Надо же! Никогда не слышала этих слов!

Ада усмехнулась;

— Не много потеряла; есть куча людей, которые прин­ципиально от тусовки в стороне держатся, так они и до старости не знают, что сами, скажем, «бучи», а те, кого они любят, — это «клавы»! Это так, спасибо Интернету, клубам, слетам…

— У тебя есть подружка? — наконец решилась поинте­ресоваться Алиса.

Ада вздохнула и махнула рукой:

— Есть один человечек, только ей на меня плевать: спит с одной, любит-другую, а я вообще не при делах…

Алиса подумала, что нужно сказать что-то утешитель­ное, но на ум пришло самое банальное:

— С такой привлекательной внешностью ты обязатель­но дождешься внимания к себе!

Они уже спускались на платформу, и Ада с упреком повернулась к Алисе, глядя снизу вверх:

— Все-таки внимания хочется от тех, кого любишь!

Выйдя из вагона и брезгливо отряхнув рукав полушуб­ка, Стелла увидела на платформе Алису в компании неиз­вестной девушки со знакомым лицом. Ада, заметив Стел­лу, тоже напрягла лоб; она вспомнила, что пару раз встре­чала эту высокомерную мадам в клубе, но ни разу не виде­ла на тапцполе, у стойки бара, в переходе на «Пушкинс­кой», — только за vip-столиком в компании еще более со­лидной дамы Долинской. Ада едва заметно отступила на шаг назад, а когда Алиса представила женщин друг другу, вернулась на прежнее место. Стелла смотрела на Алису удивленно, но не требуя ответа:

— Новая знакомая? Здесь это нетрудно. Это хорошо, что у нас компания: тебе не придется скучать, у меня в клубе небольшое дело, буду бегать туда-сюда…

Клуб оказался на проспекте Мира, и Алиса заподоз­рила, что встреча на «Пушкинской» была назначена Стел­лой с умыслом. Алиса была озадачена: неужели по ней так легко было разгадать, что она настолько любопытна и порочна, что обязательно зайдет в пресловутый переход?..

Всю дорогу Алиса рассказывала про затворническую жизнь обитателей Питера, а Стелла молчала и с подозре­нием косилась на Аду. Та, совершенно отчаявшись в та­кой компании, несколько раз доставала телефон и пыта­лась набрать чей-то номер. Наконец, когда раздался зво­нок ей. Ада с благодарностью впилась в трубку и защебе­тала о всяких пустяках, искоса поглядывая на спутниц.

— А Кирш там будет, в смысле, может быть? — тихо спросила Алиса, стараясь придать своему голосу безразличие, но вместо этого он дрогнул и ближе к концу фразы приобрел почти просительную интонацию.

— Сильно в этом сомневаюсь. Насколько мне извест­но, ее нет в городе. — Стелла убедилась, что Ада занята своим телефонным разговором, и сказала чуть тише: —Зато там будет Галина Допинская, с которой вчера встре­чался Андрей, и еепротеже по прозвищу Пуля будет уча­ствовать в боях.

— В боях?!

— Кикбоксинг.

На самом деле больше Алису взволновала первая часть фразы, «Неужели и коллекционерша Долинская, к кото­рой ездил Андрей, имеет какое-то отношение к этой сре­де?» — думала она, слушая Стеллу. Та все чаще доставала из сумочки кожаную фляжку и, никому не предлагая, по­тягивала коньяк; она неожиданно много говорила о женс­ких боях, о том, насколько это зрелище далеко как от спорта, так и от светской жизни, и о том, что смотреть на дерущихся женщин можно, только если боевые качества сочетаются с внешними данными.

— Вот Кирш дерется эстетично, — добавила Стелла, и Ада, которая уже давно закончила свой телефонный ще­бет и теперь внимала Стеллиным слегка заплетающимся рассуждениям, удивленно захлопала глазами. Алисе пока­залось, что Стелла уже не первый день чем-то сильно оза­дачена, и приняла это на свой счет: очевидно, они с Анд­реем доставили Стелле много хлопот… Едва Алиса приго­товила и собралась произнести благодарственную фразу, как Ада громко возвестила, что они на месте. Они вошли в стеклянную дверь, и Алиса расправила плечи, чтобы никто не заметил, что на самом деле она съежилась всем своим существом.

Очередь в гардероб — люди-унисекс, они же на лест­нице. Алиса боялась смотреть им в глаза, а если случайно встречалась взглядом, быстро отводила, заметив в глазах что-то не по-женски цепкое, как у Кирш.

Алиса была с детства приучена делать выводы из все­го происходящего, поэтому, дойдя до второго этажа под несколькими суровыми взглядами и не встретив никого по­хожего на себя, она решила, что пришла в чужой монас­тырь со своим уставом: выглядит нелепо, коса никак не сочетается с растворенным в воздухе унисексом, а вырез, безусловно, великоват…

— Здесь красивые девушки редко бывают, вот они так и таращатся! — пояснила Ада так, будто Алиса выразила свои сомнения вслух.

Дверь непрерывно открывалась, и тогда музыка ста­новилась громоподобной. Вдоль степы, сунув руки в кар­маны, прохаживалась Настена, которая, возможно из-за длинного седого хвоста, показалась Алисе похожей на поджарого гнедого скакуна. «Или кобылу..,» подумала Алиса, но, по достоинству оценив походку, ботинки и наглухо застегнутую мужскую рубаху Настены, решила, что длинные волосы, стянутые на затылке хвостом, могут быть и у мужчины.

Настена остановилась напротив Стеллы и Алисы и при­ветствовала их легкой улыбкой, не вынимая рук из карма­нов. Она заговорила со Стеллой, но с любопытством по­глядывала на Алису. «Похоже, это буч», — расценила Алиса Настенин образ и, чтобы не прожечь ее взглядом, повернулась к Аде, которая обменивалась приветствиями со стайкой знакомых, Алиса увидела на столике у двери бумажки с надписью: «Женская вечеринка. Стоимость входа 150 руб.» — и открыла было сумку, чтобы расплатить­ся, но Стелла остановила ее и протянула Настене деньги. Ада расплатилась уже с женщиной, непосредственно вы­дающей билетики у стола, — та была моложе Настсны, но в похожей рубахе и с таким же пегим хвостом.

Очутившись по ту сторону двери, Алиса на мгнове­ние зажмурилась от мигающей темноты и физически ощу­тила присутствие музыки, низами отдающейся в грудной клетке.

— Вон столик Долинской, она скоро приедет, — не ог­лянувшись на Алису, Стелла направилась к столику, сто­ящему особняком от всех: на возвышении, в небольшой подсвеченной нише. Вокруг других столиков в зале сто­яли довольно грубые стулья, у нескольких по углам — диванчики, здесь же — большие мягкие кресла. Табличка «RESERVED» на этом столике была куда более внуши­тельна, чем на остальных, еще не занятых посетителями клуба. Стелла поднялась на ступеньку, бросила в кресло сумочку и только тут обернулась на Алису: та стояла в проходе рядом со слегка растерянной Адой и смотрела на танцпол.

Алиса была растеряна: она не собиралась садиться за чужой столик, тем более что не могла пригласить сюда Аду, и понимала в то же время, что Стелла не сдвинется с занятого места, чтобы пойти «в народ»… А вокруг кипела жизнь; даже при беглом взгляде Алисе открывалась непо­нятная миру по ту сторону клуба картина: в уходящем от танцпола коридорчике, у входа в туалет, прижимали сво­их кокетливых девушек к стене другие — с широко рас­ставленными ногами и залихватскими стрижками; на танцполе вовсю развлекались люди-унисекс, среди которых Алиса никак не могла выделить клав, а барная стопка была как осами облеплена девушками, судя по их виду, собрав­шимися то ли на войну, то ли на охоту. Сидеть за viр-столиком Алисе совсем не хотелось, и она решилась:

— Стелла, я поброжу, посмотрю; да к тому же его лет не танцевала…

Стелла явно была не против и, заказав подошедшему официанту кофе, ушла в административную часть. Ада, оживившись, потянула Алису за руку к бару.

— Ты что будешь? Пиво?

Алиса не любила пиво, но раз Ада, чувствуя себя по сравнению с Алисой завсегдатаем «Перчатки», собиралась по-хозяйски угостить новую знакомую, она не решилась сообщить, что любит мартини. Ада протиснулась между двух мальчишеского вида юных существ, потягивающих пиво и вроде бы безразлично поглядывающих по сторо­нам; та, что смотрела из-под козырька бейсболки, недо­вольно подвинула локоть, пропуская Аду, и вместе с лок­тем в сторону переместилась оскалившаяся тату-змея, ис­пускающая яд где-то в районе шеи своей хозяйки; другая девушка в такой же спортивной майке была поприземистей и то и дело косилась на собственные накачанные пле­чи, со звоном прикасаясь бокалом к серьгам на бровях.

Алиса с интересом смотрела на девушек от колонны возле танцпола, когда вдруг почувствовала на себе взгляд не претендента, но конкурента, будто случайно просколь­знувший сюда из другого, внешнего мира: мимо Алисы проходила хрупкая стройная девушка в коротком черном платье и с волосами, собранными на затылке в красивую прическу. Сзади, бережно ограждая свою подругу от слу­чайных толчков, ступала очень крупная женщина лет со­рока. Большими мускулистыми руками женщина придер­живала на дистанции от девушки в черном всех проходя­щих поблизости, и от каждого движения ее грубая кожа­ная жилетка поскрипывала, что было слышно близко сто­ящей Алисе даже сквозь музыку. У этой крупной, по-муж­ски одетой женщины с зачесанными назад черно-белыми волосами было, как показалось Алисе, красивое женское лицо с большими выразительными глазами — куда более интересное, чем у ее стройной подруги. Девушка с причес­кой, будто прочитав Алисину мысль, повернула свою ле­бединую шею к спутнице и жеманно попросила воды, та поспешила выполнить просьбу, и девушка, бросив на Али­су высокомерный взгляд, присела за маленький столик у танцпола.

Ада от воевала два сиденья у стойки и подозвал Алису.

— Танцевать еще рано, — рассудила Ада, — сейчас бои начнутся, а там, потом, и музыка будет нормальная, и на­род соберется.

Алиса послушно села на высокий стул и принялась вслед за Адой пить пиво через соломинку. Вскоре рядом появилась красная голова Феклы. Ада демонстративно отвернулась и шепотом сообщила Алисе, что это ее враг, потом повернулась и с дурацкой улыбочкой кивнула «вра­гу» в знак приветствия.

— Здорово, коль не шутишь, — Фекла брезгливо ото­двинулась от Ады и скептически посмотрела на Алису, сидящую на стуле как по струнке и теребящую пальцами кончик косы.

— А это что за антиквариат? — спросила Фекла то ли у Ады, то ли у официанта.

— Дура ты, Фекла! — парировала Ада, за что чуть не слетела со стула: Фекла схватила ее за ногу и резко дерну­ла вниз. Из-за столика быстро встала женщина-буч с кра­сивым лицом и поймала руку раскрасневшейся Феклы уже у самого лица Ады. От входа к ним направился охранник, и Фекла, не раз покидавшая клуб по принуждению, с нео­хотой отошла в сторону.

Совладав с испугом, Ада успокоила Алису:

— Не обращай внимания, тут таких дур навалом —Она закурила. — Представляешь, мы с ней одну девушку любим!.. Ее Кот зовут.

— Как?

— Кот, прозвище такое. Мы с Кот один раз переспали, но после моего признания в любви она спать отказывает­ся, а ложится с этой красноголовой. А любит Кот совсем другую особу — Кирш, это тоже прозвище.

Алиса подавилась пивом и посмотрела на Аду слезя­щимися глазами:

— Кирш — тоже твой враг?

— Да нет, Кирш — не враг, она нормальная, и с Кот у нее ничего нет.

Алиса, чувствуя, как в одну секунду опьянела от пива, улыбнулась.

— Это хорошо, что не враг, а то я с ней знакома!

Ада заинтересованно посмотрела на Алису, закрыла рот ладонью, потом ею же ударила себя по коленке и рас­смеялась.

— Ты знакома с Кирш?! Вот номер! Она тебе нравится?

— Да. — Алиса призналась искренне, пожалуй, преж­де всего — самой себе.

— А ты ей?

Алиса призналась, что видела Кирш лишь однажды и вряд ли произвела на нее впечатление.

— Произвела, произвела! – воскликнула Ада, — Я знаю Кирш, ей такие как раз и нравятся, а ты вообще красави­ца! — Вдруг Ада осеклась. — А ты знаешь, какие у нее не­приятности? Говорят, она и в городе не появляется…

Ада поведала Алисе то, что знали все постоянные оби­татели «Перчатки»: что на днях убили Киршину подругу и что милиция подозревает Кирш, отчего та теперь в бе­гах.

— Но этого же не может быть, чтобы она убила! — Алиса протрезвела так же неожиданно, как и опьянела.

— Ну да, Кот тоже так говорит, вчера зуб выбила од­ной стервозине за то, что та ляпнула, что Кирш — убий­ца!.. А вот, кстати, и Кот…

Ада быстро затушила сигарету и спешно достала из сумки жвачку. Алиса посмотрела в сторону входа и увиде­ла красную голову Феклы возле длинного темного суще­ства в широких военных штанах с множеством карманов и свитере, завязанном вокруг шеи поверх черной майки. Алиса присмотрелась: издалека в манерах этой девушки ей почудилось что-то знакомое…

Наконец, Кот оказалась рядом с ними и, сделав заказ с помощью двух пальцев, поцеловала руку Аде. Как отме­тила Алиса, Кирш делала это совсем по-другому: вчера, уходя, она, целуя руку, задержала ее на секунду в своей руке и заглянула Алисе в глаза… Кот прикоснулась к Адиной руке формально и глядя мимо нее. Фекла стояла ря­дом, недовольно косилась на Кот и вовсе не собиралась отходить.

— Не толкайся тут, Феклушка, дуй давай на ринг! Я с дамами побеседую…

Кот похлопала Феклу по спине, подталкивая к танцполу, та фыркнула и, со скрипом развернувшись на своих мощных ботинках, отправилась танцевать.

Как успела заметить Алиса, танцевали, то есть в меру интенсивно и пластично двигались в такт музыке, совсем не многие, большинство просто мялись на месте, обнимая друг друга, поглаживая спины и бедра, целуясь и томно оседая на пол; некоторые просто топтались в одиночестве, жадно выискивая взглядом хоть кого-то знакомого или согласного на общение. Фекла пополнила ряды последних, но оказалась более активной в попытках кого-нибудь за­цепить, толкнуть или хлопнуть по попе. Алиса с интере­сом наблюдала за танцполом, когда вдруг услышала Адины слова:

— Знакомься, Кот, это Алиса, она из Питера, она — знакомая Кирш.

Кот уже давно разглядывала Алису, а после такого представления просто вцепилась в нее взглядом.

— И насколько близкая знакомая? Зная Кирш, не могу представить, чтобы она с такой дамой, — Кот картин­но поклонилась, — ограничивалась беседами о погоде!

Алиса встала со стула и ответила на поклон легким ре­верансом:

— Мы беседовали о художниках!

Ада рассмеялась и, вцепившись в рукав Кот, попроси­ла шоколадку. Но Кот, уже не слушая Аду, разговаривала с девушкой в кепке.

— Кто сегодня дерется, не знаешь? — спросила та, Кот пожала плечами:

— Настена говорит, Пантера, а с ней какая-то Пуля…

— А Кирш долго еще не будет?

Кот мотнула головой и, взяв у бармена водку, отошла к столику, откуда ей уже давно приветственно махали ру­ками.

—Так всегда… — вздохнула Ада. — И Кирш такая же: они всегда хотят быть выше чувств, боятся уронить свое лицо. — Она соскользнула со стула и, оставив вместо себя сумку, наказала Алисе не вставать — иначе, мол, бои при­дется смотреть стоя.

+1

6

Алиса наблюдала за жизнью клуба, вцепившись в сум­ку, и, как ей показалось, никто здесь особенно боев не ждал. Краем уха она слышала, что в прошлый раз был «клевый стриптиз», что бои будет вести какая-то «трапсуха». Под конец Алиса вспомнила про Стеллу, точнее, увидела, как та идет к выходу навстречу какой-то коротко стриженной пожилой даме, рядом с которой в зал вошли высокий мо­лодой мужчина и Настена, вынувшая наконец руки из кар­манов. Догадавшись, что вошедшая со свитой дама и есть Галина Долинская, Алиса подумала, что Андрей сильно удивился бы, узнав, что Долинская посещает такие заве­дения. Но тут же ей представилось вполне реальным, что какой-нибудь известный политик может вечером, скинув деловой костюм, переодеваться в женщину, а престарелый монах – грезить по ночам юными семинаристами. Сло­вом, личная жизнь людей может скрывать самые пикант­ные вещи, и в этом нет ничего удивительного. Тут же Алисе стало ясно, что и Андрея вряд ли поразит, что какая-то бо­гатая тетка ходит в лесбийский клуб на женские бои, и, по­думав так, она перестала смотреть в сторону vір-столика.

Женский туалет в «Перчатке» нельзя было назвать «дамской комнатой», потому что собственно «дам» здесь не было. Сначала Алисе даже показалось, что она зашла в мужской туалет, но, вспомнив, что в клуб не пускают ни­каких мужчин, кроме охранников, поняла, что перед ней женщины — одна из них стояла, опершись жилистой ру­кой на степу, и грубым, отнюдь не девичьим голосом в самых резких выражениях что-то рассказывала лысой де­вушке в мужских ботинках. И Алисе стало стыдно подой­ти к зеркалу — словно она и вправду стояла перед мужчи­нами, и пудрить при них нос было бы верхом неприличия. И если в обычных женских туалетах царило полнейшее безразличие к остальным особам, забежавшим «поправить внешний вид», то тут Алисе пришлось мыть руки под дву­мя испепеляющими взглядами.

— Принцесса, ты тут одна? – спросила та, что опира­лась на стену.

Алиса не сразу поняла, что вопрос адресован ей, и ра­стерянно посмотрела в сторону спросившей.

— Пойдем потанцуем? — Грубая затянулась сигаретой и отдала ее лысой, та схватила подругу за локоть:

— Остынь, чума! Твоя верно говорит: тебе лишь бы перетрахать все, что движется!

Обе засмеялись, а Алиса, вспыхнув, поспешила выйти.

В зале за это время произошла перемена; танцпол был покрыт специальным настилом и огорожен — теперь это был ринг, вокруг собирались зрители, и Ада облегченно вздохнула, когда Алиса наконец снова заняла свой стул у барной стойки, с трудом обороняемый от других желаю­щих.

За гулом и музыкой Алиса еле расслышала свой теле­фон. Звонила Стелла:

—Алис, я тебя из виду потеряла. У тебя все в порядке?

Алиса кивнула телефонной трубке и поблагодарила Стеллу за заботу. Увидеть столик Стеллы и Долинской было теперь невозможно: между той стороной зала и ба­ром как раз и возвышался ринг с окружившей его толпой.

– А тут проблемы, — продолжала Стелла. — Пуля-то будет выступать, а ее соперница Пантера не приехала! Настена бегает, с ума сходит… Ну ладно, захочешь — под­ходи,

Настена, разумеется, не «бегала», а передвигалась все так же вразвалочку, и одна рука у нее по-прежнему была в кармане темных брюк, а вот вторая зловеще поигрывала ножиком, перебрасывая его между пальцами с ловкостью мошенника, и глаза не посмеивались, как обычно, а хму­рились из-под насупленных бровей. Настена не боялась проблем — она их презирала и самой презренной из них считала неясность; ей было все равно, кто и с кем прихо­дит в ее клуб, кто и с кем выходит драться на ринге, но действо должно было иметь место всегда. И дело было не только в деньгах, которые приносили бои: деньги ради еще больших денег она презирала так же, как и проблемы. Но она привыкла чувствовать себя хозяйкой положения. Ког­да-то в юности ей негде было встречаться с подружкой, негде было спрятаться от любопытных взглядов и не хва­тало «старшего товарища», способного понять и дать кров прикосновениям и взглядам, скрытым от родных, от кол­лег и от уличных прохожих как позорная болезнь; теперь Настене нравилось быть этаким опытным покровителем женской любви. Она ценила сильных женщин, но не любила игры в мужчин, и девочки, называющие себя на «он», вызывали у нее лишь улыбку сочувствия. Настене нрави­лись красивые женственные женщины, и ей часто случа­лось обмениваться понимающими взглядами с Кирш, тоже предпочитающей таких спутниц. Ей были понятны пря­мые отношения, прямые удары, взгляды в упор, поэтому в компании своей ровесницы Долинской и ее лицемерной свиты Настена старалась не задерживаться дольше не­скольких вежливых реплик. Но на этот раз возникла за­минка, и то и дело приходилось отвечать на удивленные взгляды vip-компании.

— Надо бы, конечно, иметь на такой случай замену, адекватную Кирш и Пантере, — менторским тоном выго­варивала ей Долинская, закуривая сигару.

— Всенепременно, — ответила Настнна топом челове­ка, разговаривающего со стеной.

Каждые пять минут ей докладывали, что Пуля давно готова, а Пантера никак не даст о себе знать. Поставить Пулю в пару абы с кем из зала было нельзя, на Кирш рас­считывать не приходилось, а трое других постоянных уча­стниц боев были сейчас на сборах. Настена обходила сто­лик Долинской стороной и посвистывала себе под нос. Вошедшая в зал с дорого одетой подругой Ли Лит, увидев Галину и быстро оценив ситуацию, дружелюбно улыбну­лась Настене:

— К счастью, она нас не спонсирует, пускай себе не­рвничает. Больше нервов — больше адреналина!

Настена безразлично пожала плечами. Она знала, что, наживи она врага в лице Долинской или ей подобной осо­бе, посетителей в «Перчатке» не убавится; две трети лес­бийского сообщества Москвы и Подмосковья, в силу воз­раста, воспитания или достатка не озадаченные заботой о респектабельности, все равно придут сюда.

Свист в зале усиливался — бои задерживались; нако­нец в коридорчике, ведущем к рингу, появилась крепкая скуластая девушка в красных спортивных трусах и с над­писью на майке: «Пуля». Когда она пронырнула под ка­нат и девушка-диджей выкрикнула ее имя вместе с регали­ями, по ту сторону ринга словно из-под земли возникла девушка-секундант с капой и шлемом.

Алиса видела кикбоксинг только в кино и знала, что здесь, в отличие от бокса, борющиеся вовсю орудуют но­гами и, бывает, дерутся насмерть. Глядя на Пулю, с каменным лицом пружинящую то на левой, то на правой ноге в своем красном углу ринга, Алиса почувствовала, как по спине бегут мурашки: во всех движениях Пули ей виделся почти магический смысл. Вот она вставляет в рот какую-то штуку — для защиты зубов, а возможно, для устраше­ния противницы. Вот проверяет, хорошо ли затянуты на ногах странные, не закрывающие ноги бутсы, больше по­хожие на сандалии римских гладиаторов, чем на «боксер­ки» спортсменов, сражающихся одними руками. Вот на­девает перчатки и медленно оглядывается… В этот момент Алиса переключила внимание; в конце коридора, ведуще­го из раздевалки, появилась вторая спортсменка, разгля­деть которую пока было трудно, но по залу прокатилась волна удивления — одновременно несколько десятков человек выдохнули, присвистнули или сказали: «Ого…» Тут Алиса почувствовала, как в такт участившимся ударам ее сердца голос из диджейской объявляет:

— В синем углу ринг — Кирш!

— Ничего себе…— выдохнула Ада и посмотрела на Алису.

— Ее же милиция ищет… — громко удивился кто-то рядом.

Кирш была выше Пули, но заметно уступала ей в весе. Но Алиса увидела не это: у Кирш были красивые, по-дет­ски распахнутые глаза (на этот раз не скрытые очками), плотно сжатые губы, и она шла к рингу уверенными раз­машистыми шагами, глядя прямо перед собой; что-то не то было сегодня в ее лице: оно было расстроенное или на­пряженное… И лишь когда Кирш вышла на ринг, покач­нувшись, стало ясно: она пьяна. Алиса испуганно осмот­релась: не заметил ли этого кто-то кроме нее. Но Кирш как ни в чем не бывало встала в своем синем углу, распра­вила плечи и спокойно взяла из рук секунданта шлем.

Настена нависла над столиком Ли Лит, опершись на него большими ладонями, и они обменялись непонимаю­щими взглядами —Ли Лит дружила с Кирш, Настена была управляющей клубом, но для обеих этот выход на ринг был полной неожиданностью.

Ли Лит повернулась к столику Долинской и усмехну­лась: Галина пальцами ломала сигару и не отводила глаз от ринга. Кто-то обратился к Долинской— она даже не повернула головы, она была сейчас далеко — вспоминала свой день рождения, когда точно вот так же сидела у это­го самого ринга, переживая сердечную обиду. Решив уст­роить себе праздник по полной, Долипская заказала не только банкет, она заказала себе, если можно так выра­зиться, самый большой приз — Кирш. И все вышло, как она хотела: и гости, и стол, и подарки, не получилось толь­ко с этой дрянной самоуверенной девчонкой! Не выдер­жав, она позвонила Кирш из ресторана и властно поинте­ресовалась причиной ее отсутствия на почетно отведен­ном месте рядом с именинницей. Эта дрянь ответила влюб­ленной Долинской так резко и безжалостно, что именин­нице едва удалось сохранить перед гостями лицо. Переж­дав с минуту, расчетливая и хладнокровная обычно До­линская, решившая во что бы то ни стало исправить поло­жение, не придумала ничего лучше, как самой поехать и уговорить Кирш. Оставив гостей, она поспешила в «Пер­чатку», надеясь застать Кирш там. «Мерзкая девчонка! — Думала она по дороге. — Я совсем потеряла из-за тебя го­лову… Строптивая моя. Дерзкая, безупречно сложенная, искушающе необузданная…»

— Кто сегодня на ринге? — как можно более бесстрас­тно поинтересовалась она у Настены.

— Кирш будет, — с едва заметной усмешкой ответила та, давно успев заметить, как Долинская пожирает глаза­ми самого пластичного в клубе буча.

Ринг был таким же освещенным квадратом, и Кирш появилась в нем так же неожиданно: длинные спортивные ноги и узкие бедра, широкие плечи и тонкая девичья та­лия… Заметив тогда в зале Долинскую, Кирш улыбнулась ей, попросила у развлекающей зал трансухи микрофон и, глядя на нес, объявила: «Этот бой, с вашего позволения, я посвящаю даме, у которой сегодня праздник!» В ту же се­кунду Долинская простила свою обиду и с трудом дожда­лась конца боев, в надежде увезти эту ловко управляющую своим телом девушку-мальчика к себе. Она уже умилялась мысли, что природа создала существо со столь милым по­жилой даме упругим телом юноши и с такой желанной для искушенной дамы неприступностью, женским знанием каждого дамского нерва, на котором можно сыграть ярче и больней… Однако Кирш никуда не собиралась ехать. После боя она как ни в чем не бывало развалилась в крес­ле и улыбалась, наблюдая за девушкой, пытающейся при­сесть к ней на колени. Долинская рассвирепела: «Так не поедешь?! А что тогда значили твои слова перед боем?» «Ничего, — Кирш пожала плечами. — Кроме дружеского жеста, нормального человеческого отношения». «Ненави­жу тебя, ненавижу!» — Галина с ужасом почувствовала, что готова расплакаться, как малолетка, и поспешила тогда покинуть клуб, пообещав себе непременно расквитать­ся с этой дрянью за оскорбление…

Сигара чуть не обожгла палец, и Долинская поспеши­ла вернуться из мира воспоминаний, на всякий случай ог­лядевшись; не заметил ли кто-нибудь ее недолгого, по все же отсутствия в настоящем. Впрочем, ей было наплевать на всех, кроме себя, сидящей за столиком, и Ее, стоящей на ринге и по-прежнему безразличной к ней, Долтнской…

— Эта и сдать может, если в курсе, — задумчиво про­тянула Настена, кивнув на Галину…

— Надеюсь, что нет, хотя у нее к Кирш свои счеты… — Ли Лит привстала, чтобы пробиться к рингу и предупре­дить Кирш о присутствии Долинской, но тут судья ско­мандовал: «Fight!», и в зале наступила гробовая тишина.

Кирш не почувствовала привычного желания драться; у нее не было желания нападать, но не хотелось и прятать­ся, просто была потребность почувствовать себя живой и совершить что-то отчаянно-бессмысленное…

О ее намерении прийти в клуб до последнего момента не знал никто — даже она сама. С той секунды, как Кирш стала подозревать в причастности к смерти Лизы конк­ретного человека — Долинскую, ей невыносимо было от­сиживаться на Стеллиной даче, и она, распрощавшись поутру с Кот, отправилась в Москву своим ходом. Долин­ской не оказалось дома, и Кирш целый день слонялась по городу, покупая во всех встречных палатках жестяные бан­ки с отвратительным ей самой газированным алкоголем. Когда позвонила ее привычная спарринг-партнерша с просьбой заменить ее, Кирш уже было все равно, что пред­принять в этот вечер: она была безнадежно пьяна, Панте­ра пыталась что-то объяснить: и то, что Кирш много кру­че ее и всегда побеждает, и то, что Пулю обязательно нуж­но «сделать». Кирш были безразличны доводы Пантеры: ей просто надо было подраться.

Стоя перед незнакомой ей Пулей, Кирш ощущала со­сущее чувство тоски; та явно видела в ней соперницу, а ей, возможно впервые, был совершенно безразличен бой.

Посторонние были уверены, что она, как всегда, побе­дит; мало кто заметил, что она пьяна и не в духе. Посто­ронние оттого и называются посторонними, что не заме­чают дрожь в коленях, стоящие в глазах слезы и грустные складки на лбу; Алиса же, не видящая ничего, кроме это­го, как раз в этот миг и поняла, что Кирш ей уже не посто­ронняя…

Сначала Кирш не подпускала Пулю близко, но ноги ее двигались, как в замедленном кино, и скоро соперница по поединку начала у нее выигрывать. От сильного удара в челюсть у Кирш заныли зубы и засвербило в ухе; тоска не прошла, но почему-то захотелось смеяться. Пуля осмеле­ла и пустила в ход ноги —следующий удар пришелся Кирш по голове. Она отшатнулась и, неслышно выругавшись, скинула с себя шлем.

Обычно Кирш не могла не ответить на удар, и, как пра­вило, удар ее получался тройным: два подряд руками и в ту же секунду — ногой; теперь она впервые поняла, что проиграет и что поражение ей безразлично так же, как не представляла бы сейчас ценности и победа.

Пуля решила, что вялое сопротивление Кирш — это бе­лый флаг, выброшенный перед новой звездой ринга, и тело ее стало двигаться на новом горючем — на безошибочном предчувствии близкой победы. Удары следовали один за другим; Кирш подпустила невысокую Пулю слишком близ­ко, и на близкой дистанции та почувствовала себя еще бо­лее уверенно. Ослепленная успехом Пуля в своем желании победить не замечала, что ей помогают обстоятельства, ее не смущало, что соперница почти не оказывает сопротив­ления и не проявляет ни малейшего желания бороться.

Ада что-то говорила ей на ухо, но Алиса не слышала Адиного щебета: она видела, как в лучах прожекторов, на­целенных на ринг, словно на сцену, Кирш вскидывает руки, будто Пьеро, и с трудом удерживается на ногах, как бы танцуя какой-то медленный танец; как от ударов в челюсть ее лицо поворачивается к залу трагическим профилем, а на ее длинной шее, пульсируя, проступают вены.

Наконец Пуля замерла, собираясь для последнего уда­ра, и загудевший было зал умолк… Кирш с тоской смотре­ла в глаза Пуле, та отвела взгляд и, резко пронеся кулак снизу вверх — апперкотом,— нанесла удар в солнечное сплетение.

Алиса вздрогнула и встала со стула: Кирш, задыхаясь, согнулась и, как показалось Алисе, на долю секунды заду­малась: упасть или остаться на ногах… И тут они встретились глазами; Алиса моргала, приподняв брови, Кирш едва заметно улыбнулась… Кирш лежала на ринге, поджав ко­лени, судья считал; потом он поднял руку Пули, и девушка-диджей из всех динамиков поздравила с победой но­вую звезду.

Нокаут Кирш был для всех не меньшей неожиданнос­тью, чем ее появление на ринге в этот вечер.

Кирш лежала и смотрела перед собой; Алиса набира­лась смелости, чтобы подняться на ринг, но в этот момент с другой стороны через канат пролез Левушка, оттолкнув­ший девушку-секунданта и тут же подавший руку Кирш…

— Здравствуй, дорогая! Поедем ко мне — утешу! — Га­лина привстала со своего места и подала Левушке знак, чтобы тот поднял Кирш.

Кирш, сощурившись, резко оттолкнула от себя ногой Галининого любовника и, покачнувшись, села, вытирая кулаком кровь с разбитой губы,

— Да пошла ты… Сука… продуманная! — Кирш про­изнесла это сипло, но с такой металлической интонацией, что Галина отшатнулась и, захлебываясь воздухом, снова скрылась в темноте за рингом, где уже рассеивались, про­талкиваясь к бару, возбужденные зрелищем девушки. Кирш уронила голову на колени и обессиленно вытянула вперед руки. Левушка, похожий на гигантскую гориллу, метнулся было за хозяйкой, по шагнул назад и, нависнув над Кирш, прошипел:

— Была б моя воля — добил бы!

— Да пошел ты… — лениво, не подняв головы, ответи­ла Кирш.

Алиса стояла, держась за канат, и смотрела, как Кирш поднимается среди окруживших ее людей: девушка-секун­дант вытирала полотенцем лицо и предлагала воду, Ли Лит ругалась, размахивая руками, Настена пыталась подать руку; Стелла сказала несколько утешительных слов и скры­лась вслед за покинувшей клуб Долинской.

— Подвиньтесь, девушка!

— Что?! — Алиса ошарашенно посмотрела на женщи­ну, убирающую из-под ее руки канат.

Ринг снова превращался в тапцпол. Алиса растерянно оглянулась: Кирш куда-то увели, и Ада, произнеся какие-то неслышные Алисе слова, тоже исчезла.

Твердо решив, что нельзя уйти, не справившись о со­стоянии Кирш и не поговорив с ней лично, Алиса закину­ла сумку на плечо и направилась по коридорчику к разде­валке, чуть не столкнувшись с выходящей оттуда Кот.

Через пять минут мимо быстро прошла уже переодев­шаяся Пуля: одной рукой она спешно заглаживала назад только что вымытые волосы, другой прижимала к уху те­лефон: «Да, Галочка, уже спускаюсь…» Алиса с неприяз­нью посмотрела ей вслед и подошла еще ближе к разде­валке, когда сзади кто-то потянул ее за сумку; оглянувшись, Алиса чуть не ударилась об Аду, а та тянулась к ее уху и быстро говорила:

— Пойдем, пойдем, там Кот столик взяла. и Кирш туда подойдет, но ты пока ее лучше не трогай, дай в себя прийти.


7

Боя будто и не было: яркий белый свет снова уступит приглушенному блужданию цветных огней, несколько че­ловек танцевали, толпа у бара рассеивалась, за четырех­местными столиками рассаживались по восемь-десять де­вушек, и несколько пар выясняли отношения вдоль стены, ведущей к туалету.

— Здарэ, Кирш! — по-приятельски окликнул чей-то го­лос сквозь музыку.

— Привет,— низко ответила Кирш, не оглядываясь, морщась на ревущий рядом динамик.

— Как жизнь? — настаивал на общении голос, и на подходе к барной стойке перед Кирш остановилась женщина лет двадцати пяти — тридцати в кипенно-белой рубашке строгого покроя, яркость которой рассекал красный гал­стук; эта особа с зачесанными назад поблескивающими от геля черными волосами, улыбаясь, протянула Кирш сигарету.

— А Ли говорила, ты с ними в какую-то тусовку по­едешь.

Кирш безразлично пожала плечами:

— Чего, Оксан, сама-то как?

— Нормуль, Кокс не нужен?

Кирш отрицательно помотала головой,

— Все приторговываешь? Почем у тебя?

— По сто пятьдесят, для тебя — сто. Сядем?

Они подошли ближе к стойке.

— На самом деле, Кирш, я редко этим занимаюсь, — продолжила Оксана. — Только когда совсем бабла нет. Понимаешь, заказы то есть, то нет… Надоело голых баб для этих мордоворотов рисовать.

— Ну да, фигня. Рисуй цветочки для офисов, — бурк­нула Кирш и тут же переключилась: — Водки!.. Хотя нет, чай крепкий, пожалуйста! — обреченно сказала она бар­мену.

Тот усмехнулся:

— Это не наше меню, но постоянным клиентам…

Кирш присела на стул возле стойки бара и, поправляя очки на переносице, будто с неохотой высматривала кого-то в зале. Оксана была из тех приятных Кирш ненавязчи­вых собеседниц, разговор с которыми мог прекращаться так же незаметно, как и начинался. Принюхиваясь к аро­матному пару крепкого чая, Кирш не сразу заметила, что рядом с ней сидела и улыбалась ей уже не Оксана, а незна­комая девушка с вульгарным макияжем и глубоким деколь­те. Кирш смерила девушку безразличным взглядом и сно­ва стала всматриваться в зал.

Она уже не была так пьяна, а тоска, не отпускающая Кирш, словно поднимала ее над людьми, настроенными с ней играть, и над самой собой, имеющей тело, о чем сви­детельствовали пульсация в разбитой губе, боль в животе, головокружение и странный зуд в сердце… «С сердцем что-то не так», — думала Кирш почти испуганно: оно пере­стало принадлежать только ей и трубило о появлении в Жизни чего-то важного и несвоевременного, «Все не ко времени, но важно…» — думала Кирш и чувствовала злость и смущение. И те самые дни, когда она потеряла свою подругу, когдагак близко был убийца, когда нельзя было вернуться в собственный дом или быть рядом ссы­ном, она снова увидела лицо, которое хотелось видеть все­гда. Мельком познакомившись счеловеком, обменявшись дежурными фразами, — и полюбить?!. Глаза важнее, виб­рация души — ощутимее слов, черты лица — как там, в глубине, на изнанке век, в мечте…

— Вы здесь одна? — поинтересовалась у нее девушка с вульгарным макияжем.

Кирш показалось, что ее разбудили, и содрогнулась от обрушившихся на нее звуков.

— А что?

— Может быть, потанцуем, это моя любимая песня… — Девушка встала с высокого стула, и выразительная грудь в глубоком вырезе мягко коснулась голой руки Кирш. Для восемнадцатилетней Кирш такое прикосновение было бы подобно грому, избалованную тридцатилетнюю Кирш пре­лести случайной дамы уже не могли довести до мурашек.

— Сожалею, мадам, меня эта песня не вдохновляет…

Сколько у нее было женщин? Не так много, как жела­ющих этого. Кирш впервые попыталась посчитать: в ее постели было столько же дам, сколько лет было ей самой, и только с тремя из них была по-настоящему откровенная постель (по-своему Кирш была целомудренной и никогда не делала вещей, которые казались ей хоть мало-мальски неуместными: ничто не могло заставить ее унизить себя в собственных глазах). Все это по-своему было похоже на любовь, достраивалось до нее, дорисовывалось штриха­ми и… множило разочарование.

Девушка с декольте спустилась с танцпола и, вновь по­скучнев, подошла к бару: ее танец, вдохновенный танец живота, не вызвал ни малейшей заинтересованности Кирш.

— Правду мне о тебе сказали, — перешла на «ты» оби­женная девушка, — никаких эмоций поощрения!..

— С ума сойти! — начала злиться Кирш, — Вы тут уже с кем-то меня обсуждаете, моя хорошая, а я даже не имею чести вас знать! И, замечу, не стремлюсь к этому!

— Мы случайно познакомились с твоей бывшей под­ругой. — Девушка с декольте кивнула на белые джинсы в углу танцпола. Она отговаривала меня с тобой знако­миться: говорит, тебе на всех плевать!

Кирш пригляделась к обладательнице белых штанов и, признав в ней какую-то мимолетную связь, понимающе кивнула — скорее себе, нежели непрошеной собеседнице.

—Правильно говорит, не стоит со мной знакомить­ся! — Кирш отвернулась и стала наблюдать, как бармен готовит коктейль.

Кирш бесила привычка бывших пассий обсуждать ее персону с любопытными девицами. Все упреками Кирш в цинизме, в пренебрежительном отношении к их чувствам и к любви самой по себе. «От тебя доброго слова не дож­дешься!» — укоряла каждая и оставалась с Кирш, полю­бив ее грубость; «Изменишь — уйду!»— пытались угро­жать ей любовницы и всегда оставались рядом. Уходила только она. Могла жить с каждой подолгу, потому что быстро привыкала к людям, но целовала только пер­вые несколько раз, и далеко не всех ниже губ; овладевала силой, могла делать больно — а юные девушки, да и зре­лые женщины вели себя в ответ одинаково: испуганно и благодарно моргали и никогда не сопротивлялись. Страш­но было признаться себе, по ни одну из них Кирш не лю­била: кто-то был удобен и предан, кто-то разыгрывал в постели спектакли, льстящие ее самолюбию, в кого-то она была влюблена — три месяца, не больше, и конец такому чувству приходил мгновенно— стоило ее подруге про­снуться с дурным запахом изо рта, позволить себе выру­гаться или явиться в несвежем белье. А сначала, лет с две­надцати, всем говорила: «Люблю!» — и верила. Молодую учительницу по истории провожала до дома и встречала с обожающим взглядом, не помышляя ни о чем физическом, мечтая прожить всю жизнь возле нее, а та смеялась вместе с другими учителями и подшучивала над Кирш, снова при­шедшей в класс раньше всех с букетом цветов, сорванных на клумбе… А потом была девушка, с которой часами гу­ляли, взявшись за руки, и однажды Кирш не смогла уже сдерживать себя и исцеловала подругу с пяток до макуш­ки. С тех они почти не учились, пока та девушка не забере­менела от юноши, чем-то похожего на Кирш… Потом в жизни Кирш появились наркотики и еще много того, что выжгло душу, как поле, на котором уже бесполезно было взращивать любовь. Стало все равно, кто был рядом в постели, лишь бы быстрей уходили утром и оставляли ей время одиночества.

Когда родился Максимка, рядом оставались только те, кто умел ходить на цыпочках и исчезать по одному взгля­ду. Когда Максимка стал жить с бабушкой, у нее появи­лись женщины, которых не жаль было сбрасывать с лестницы или выталкивать из постели ногами… И тем, и тем нравилась та Кирш — грубая, заносчивая, способная от­толкнуть… но при этом искренняя и умеющая улыбнуться одними глазами так нежно, что можно было простить любую причиненную ею под горячую руку боль. Кирш нетрудно было играть эту роль. Она могла кричать в труб­ку особо назойливой подруге: «Приезжай, я тебя трах­ну!», ходить по дому в бейсболке и рэпперских штанах, по под ними часто могли прятаться кружевные бикини, а в душе давно притаилось желание растаять и бескорыст­но пролить на кого-то всю свою нерастраченную теплоту, невостребованную нежность.

И тут появилась эта девушка со сказочным именем Алиса…

Кирш дышала на кулак, разглядывая косточки… И кто придумал, что по этим косточкам можно определять, сколько в месяце дней: тридцать или тридцать один: ян­варь— косточка — значит, тридцать один; февраль — впадинка — значит, короткий месяц… Обычно две косточ­ки и одна впадника или две впадинки и одна косточка — таков срок влюбленности, а если от первого «здравствуй» до последнего «прощай» – то, пожалуй, больше: три кос­точки и три впадинки… Одной руки хватало на всю лю­бовь. И откуда она взялась, эта девушка, и зачем, ведь ничего не может быть… Кирш вспоминала Алису; конеч­но, она натуралка, к тому же у нее жених, скоро свадьба…

Большинство бывших любовниц Кирш были гетеросексуальны­и нидо, ни после нее не спали с женщинами, она знала
,что «разнести» на постель можно любую женщину, независимо от ее ориентации, возраста и социальною по­ложения. Но эта Алиса — совсем иное: она любит друго­го, она особенная, и ее не хочется «разводить», от нее хо­чется большего, несравнимо большего, нереального. Кирш очнулась оттого, что, задумавшись, чуть не про­жгла джинсы сигаретой; рядом, теребя ремень от сумки, стояла Алиса.

— Я Алиса, помните?

Кирш усмехнулась:

— А я, если помнишь, Кирш, и давай на «ты», о'кей?

— Там твои друзья.., Мы думали, ты подойдешь, я слу­чайно увидела…

Кирш посмотрела в том направлении, куда указала Алиса: за колонной столик был не виден.

— Какие друзья? У меня их двое: одна — в больнице, одна уже уехала в номера с девушкой…

— Ее Кот зовут… —Алиса покраснела, впервые назвав почти незнакомого человека прозвищем.

— А, Кот… Пускай разберется сперва со своими дама­ми. Ты уже познакомилась с Адой и Феклой? Такие раз­ные, да? Хорошо дополняют друг друга!

Заметив в голосе Кирш издевку, Алиса вспыхнула и сде­лала было шаг в сторону, но Кирш осторожно взяла ее за запястье и сказала намного нежнее, будто и не своим го­лосом:

— Просто очень странно увидеть тебя здесь. Но очень приятно увидеть вновь… Что ты будешь пить?

Алиса пожала плечами и, пока Кирш выясняла у бар­мена качество коньяка, смотрела на танцпол, думая, бу­дут ли они танцевать вдвоем.

Было странно, как танцуют другие. В обычных клубах влюбленные не так откровенны; если поцелуй, объятия, то все «в рамках», все без излишеств, здесь же все с вызо­вом неделю прокисавших, забродивших и наконец взор­вавшихся чувств. Сколько им, лет по двадцать пять?.. Девушка целует другую девушку— страстно, искренне, с преданной улыбкой поглаживая ее по коротким волосам, а та, продолжая танцевать с закрытыми глазами, сжимает веки еще крепче, еще сильнее прижимается к подруге и медленно оседает к полу, целуя любимой живот, бедро, ногу; а первая подхватывает ее на руки и кружит… «Не-ужели так бывает?» — подумала Алиса, покраснев. Ей странно было ощущать в себе потребность испытать не­что подобное, будто ей уже снился такой сон: нереальный, невозможный, но от которого и кровь изнутри, и воздух снаружи наполняют тебя щекочущим, согревающим смыс­лом и не хочется просыпаться… Внимание Алисы привлек­ла пара, танцующая на одном месте: им было не меньше сорока, но они держались за руки и, не отрываясь, смотре­ли друг другу в глаза.

Уже несколько секунд Кирш с улыбкой изучала Алису со стороны, потом протянула ей бокал:

— Ты первый раз в таком месте?

Алиса замялась, предчувствуя последующий вопрос, Как ответить? В самом деле, что она здесь делает сейчас, что ее привело?.. Придется врать что-то глупое, отводить глаза, неуверенно жестикулировать… Ответила честно:

— Мне скоро уезжать, хотелось еще раз встретиться с тобой… Стелла сказала…

Кирш закашлялась.

— Стелла вообще очень любит говорить. Так что же сказала Стелла?

— Ну… — Алиса заметила, что народ вокруг оживил­ся и стал подтягиваться к танцполу.

— Что я — лесбиянка?.. И привела на экскурсию?

— Ну да.

Кирш мотнула головой,

— И как же тебя жених отпустил? Или он не знает, куда ты пошла, а? — На этот раз Кирш спросила без издевки, с интересом, добродушно щуря глаза.

Алиса впервые заглянула в освещенное окошко диджейской: это же юноша, несомненно юноша, почему ей по­казалось, что он объявляет женским голосом?

Тут диджей заговорил:

— А следующую композицию Колибри дарит Тусе со словами: «Малыш, я тебя очень сильно love!» И с вами по-прежнему я, Инга!

Аккорды, привлекшие женщин к танцполу, все явствен­нее заполняли клуб и уже отдавались где-то в грудной клет­ке, передвзглядом Алисы было уже много нежных пар, будто приготовившихся встретить объятиями свой гимн.

Заметив, как Алиса прислушивается, Кирш пояснила:

— Это «Мураками».

— Писатель Мураками?

— Песня Сургановой. Будем танцевать?— Кирш по­дала Алисе руку и, со страхом, как на долю секунды пока­залось Алисе, заглянула ей в глаза.

Алиса сняла с плеча сумку и поставила ее на стул, про себяподумав, что после, скорей всего, не найдет ее на этом месте. Кирш стянула с переносицы очки иоставила их на барной стойке возле Алисиной сумки.

Обрушились слова: «Солнце выключает облака, ветер дунул
,нег препятствий… И текут издалека вены по запяс­тью…»

Не зная, куда деть руки, Алиса огляделась вокруг, буд­то ища подсказки, и растерялась: положение рук не лими­тировалось, и никаких «пионерских расстояний» между танцующими; Кирш осторожно, но уверенно взяла Алису за талию, и та с облегчением положила руки ей на пле­чи — как раньше танцевала с мужчинами.

Красивый женский голос продолжал: «…Я люблю тебя всей душой, я хочу любить тебя руками…»

Алиса чувствовала тепло, разливающееся по телу от рук Кирш, и понимала, что выбирать расстояние предос­тавлено ей, Алисе, впервые танцующей с женщиной: Кирш не меняла положения рук, не пыталась притянуть Алису ближе, она лишь бегло заглянула ей в глаза и склонила голову над ее плечом,

«…Я люблю тебя во все глаза, я хочу любить тебя ру­ками…»

…Если люди находятся по разные стороны стены и хо­тят, чтобы она исчезла, иногда это случается: Алиса свила руки вокруг шеи Кирш, та в ответ притянула ее к себе, подняв горячие ладони к лопаткам, будто ища там кры­лья; теперь между ними не было расстояния, и обе прислу­шивались к стуку не своего сердца.

Алиса не видела, что теперь Кирш танцевала с закры­тыми глазами, только чувствовала, что она ниже склони­ла голову; сама Алиса видела лишь проплывающие за пле­чом Кирш огни и длинную шею, которой сзади едва каса­лись темные волосы. Девушки почти не дышали: Кирш затаила дыхание, думая, что так этот сон продлится доль­ше, Алиса старалась не выдыхать, она осторожно втяги­вала воздух с запахом Кирш, и он казался ей похожим на запах барбариса или, скорей, конфет «барбарисок» — за­пах тела, а не парфюмерии, куда более тонкий и едва уло­вимый… Хотелось посметь.., Алиса прислушивалась к сво­им руками, свитым на шее Кирш, — они были сложены обреченно, были пока послушны разуму, и про себя Али­са улыбнулась: ей больше всею на свете хотелось дотро­нуться до загривка Кирш… Рука дрогнула и осторожно погладила длинную шею, потом поднялась выше и нежно потеребила волосы на загривке. Кирш на секунду откину­ла голову назад и прижала Алису сильнее, чтобы та не уви­дела ее счастливую улыбку.

Потом, спустя время, окажется, что в этот миг они ду­мали об одном и том же: «Конечно, эта девушка не будет моей и не знает, что я ее уже люблю…» И обе закрывали глаза, желая как можно точнее перенести в память этот танец, это дыхание, это ощущение тела и то, как не вмеща­лась в него душа, ударяясь об изнанку человеческого су­щества и желая вырваться наружу.

И Кирш нашла ответ: «Значит, она все-таки есть. Есть и навсегда останется внутри. Есть, но скоро уедет на поез­де». А Алиса, укротив свой рассудок одним лишь запахом «барбариски», удивлялась: «Неужели это со мной?..» — и ощущала, как, словно черный корабль, далеко-далеко уп­лывал от нее Питер вместе со всеми его обитателями, и родиной становилась эта девушка в темной майке, со сви­тером, завязанным на талии, с пряным запахом, с сильны­ми нежными руками и красивым изгибом тонкой шеи…

Если кто-то случайно задевал Алису в танце, Кирш бе­режно разворачивала ее так, чтобы укрыть от чужой не­брежности, или же резко выбрасывала руку, отодвигая самых конфликтных или плохо стоящих на ногах бары­шень. Их Алиса не видела, и это было неважно, она про­стила бы сейчас любую обиду, лишь бы этот танец длился как можно дольше. Но песня заканчивалась, и Кирш, слег­ка оттолкнув Алису от себя, знаком показала, что на се­кунду отлучится. Алиса прислонилась к колонне, обтяну­той мягкой кожей, и вспомнила, как во время боя Кирш едва не ударилась головой об эту самую колонну. «Так вот почему все четыре так обтянуты…» — подумала Алиса где-то на поверхности своего сознания. «Так вот какая эта лю­бовь…»— думалось где-то глубже и яснее. Кирш появи­лась перед Алисой, взъерошивая мокрые волосы, а по умы­тому лицу, поблескивая, стекали капельки воды.

Потом был быстрый танец, и поначалу Алиса ловила взгляд Кирш, но потом поняла, что та лишь изредка под­нимает с пола свой отрешенный взгляд и близоруко, рав­нодушно скользит по всем людям, кроме нее. Так они и танцевали, почти не встречаясь взглядами, будто опаса­ясь не увидеть друг у друга в глазах вторую половину сво­ей тайны.

Кирш двигалась по-спортивному прыгуче и легко, уп­равляя своим телом, как утомленный собственным мастер­ством виртуоз, нс желающий выкладываться по максиму­му; Алиса же уповала на природную пластику, старалась преодолеть сковавшую тело оторопь.

Потом снова начался медленный танец, и еще один, и они приближались друг к другу, будто по-другому уже и быть не могло. Алиса не понимала, что происходит: вдруг среди медленного танца Кирш слегка отталкивала ее от себя и шла умываться, иногда просто заглядывала ей в глаза с расстояния, с которого уже виден взгляд, а не про­сто глаза с их влажным, ничего не выражающим блеском.

Heт смерти без жизни и нет отчаянного страха потерь у того, кто ничего не имеет: едва Алисе хоть на несколько минут казалось, что Кирш принадлежит ей, как в душе на­чинала рождаться паника: «Она может отталкивать меня!», «Она смеет смотреть на кого-то еще!».

Рядом угрюмо танцевала Кот, на которой отчаянно пы­талась повиснуть та самая красноголовая девица. Когда Алиса мельком увидела, как они прижимаются, с вызовом шаря по телам друг друга, ей показалось, что ими руково­дит единственное желание друг друга задушить. Кирш заметила взгляд Алисы:

—Это как раз и есть Фекла. Стремная девица.

— Она — девушка Кот?

Кирш усмехнулась:

— Можно и так сказать.

— А как же Ада? Она что, Кот совсем не нравится?. Ведь Кот нравишься ты, это заметно…

Кирш заглянула Алисе в глаза с любопытством, ласково щуря глаза:

— Солнце, мы с Кот просто приятели… Ада хорошая девчонка, но, по-моему, для Кот слишком покорная, а Фекла больная на всю голову, может наброситься ни с того ни с сего. Неужели тебя Стелла и с ними познакомила?

Алиса коротко рассказала Кирш про переход на «Пуш­кинской» и про знакомство с Адой. Кирш кивнула и заду­малась.

— Ты когда уезжаешь?

— Завтра.

— Завтра мы не сможем увидеться, мне нужно эту тварь найти, которая поспешила отсюда свалить, и выяснить у нее кое-что…

— Стеллу? — Алиса удивленно заморгала.

— Долинскую.

Алиса задумалась, но рядом с ее лицом снова была склоненная шея Кирш и запах «барбариски».

Когда Кирш отпускала Алису от себя, той казалось, что она не может быть любимой этим дерзким существом, что Кирш, возможно, захочет лишь развлечься с ней, со­блазнить, даже уничтожить, но не больше. Когда Кирш снова брала ее за руку и притягивала к себе, Алисе каза­лось, что она простит этой девушке все, даже нелюбовь. Лишь бы «пройти хотя бы раз…» — Алиса вспомнила пес­ню, которую в молодости любила мама, — «…по краешку ее судьбы»…

Несколько раз они встретились глазами.

— У тебя взгляд откровенный, — сказала Кирш, улыб­нувшись, и опустила глаза.

«Нет, это не похоже на нелюбовь, просто она избало­вана вниманием, просто она знает, как лишить покоя на­верняка… А вдруг это желание любви, попытка любви?» — думала Алиса, понимая, что ей стала нужна эта надежда. Как говорил когда-то ее дедушка: «Tusis at amour non selator». То есть по-латыни: «Кашель и любовь не скро­ешь». «Оттого и глаза откровенные», — улыбнулась про себя Алиса.

— Ты над чем смеешься?— строго и слегка насторо­женно поинтересовалась Кирш,

Алиса слегка пожала плечами и улыбнулась еще шире:

— Не смеюсь улыбаюсь: настроение хорошее!

Начался блок быстрой музыки. Алиса с досадой обна­ружила, что кто-то возник между ней и Кирш: это Кот, вытанцовывая замысловатые карикатурные па, встала между Кирш и Алисой и что-то заговорила на ухо Кирш. И тут же Алиса увидела поднимающуюся на танцпол и уже изрядно выпившую Аду, но в этот момент кто-то схватил и поцеловал Алисину руку; она развернулась и увидела перед собой женщину, похожую на борца сумо: она была необъятных размеров и наверняка не могла возникнуть рядом ни с того ни с сего; от мысли, что смогла не заме­тить появления на танцполе такого внушительного суще­ства, Алиса невольно улыбнулась куда-то утаскивающей ее за запястье даме… В этот момент она встретилась глазами с Кирш: та с каменным лицом смотрела на Алису через плечо Кот и, в мгновение оцепив безвольную Алисину руку и улыбку, адресованную кому-то, отвернулась. В груди у Алисы похолодело. Она с ненавистью и недоумением смотрела на огромную женщину.

— Вы что-то хотели?— Алиса вырвала руку из широкой ладони незнакомки.

— Не скучаешь? У тебя есть подруга? — Женщина спро­сила это низким, но мягким голосом.

— Есть. — Алиса простилась с женщиной виноватым взглядом и отошла в сторону, ища глазами Кирш: рядом с Кот вместо нее уже стояла Ада.

Днджей Инга объявила о начале шоу-программы и по­просила освободить танцпол. Увидев, как девушки расхо­дятся к столикам, пристраиваются вдоль стен и рассажи­ваются на полу у края таицпола, Алиса тоже отошла и встала все к той же спасительной колонне.

Уй хотелось уйти, потому что стало неуютно, и было страшно уходить, потому что тогда не было бы возвра­та… Алисе всегда казалось, что два человека, заинтересо­ванные в диалоге, — это два человека, которые сидят на разных плотах, но держат одну веревку: пока они оба ее держат, плоты плывут рядом, но стоит хотя бы одному отпустить конец веревки, и течение разнесет их, даже если второй вцепится в свой конец обеими руками. Так бывает, что реку застилает туман, видно только ослабевшую ве­ревку, и трудно понять, бросил ли ее другой человек или просто ослабил натяжение. Страшно стать тем, кто отпус­тит веревку. Алиса понимала, что в этот самый вечер связь их только появилась, и уехать сейчас не простившись — значит бросить свой конец.

Вкрадчивая и напряженная скандинавская баллада со­всем не подходила к незамысловатому интерьеру клуба; на танцпол вышли три девушки в средневековых костю­мах, и параллельно с тем, как баллада набирала темп и жесткость, девушки теряли парики и одежду. Тут Алиса услышала за спиной, чуть выше своей головы:

—Ничего так девочки, да?

Алиса вздрогнула и, чтобы не запрыгать от радости, что Кирш снова рядом, просто кивнула головой.

— Будешь смотреть?

Алиса снова кивнула, не оборачиваясь. Секунду спус­тя заметив, что Кирш собирается отойти, не удовлетво­ренная ее формальными кивками, Алиса решила, что нуж­но обязательно произнести какие-то слова дружелюбным тоном, и поспешила спросить:

— А ты разве не будешь смотреть?

Кирш поморщилась и замотала головой:

— Мне этого добра и в жизни хватает, что я, голых девок не видела…

Девушки на танцполе уже были абсолютно раздеты и, успев вытащить к себе кого-то из зрителей, вытворяли с несчастными такие чудеса, что Алиса поспешила перевес­ти глаза на зрителей; некоторые смотрели на действо не мигая, кто-то по-прежнему не отводил взгляда от своей подруги, некоторым было откровенно скучно.

— Нравится? — Кирш спросила с интересом.

Вид у Алисы был озадаченный: стриптиз ей не правил­ся ни мужской, ни женский, но, если красивый человек де­лал что-то красиво, это зрелище отзывалось у нее прият­ным волнением где-то чуть выше груди,— в этом она и призналась Кирш. Та ненадолго задумалась и спросила:

— Где, говоришь, отзывается?.. У-ум, а у меня все про­ще, все физиологические реакции на красивых девочек там.

Кирш подмигнула Алисе, и та проводила ее взгляд, уходя­щий куда-то ниже пояса.

Заметив на Алисином лице смущение, Кирш виновато улыбнулась и, взяв ее руку в свою ладонь, стала бережно перебирать ей пальцы.

— Шучу, шучу. Отчасти.

Алиса смотрела на людей вокруг и привыкала к тому, что вокруг все было похоже на обычную жизнь, но более открыто, откровенно, надорванно, несдержанно… Оказы­вается, есть мир без мужчин, где влюбляются, любят, рев­нуют, выясняют отношения и не нуждаются в мужском внимании. Коротко стриженные, длинноволосые, совсем юные, почти пожилые… — разные собрались они здесь, как одна стая, будто нужда заставила. Если вдвоем — смот­рят на остальных, как на врагов, как на конкурентов, если в одиночку — смотрят ищуще, оценивают…

Алиса побледнела; какая-то девушка в обтягивающем вельветовом костюме и темных очках, пошатнувшись, ото­шла от бара и, в три шага оказавшись рядом с ними, по­висла на шее Кирш. Кирш попробовала осторожно отки­нуть девушку, та зашипела, потом крикнула: «Дрянь!» — и начала стучать по плечам Кирш кулаками. Та, схватив темпераментную знакомую за плечи, поволокла ее куда-то к туалету. Ада проводила их взглядом и встала из-за столика Кот, через несколько секунд она уже усаживала за него Алису, подвигая ей свой коктейль.

— Садись, поболтаем; у тебя Кирш увели, у меня Кот, как всегда, не моя…

Слово «увели» неприятно кольнуло Алису, и она решила принять безразличный вид.

— Темпераментная девушка, наверное… Бывшая зна­комая… — Алиса намекнула, что была бы не прочь узнать что-нибудь о девушке, так бесцеремонно предъявляющей свои права на Кирш.

— Стася-то? О да! — Ада потянула через трубочку кок­тейль, от которого отказалась Алиса. Странный персо­наж, ее, как и Кирш, «сделали» в двенадцать лет, и тоже мамина подружка…

— «Сделали»?

— Ну девственности лишили… Ох уж эти мамы, остав­ляют детей кому ни попадя! Представляешь, Стасю эту на неделю оставили у маминой подруги на даче, а та, когда мыла ее в ванной, стала к ней приставать, с тех пор все и пошло; тезка как мужик была и на тридцать лет старше Стаськи, вот у девки крышу и снесло. А Кирш тебе про себя не рассказывала, ну, как ее…? — Алиса отрицательно замотала головой. Ада понимающе кивнула и продолжи­ла: — Ну, ее-то, говорят, не буч «сделала», а тетка такая вся из себя. Она и сейчас с ее мамой дружит вроде; она, видишь ли, в Кирш мальчика увидела. Так это Кирш толь­ко на руку было; ей к тому времени уже женщины прави­лись, шока никакого не было. А Стася эта до сих пор в себя не придет — вены себе режет постоянно. Они с Кирш жили сто лет назад: недолго, недели две, не больше, так Стаська ей потом звонила со всех мостов, что топиться собирается, или что вешается, или что вены порезала — больная, одним словом.

Алиса машинально взяла с тарелки, стоящей перед Адой, тост с сыром и отломила кусочек, осознавая, что совершенно не хочет есть.

За столик подсела Кот, а следом, с неохотой, недоволь­но поглядывая на Аду, и Фекла.

— Кого обсуждаем? — ядовито спросила Фекла, глядя почему-то на Адин коктейль.

— Да про Стасю рассказываю.

— Обычная лохушка на посадках, чего ее обсуж­дать… — лениво откликнулась Кот, явно не расположен­ная к разговору. — Опять поперлись отношения выяснять, будет слезы свои поганые лить, бабские…

Алиса всматривалась в полумрак, в котором исчезли Кирш и Стася. Они появились, держась за руки. Алиса при­смотрелась внимательней — нет, не так. Кирш сжимала руку девушки в вельветовом костюме, а та, уже без тем­ных очков, пыталась рукавом свободной руки вытереть мокрое лицо. Кирш остановилась у того поворота стены, где коридор, ведущий от туалета, переходил в зал, и при­жала свою подконвойную к стене — Стася послушно при­слонилась спиной к черной поверхности. Как показалось Алисе, Кирш пригрозила; Стася недовольно посмотрела в сторону их столика.

— Ау! А вы с Кирш-то давно знакомы? — Кот подви­нула Алисе карту вин.

Алиса, заметив подходящего официанта, стала рассе­янно пробегать глазами столбики: «Вина», «Слабоалко­гольные коктейли», «Коньяк»…

— У вас есть вкусные коктейли, не из жестяных ба­нок? — Алиса чувствовала неловкость от того, что не ус­пела ответить Кот, и умоляюще смотрела на официанта.

— Попробуйте «Кир»,

— «Кирш»? Да, конечно.

Алиса покраснела, а Кот усмехнулась.

Ада кивнула официанту, показав два пальца, потом наклонилась к Алисе:

— Кирш — это самогон такой, а «Кир» — красное винцо со специями, но тоже вроде вишней отдает, вкусно.

— И водки две по сто! — крикнула вслед уходящему официанту Фекла.

— Три водки! — поправила Кот, увидев, как Кирш кулаками отталкивается от стены, у которой как приклеен­ная стоит Стася.

Кирш подошла и как ни в чем не бывало села на свободный стул рядом с Алисой. И, сразу же отмахнувшись от вопросов Ады, начала расспрашивать Алису про Питер и про ее работу. Алиса отвечала с удовольствием, в какой-то момент даже забыв, что ее слушает кто-то кроме Кирш, но та редко поднимала глаза, смотрела, как показалось Али­се, сквозь нее и, наконец, начала ломать зубочистки, сто­ящие в стаканчике посреди стола: она явно была не в духе. Алиса вдруг вспомнила, что среди присутствующих нет друзей Кирш, и, воспользовавшись тем, что Фекла и Кот начали выяснять что-то на повышенных тонах, спросила:

— А кто те двое — твои друзья?

— А что?

Алиса опустила глаза:

— Просто интересно…

— Я не собираюсь удовлетворять чье-то праздное любопытство. — Кирш сказала это серьезно, и Алисе стало не по себе. Она извинилась, чувствуя напряжение в верх­ней губе — главный признак волнения, делающий невоз­можным даже легкую вежливую улыбку. Кирш вниматель­но всмотрелась в лицо Алисы:

— Ну ты что?! Не сердись. Обычные друзья: Рэй — от­чаянный человек, не простой, прямой; здесь часто бывает, а сейчас в больнице нервную систему поправляет, Ли Лит совсем другая, себе на уме, но хороший человечек, а это главное. А что она стерва — так это комплимент для женщины, свидетельствующий о наличии ума.

Алисе хотелось спросить что-то подробнее о том, как это — дружить с Кирш, но она не знала, как сформулировать вопрос; к тому же за столом уже было затишье.

Ада влюбленными захмелевшими глазами смотрела на всех присутствующих и то и дело бросала реплики, пови­сающие в воздухе. Фекла вжала красную голову в плечи и, как только у столика появился молодой человек с подно­сом, схватила и махом осушила свою рюмку. Кот чокну­лась с Кирш, а та, дождавшись, когда Алиса возьмет свой коктейль, коснулась ее бокала осторожным «дзииь»…

Едва Алиса поднесла к губам бокал с темно-вишневым снадобьем, как через волну рэйва возле танцпола разда­лись крик и звон разбитого стекла: в толпе мелькнул вель­ветовый костюм, несколько человек шарахнулись в сто­рону, кто-то позвал охранника… Кто-то схватил Стасю за руку, пытаясь удержать, но тут же отпустил; в другой руке она сжимала за горлышко отбитую бутылку.

— Ни фига себе — «розочка»! Совсем у дуры кукушку унесло… — Кот равнодушно отвернулась, словно освире­певшее существо в трех метрах от их столика не могло пред­ставлять опасности и для нее.

Алиса съежилась. Стася замерла, глядя на нее и гневно шевеля губами. Потом она выкрикнула: «Сука!» — и за­махнулась.

И тут же Кирш вскочила, отбросив в сторону завибри­ровавший мобильный, через секунду оказалась рядом со Стасей и, заломив ей руку, попыталась отобрать у нее ос­таток бутылки. Стася было разжала пальцы, но тут же рез­ко полоснула по «розочке» запястьем левой руки — так что подбежавший охранник увидел Кирш с отколотой бу­тылкой в кулаке и Стасю с окровавленной рукой. Алиса привстала, продолжая удерживать ладонью ездящий по столу телефон Кирш. Музыку остановили, девушки, об­ступившие Кирш и Стасю, кричали на охранника и, вце­пившись в вельветовый костюм несколькими парами рук, пытались остановить безумную «мельницу».

Уже успокоившийся телефон Кирш завибрировал снова Ада вытянула его из-под руки Алисы, не отводящей глаз от происходящего возле ринга, и нараспев произ­несла:

— Вас слушают, кто это?

Алиса, будто опомнившись, удивленно посмотрела на Аду.

— Кнрш сейчас занята, а что ей передать? — Ада, по­зевывая, прислушивалась к трубке, —Хорошо, Денис, за­помню: чтобы позвонила Денису и что вместе поедете к Максиму.

В сочетании с именем «Кирш» мужские имена прозву­чали для Алисы так же странно, как названия инопланет­ных городов.

Есть люди, живущие в одной колее, спокойные, уве­ренные, неподвластные чужому влиянию и твердо знаю­щие те границы, которые нельзя переступать. Есть хаме­леоны, безболезненно меняющие свой цвет. И бываю и люди, похожие на воду, легко заполняющую разные формы. И как у воды, безусловно, есть своя суть, не мешающая ей пропускать изображения дна и отражать все, что есть над ней, так и Алисе казалось, что внутри нее есть что-то, непохожее на весь мир, но способное впитать и понять как правду изгоя, так и то, что порождают самые великие и почитаемые умы на этом свете. «Небывалая спо­собность к ассимиляции!»— говорил об этой ее особен­ности Андрей, наблюдая за тем, как Алиса адаптировалась к иным наречиям, говорам, укладам, взглядам на мир. Стоило Алисе месяц пожить на Волге, как она незаметно для себя стала говорить на «о».

И вот теперь, когда она лишь пару часов пробыла в мире, еще недавно просто не существовавшем для нее, Алису уже перестали шокировать страстно целующиеся женщины и начало удивлять существование мужчин. «Де­нис» и «Максим»… Алиса задумалась, каким образом мо­гут быть связаны с Кирш эти люди и могут ли они ей быть также близки, как… Алисе захотелось думать: «…как она».

Отложив телефон в сторону, Ада прищурила глаза, раз­глядывая, как Кот, а следом за ней и Фекла суетятся возле охранника.

— Как Винни Пух с Пятачком, только специфические такие — из фильма ужасов! — сдавленно хохотнула Ада.

Одной рукой охранник держал Кирш, другой удержи­вал Стасю и с неохотой прислушивался к очевидцам, потом стал что-то говорить, обращаясь к Кирш; она слушала его не глядя и по-прежнему удерживая вырывающуюся Стасю.

— Так и будешь стоять? Садись, она сейчас придет. Раз­берутся — куда денутся… — Ада лениво потягивала через трубочку уже далеко не первый за вечер коктейль.

Алиса села.

— А здесь часто такое бывает? — Алисе показалось, что произошедшее не особенно шокировало старожилов клуба.

— Не то чтобы прямо такое, но разборки постоянно, особенно под утро, когда все уже разогретые.

— Я думала, девушки спокойнее… в смысле, в женском клубе.

— Да что ты! — Ада отмахнулась. — У женщин и раз­борки более жестокие, и ревность и все такое. Вот у геев спокойнее, даже на микс-вечерииках видно: мальчики ти­хонько так, по углам, а наши как с цепи сорвались, будто находятся под постоянным напряжением; вроде со сторо­ны спокойные, а пальцем тронешь — и не знаешь, чего ожидать.

— А почему под напряжением? Здесь же все среди сво­их, многие с любимой девушкой — вообще должны быть спокойными… — Алиса запнулась и добавила; — Кажет­ся. — Она сделала глоток коктейля и пожала плечами. — Еще не понимаю, зачем сюда пары ходят. Вот нашли они друг друга, ну и сидели бы наедине дома, зачем им в на­род-то идти, пусть даже к единомышленникам?..

— Я тебя умоляю! Такие, как тут, пары, такие отноше­ния, называются: «Прилегли». Еще несколько раз при­дешь — увидишь, как эти так называемые пары переме­шиваются!.. У кого серьезно — те сюда редко заглядыва­ют и ненадолго: если вдруг потанцевать приспичило или если негде больше встречаться. А так… — Ада снова мах­нула рукой.

Слушая Аду, Алиса на несколько секунд отвернулась от Кирш, а когда посмотрела в ту сторону вновь, толпа уже рассеивалась, снова включили музыку, и ни Кирш, ни Стаси видно не было. Алиса с отчаянием оглянулась: «Вот она…» Кирш что-то объясняла охраннику, и, пока тот во­лочил Стасю к выходу, Кирш быстро подошла к Алисе:

— Мне нужно ее отвезти.

Алиса смотрела на Кирш с ужасом.

— Иначе эта безумная в таком состоянии окажется на улице и черт знает что может произойти. — Кирш сжала Алисину руку. — Я тебя не смогу проводить завтра на по­езд. Встретимся потом.

— Когда? — Голос у Алисы задрожал.

— Когда-нибудь.

Кирш отошла теми же пружинящими шагами и, заб­рав у охранника извергающую ругательства Стасю, исчез­ла в прямоугольнике света; еще некоторое время охран­ник не мог закрыть дверь в зал из-за того, что нога в вель­ветовой брючине упиралась в косяк.

Алиса несколько секунд смотрела им вслед и, чтобы Ада не заметила, что она готова заплакать, замахала на себя ладонью.

— Накурено — ужас, аж глаза режет!

— Ты не торопишься? — Ада с неприязнью смотрела на то, как Алиса достает из сумочки телефон.

— Надо Андрею позвонить, он уже несколько раз мне звонил, оказывается.

К радости Ады, уже давно потерявшей из вида Кот, Алиса после звонка решила остаться в клубе до закрытия. Ада крикнула официанту, чтобы он повторил коктейли.

— Кирш уехала, Кот куда-то свалила, давай выпьем за то, чтобы все было хорошо!

Алиса пила редко, а если ей случалось выпивать чуть больше, чем одна общепринятая порция, ее начинало ин­тересовать все, сейчас — все, хоть каким-то образом свя­занное с Кирш; в «Перчатке» даже стены знали Кирш, а значит, можно было говорить и о стенах… Глядя на ринг-­танцпол, где снова царил медленный танец, Алиса вспо­минала запах «барбариски»…

— А вон те две, так эти — в интернациональном лаге­ре. — Ада уже давно что-то рассказывала Алисе.

— Что «в интернациональном лагере»? — Алиса спро­сила это таким неожиданно бодрым голосом, каким пы­таются спасти ситуацию люди, которые на несколько се­кунд задремали и не хотят, чтобы окружающие узнали про их маленький секрет. Алиса смотрела на Аду сквозь полу­прозрачное изображение, которое так охотно воспроиз­водило ее сознание: тонкая шея, большие откровенные глаза, маленький хвостик темных волос на загривке… О чем бы ни говорила Ада через эту картину, Алиса слуша­ла ее почти с благодарностью: с этой смуглой разговорчи­вой девушкой всегда можно было заговорить о Кирш.

— Та, что беленькая, — ее болгарка сняла, пионерка, им по тринадцать лет было, а другая — с американкой какой-то еще в школе переписывалась-переписывалась, а потом пишет: «Целую твою фотографию на ночь», ну а когда приехала в Москву, вместо фотографии уже ее саму… Жертвы интернациональной пионерской дружбы! О, кста­ти о пионерии…

Мимо их столика прошла полная коротко стриженная женщина в джинсовом костюме, на вид ей было около со­рока.

— Здравствуй, Марусь!

— Здорово, коль не шутишь!

Маруся погладила Аду по голове, улыбнулась Алисе и неторопливо переместилась в сторону бара. Ада доверительно потянулась к Алисе:

— Маруся — всю жизнь в комсомоле, секретарем ко­митета комсомола была, слеты какие-то пионерско-комсомольские устраивала, жила с девочкой-комсоргом, кстати!

— Как это? — Алиса смотрела на дно бокала.

— Элементарно! Дружили с девочкой — комсоргом класса, потом стали спать, прожили вместе до конца шко­лы и дальше лет пять, а потом та замуж вышла, а Маруся с тех пор бобылем живет и направо-налево кричит, что любви никакой нет, и женщин нет, и мужчин…

— Как это?

— А вот так: наступила эпоха сильных женщин и слабых мужчин, то есть мужественных женщин и женственных мужчин. Короче, эпоха-унисекс!

— А вы с ней хороню знакомы?

— Еще бы! Это она раньше комсомольские слеты уст­раивала, а теперь — «тематические», на сорок втором ки­лометре. А еще на лесби-вечеринках в клубах такие вот, вроде Маруси, беседы всякие проводят… Старше Маруси здесь только Настена.

Допив бокал, Алиса почувствовала, что пьяна. И это было то опьянение, которое наступает у человека, и на трезвую голову совершающего безрассудные поступки: разум был ясен, но освобожден от прежних шор, и хоте­лось кому-то объяснить себя — скорей всего, себе самой.

— Я ничуть не жалею, что пришла сюда, и я пришла из-за Кирш.

Нисколько не удивившись, Ада кивнула:

— Ты же натуралка? Ну, в смысле, теперь понимаешь, что чистых натуралов нет: у всех есть шанс сместиться… — Ада назидательно постучала пальцами по краю стола. — Только помни, что женщина так может голову закру­жить — о-го-го!.. У тебя ж вроде жених есть, зачем тебе это нужно?.. Можно в такую чащу забрести, что и обрат­ной дороги не найдешь!

— А мне она и не нужна, обратная дорога, — Алиса почувствовала озноб.

Чем ближе было утро, тем нестерпимей становилась мысль, что в конце того же дня ей предстоит уезжать и, сидя в купе, смотреть в глаза человеку, который уже обма­нут ею.

И куда более важным, чем правда и неправда, для Али­сы было то, что Кирш смогла уйти, не договорившись с ней о встрече, что Кирш принадлежит так многим людям, не желающим ее потерять, наконец, что Кирш в опаснос­ти, что, судя по словам Ады, ее подозревают в убийстве и даже разыскивают. Алиса уезжает из города, где над Кирш сгущаются тучи; возможно, когда Алиса вернется сюда снова, она не сможет ее найти…

— Ты что, плачешь?!

— Накурено…

Дверь в зал открылась, и в ее проеме появился длин­ный силуэт… Не Кирш. Алиса коснулась пальцем лба, пытаясь вспомнить все по порядку; кафе, Стелла, они с Андреем, появление Кирш, ключи! Ну, конечно, Кирш собиралась остановиться у Стеллы на даче, а дорогу туда вспомнить нетрудно! А если ее там не будет?..

Ада что-то рассказывала из жизни очередной пары, мелькнувшей перед ними, Алиса слушала, не понимая слов, но заметно повеселев. Когда возникла пауза, она поспе­шила спросить:

— А ночью за город можно только на такси, электрич­ки не ходят?

Ада смотрела непонимающе, Алиса заговорщически улыбнулась.

— Ты же наверняка знаешь Рэй и Лолиту, расскажи мне про них.

— Не Лолиту, а Ли Лит, никчемное созданье…

Устами Ады можно было расписывать портреты мон­стров в мистических триллерах. Услышав про Рэй — «бес­полого извращенца (или извращенку?), лежащего сейчас в психушке и чуждою всего человеческого, особенно в от­ношениях с женщинами», Алиса поняла, что этот человек, Рэй, наверняка чем-то неприятен Кот и как следствие — Аде. История бисексуалки Ли Лит явила ей образ, мало подходящий под образ друга, тем более друга Кирш. «Да какая она, к черту, бисексуалка! — воскликнула Ада скеп­тически, — У нее вообще нет сексуальной ориентации, у нее только одна ориентация — на деньги!» Еще сутки на­зад короткая биография Ли Лит показалась бы Алисе бо­лее чем странной, нереальной, теперь она спокойно, с по­ниманием слушала, как когда-то Ли Лит ушла от мужа на содержание к богатой взрослой женщине, а ныне живет с богатым мужчиной из мира шоу-бизнеса, параллельно крутя роман с какой-то звездой женского пола. «Почему нет?» — думала Алиса и с восторгом первооткрывателя осознавала, что проблемы людей, их пороки и муки го­раздо шире тех рамок, в которые легко может вместиться обычное представление о счастье.

Алисе было жаль никого не любящую Ли Лит, жаль непонятную Рэй, жаль сильную Кирш и слабую себя, а еще красноголовую Феклу, и Кот, не любимую Кирш, и Аду, почти полюбившую свое одиночество.

Разглядывая попеременно то свой маникюр, то танцу­ющих в синеватом от дыма воздухе девушек, Ада ни с того ни с сего сказала:

— А Стаська, говорят, ништяк в постели.

Алиса переспросила и, услышав эти слова снова, с не­приятной ясностью осознала, что электрички пойдут толь­ко утром, что Кирш наверняка не стала среди ночи ловить машину и что безумная Стася успокоится только в ее объя­тиях.

— Жаль, если они переспят… — Алиса удивилась, ус­лышав эту фразу из собственных уст, и обреченно подня­ла глаза на собеседницу.

Ада сочувствующе заморгала глазами, погладила Али­су по руке и почти закричала:

— Представляешь, я тоже ревнивая, хот я вообще-то мне плевать, что Кот с Феклой спит и еще с кем-то. Она их не любит!

Ада придвинулась ближе, обвела рукой зал и загово­рила шепотом:

— Здесь нельзя так откровенно смотреть, как ты смот­рела на Кирш; все завистливые. Здесь можно быть распу­щенной, но нельзя открытой! — Ада ткнула указательным пальцем в сторону Алисы. — Ты ведь ее любишь, так не вздумай о своей любви говорить даже ей, прежде всего — ей; ничто так не пугает людей, как чужая искренность!

— Всех людей?! — Алиса удивленно приподняла брови,

— Всех, а этих, — Ада снова обвела рукой зал, — осо­бенно!

Музыка исчезла, и в ушах образовалась неприятная, ватная пустота. Но Алиса поняла, что уже с трудом справ­ляется со сном, лишь когда диджей Инга объявила, что вечеринка закончилась, и простилась с девушками до сле­дующей недели.

Девушки покидали зал не сразу, кто-то продолжал танцевать без музыки, а иные были настолько поглощены выяснением отношений, что не могли вернуться к суровой утренней реальности без помощи охранника.

Алиса на прощание оглядела пустеющий зал, будто шла в нем призрак танцующей Кирш, и вслед за Адой шагнула из полумрака зала в освещенное фойе.

Лестница, ведущая вниз, показалась Алисе слишком крутой, мучила жажда, и непослушно закрывались глаза. Одевшись, она мельком взглянула в зеркало, заправила за ухо выбившуюся из косы прядь и вышла на улицу.

Морозный воздух не всегда приятно освежает: ранним, еще темным зимним утром он пронизывает насквозь и то­ропит человека, медлящего с выбором. Взъерошенные, втя­гивая головы в воротники, девушки с неохотой расходи­лись от дверей клуба; домой спешили лишь те, кто был с кем-то за руку, и те, кто, судя по угрюмой, но спокойной походке, привык уходить в одиночку. Алиса стояла напро­тив Ады и раздумывала, стоит ли ей ехать на Стеллину дачу прямо сейчас. Алиса вдруг нащупала в кармане клю­чи от номера — стало неловко оттого, что Андрей ждет ее в гостинице, уже давно порываясь забрать из клуба; коса растрепана, тушь осыпалась…

Ада натянула перчатки и вздохнула;

— Пошли к метро?

Из-за угла большого кирпичного дома им навстречу повернул человек в шляпе, надвинутой на лоб, и с подня­тым воротником, закрывающим лицо; мужчина смотрел только на шаг впереди себя, не поднимая головы… На небе не было звезд, и Алиса, вспомнив Капины слова, подума­ла, что этому человеку и ни к чему вертеть головой, и хо­лодным утром есть проблемы, куда более важные, чем звез­ды, и вся психология становится никчемной наукой, если человеку просто холодно и хочется спать. «Но все-таки что-то в этом обране есть», — подумала Алиса и оглянулась на прохожего.

— Ада, послушай, все эти люди в клубе, вообще «тема­тическая» тусовка — они видят что-то кроме своих инте­ресов, кроме этого общения между собой?

— «Они»?— Ада усмехнулась и, обойдя замерзшую лужу, притормозила. — Ты про что?

Алиса слегка потянула Аду за рукав, чтобы та не оста­навливалась.

— Про звезды, например.

Ада засмеялась и взяла Алису под руку, с трудом ба­лансируя по покрытой наледью дорожке.

— Вы, девушка, не из Питера приехали, а с Луны сва­лились! Ты что, дома совсем с «темой» не общалась?!

Задев Алису, мимо торопливо прошли две девушки: одна, более хрупкая, пыталась идти в ногу с подругой и, как показалось Алисе, оправдывалась, вторая — полная и головы на две выше — шла размашистой походкой чуть впереди, сунув руки в карманы куртки. Когда маленькая обогнала большую и, схватив ее за руку, попыталась заг­лянуть в глаза, ты дала ей оплеуху и крикнула:

— Да не трещи ты, тварь, иди дальше с кем хочешь обжимайся!

Большая брезгливо отмахнулась от новой попытки подруги ухватить ее за рукав и, перепрыгнув через ограду, зашагала в другую сторону. Маленькая метнулась было за ней, но зарыдала и уселась на ограду.

Алиса сочувствующе покачала головой, а Ада ликую­ще зашептала:

— О, типичное лесбийское утро. И вечер такой же, и день. Какие тут звезды?! На них пускай другие смотрят, кому в жизни адреналина не хватает!

+1

7

— Звезды — это же фигурально, имеются в виду про­сто другие интересы…

Они уже подходили к метро, и Ада начала копаться в сумочке в поисках проездного.

— Знаешь, Алис, нет в женской любви никаких других интересов, кроме любви! — Помолчав, Ада добавила: — в лесбийской любви примирение — только в постели, ос­тальное — война! А «там, где стреляют пушки, музы мол­чат!»

Ада многозначительно цокнула и остановилась; в све­те фонаря Алиса увидела, что у ее спутницы совершенно красные глаза, и подумала, что у нее самой, должно быть, такие же.

— Алисочка, телефон у тебя есть, так что звони. Ты в гостиницу?

Она решила — да, в гостиницу.

8

— Заткнись!

— Ого! Какой у нас темперамент! — успела прогово­рить сквозь сбившееся дыхание Ли Лит, лежавшая на по­стели, раскинув руки,

— Молчи! — уже с ласковым напором прошипел дру­гой голос.

Ли Лит смотрела на нависающую над ней кучерявую голову, на энергично двигающийся силуэт — хрупкий, но сильный — и пыталась понять, почему природа наделила ее привлекательностью, манкостью, желанием, но лиши­ла возможности получать безоглядное, задыхающееся удо­вольствие в постели. Сначала казалось — дело в мужчи­на хрен. Но и женщины оказались бессильными разбудить в Ли Лит настоящую страсть. Она оставалась сторонним наблюдателем, и ее единственным удовольствием было видеть, что другие могут приходить в экстаз от ее тела, голоса, прикосновений…

— Я тебя ненавижу! Я же просила!..

— Что случилось? — Ли Лит была почти растеряна.

—Ты можешь не смотреть на меня, когда я так делаю! — закричала ее подруга и обессилеппо рухнула рядом.

Ли Лит вздохнула. Она привыкла к капризам: женщи­ны не изменяют этой привычке, какие бы обличья они ни принимали. Рядом с ней редко оказывались мужеподобные женщины —Ли Лит любила сильных женщин в хрупком обличье — редкий сорт активных лесбиянок в России. Кирш всегда посмеивалась над поисками Ли Лит и как-то в шутку предложила:

— Ли, почему бы тебе самой не попробовать? Возмож­но, тебе скучно в пассиве!

Ли Лит даже не нашлась что возразить и только изумленно посмотрела на старую знакомую.

— Нет, правда, ты слишком стерва для такой трога­тельной роли — быть девочкой в постели! — настаивала Кирш, все так же посмеиваясь.

Наблюдая сейчас за стараниями своей кучерявой пассии, Ли Лит подумывала, что, возможно, Кирш была не­далеко от истины: ей хотелось сыграть на чужом теле, как на инструменте, и сделать так, чтобы подруга сначала за­катила глаза от удовольствия, а после прильнула к ее пле­чу с благодарностью и восторгом. Но сейчас она лишь сочувственно вздохнула и погладила мягкие волосы тяже­ло дышащей рядом девушки.

Ли Лит села, скинув одеяло, и уставилась на плакат, висящий на стене возле старинного трельяжа — с него ус­тремляло почти роковой взгляд красивое лицо в пепель­ных локонах. Ли Лит улыбнулась и обратилась к беспоря­дочно разбросанным рядом на подушке белым кудряшкам:

— Солнце, ну откуда у тебя это мещанское пристрас­тие к шелковому постельному белью?! Это же отвратитель­но скользко…

К Ли Лит повернулось лицо с закрытыми глазами и хрипло ответило:

— Лучше скажи, загадочная моя, почему тобой мили­ция интересуется!

— Не совсем мной. А человек, которым интересуют­ся, — мой друг и такого внимания со стороны погон, по­верь мне, не заслуживает!

На лице открылись глаза. Новая подруга Ли Лит мень­ше всего хотела неприятностей, способных омрачить ее на­чинающуюся карьеру.

— Друг? Что же ты не знаешь, где твой друг находится?!

Ли Лит рухнула в подушки.

— Потому что Кирш защищает меня от лишней ин­формации: меньше знаешь — лучше спишь!

Насупившись, Ли Лит потянулась к телефону и попро­бовала набрать номер Кирш: никто не отвечал.

Другим человеком, разочарованно отложившим в сто­рону телефон, был Денис. Дочка обвила его шею и чмок­нула в щеку:

— Пап, а почему мы не едем в зоопарк? Ты же обещал!

— Сейчас, Кирочка, мне нужно найти одною чело­века.

— Кирш? — Девочка с любопытством заглянула отцу в глаза.

— Кто это тебе сказал?

— Мама по телефону рассказывала! Говорила, у всех свой «приветик»: кто футболом увлекается, кто чем, а ты — какой-то Кирш!

Денис рассмеялся, коснувшись отрастающих от мно­годневного пренебрежения бритвой усов — как обычно смахивают докучливую пивную пену.

— Ну беги, беги!

Когда Кира выбежала, он нахмурился; жена явно вы­давала детям лишнюю информацию. Как-то сын заговор­щически присел рядом и поинтересовался:

— А правда, что активные лесбиянки мужчин трахают?

— А ты почему меня спрашиваешь? — не понял тогда Денис.

Сын хитро улыбнулся.

— Ну как же! Мама сказала, что ты с такой забавля­ешься.

После этого короткого диалога Денис молча отодви­нул пария в сторону и, войдя в комнату к жене, одним ма­хом скинул с туалетного столика все ее хитрые пузырьки и коробочки.

— Не смей про меня детям чушь говорить!

Ольга подняла глаза и снова опустила их обиженно, продолжая пилить ногти:

— О боже! Любить лесбиянку можно, а, значит, рассказывать об этом — чушь?!

— Детям мозги не мусори своими догонами!

Он захлопнул дверь и не возвращался домой три дня, запив на даче горькую.

…Вот она встает и потягивается, взъерошив после свою причудливую короткую стрижку… Она потягивается стоя или еще в постели?.. Вот она целует его в небритую щеку и идет готовить завтрак. Она приготовит завтрак или по­требует, чтобы кофе в постель принес он?.. Вот она прихо­дит на родительское собрание к Кире, и, когда учительни­ца с ехидством, как это всегда происходит, начинает жа­ловаться на плохое поведение его дочки, она… Что делает Кирш? Скорее всего, показывает свой коронный «Блин!»…

Иногда Денис задумывался, хотел бы он видеть Кирш своей женой… Ему нравилось заботиться о ней и ее сыне, откладывать им деньги, привозить продукты; нравилось вытаскивать Кирш из драк, не получая благодарности, нравилось, когда она вырывалась, гневно хмуря брови, стоило ему попытаться прикоснуться к ней чуть нежнее, чем то позволяет дружба… Он видел в ней женщину, но именно ту, которая и к тридцати годам все еще похожа на мальчишку и уже знает что-то такое, что не позволит ей до конца вернуться к себе — женщине, даже если бы она того захотела. Денису нравился в Кирш неженский ин­стинкт завоевателя и совершенно девический, непорочный испуг в глазах, если она видела чье-то страдание.

Бывшие коллеги понимающе кивали, замечая то при­дыхание, с каким он разговаривал с Кирш. Почему? Де­нис и сам не мог понять, возможно, только психиатрии под силу разобраться, отчего многие менты так любят садо-мазо, почему сильные и грубые мужчины часто с умо­ляющими взглядами ползают в ногах — если не у юношей, то у женщин, похожих на них. Среди агентов, информиру­ющих милицию, было много лесбиянок, и Денис не раз видел, как его сослуживцы используют агентурную есть «не по назначению». За нехитрую плату — героин, легко доступный высоким чинам, можно было воплощать в жизнь свои самые смелые сексуальные фантазии. Если бы Денис не знал, что в этой грязи бывают другие менты, не знал, что это может коснуться Кирш, он не бросил бы служ­бу так рано. Но все равно ушел бы из-за нее — не из-за Кирш, из-за грязи.

Тогда Кирш уже была не на системе и употребляла ге­роин, только если его «по доброте душевной» заносили знакомые, а она противостоять искушению была не в си­лах. Денис спрашивал: «Бывают наркоманы, которых вы­лечивают раз и навсегда?» Кирш ухмылялась; «Бывших наркоманов не бывает: старик опиум умеет ждать!.. Главное — помнить, что ты наркоман, не строить иллюзий и сопротивляться». У Кирш было желание для сопротивле­ния: там, где не помогли никакие клиники, вытащило имен­но оно. Весь вопрос в том, есть ли человек сам у себя или уже простился со своим «я», со своими честолюбивыми амбициями и с тем, что стоит выше желаний и потребнос­тей, — с мечтами. Кирш не прощалась, а потому была не из тех наркоманов, которые готовы за дозу предать кого угодно, включая себя. Сделать ее агентом районным опе­рам не удалось, добиться чего-то иного — тоже. Они не настаивали, а Денис об этих историях даже не знал, не знал до того момента, как в дверь Кирш не постучал его непос­редственный начальник, точнее, до того вечера, когда он не услышал по телефону затянуто-обреченный голос Кирш и не увидел спустя полчаса ее разбитую губу.

…Тогда полковник Мишин был слегка навеселе и, ког­да Кирш открыла ему дверь, вошел в незнакомую кварти­ру, как к себе домой, и игриво оглядел хозяйку с ног до головы.

— И что ж, совсем без мужиков?! Видел я в сейфе твои фото ню — у шалавы какой-то изъяли. Хорошенькая…

Кирш надвинула на лоб бейсболку, в которой расхажи­вала по дому в дурном настроении, и сунула руки в карманы:

— Тебе какой хрен; хорошенькая или плохенькая? Ты чего пришел куда не звали?

Мишин рассмеялся;

— Ты бы повежливей, девочка, с полковником МВД!

— Да хоть с генералом! Чего надо?! — Кирш начинала свирепеть, уже узнавая это слащавое выражение лица.

Пройдя в комнату в ботинках, полковник чинно развалился в кресле и протянул Кирш полиэтиленовый пакетик.

— Что это еще?

Кирш смотрела поверх плеча милиционера в окно, ожи­дая, что сейчас туда заглянет ослепительное солнце и ра­створит в своих лучах эту протянутую руку или — того лучше — ворвется ветер и унесет этого человека, неприят­но поскрипывающего кожаным пальто.

— Мне ничего за это не нужно. — Мишин поерзал в кресле. — У нас этого добра достаточно, конфискуем ки­лограммами!

В окне ничего не изменилось, а полковник, все еще по­игрывающий пакетиком с героином, спохватился, полез в карман и достал оттуда шприц.

— У вас же, у наркоманов, примета: баян заранее не покупать, верно? Так у тебя его, стало быть, нет, вот я по­думал…

— Заботливый, черт! — Кирш по-прежнему смотрела в окно.

— Говорю, ж тебе, глупая, даром!.. У тебя же есть аль­бомы с девочками, которых ты трахаешь. Покажи, девоч­ка, что тебе стоит!— Мишин умоляюще смотрел на Кирш, протягивая ей свои «дары».

Кирш медленно перевела взгляд на милиционера и тихо, с нажимом произнесла:

— А жеваной морковкой тебе в рот не плюнуть?!

Мишин, чуть наклонив голову, смотрел с прежней мольбой в глазах. Кирш села напротив на кровать и заки­нула ногу на ногу.

— Забирай свое говно и чеши отсюда!

— Зря, моя хорошая, суд же как раз намечается — над известным тебе персонажем; можно тебя свидетелем привлечь, а можно не привлечь… — Мишин приподнял одну бровь, отчего взгляд у него получился совершенно пьяным.

Кирш несколько секунд сидела молча, разглядывая подполковника, и, окончательно утвердившись в мысли, что ничего безобразнее этого лица она не видела, мрач­но показала подбородком в сторону тумбочки. Мишин, привскочив в кресле, потянулся к тумбочке, бережно по­ложил рядом с фотографией Максимки шприц и героин.

Кирш не оказалась сильней самой себя, полковник же считал, что на лесбиянок и наркоманов благородство не распространяется. Поэтому он стал расстегивать ремень на своих штанах. Она отталкивала Мишина ногами, он целовал их и умолял раздеться, она пыталась выгнать его, он завалил ее на кровать.

— Трахни меня, киса, ты же активная лесбиянка, что тебе стоит?!

Кирш оттолкнула толстого полковника ногами и вско­чила. Он ударил ее кулаком по лицу, сильно, так, что с губы по подбородку побежала струйка крови…

Полковник ушел злым, а вскоре позвонил Денис. О том, что Мишин собирался к Кирш, ему известно не было, но когда он приехал и увидел ее — с разбитой губой, с узки­ми зрачками, не реагирующими на свет, он сразу спросил:

— Кто? Наши?

Вскоре Денис ушел из органов,

Не лесбиянкой, не наркоманкой — Кирш была для него кем-то совсем другим: женщиной, но не обычной, а жен­щиной-амазонкой, нежной и сильной. Денис не мог уни­зить Кирш и сам сгорел бы от стыда, увидь она его униже­ние, он не мог обсуждать Кирш в банной компании, но и жить с ней рядом он тоже не смог бы. А она никогда не давала ему даже надежды.

Женщины-амазонки не созданы для семьи, они не на­лаживают быт ради быта и рушат стены, едва заподозрят в них холод…

Денис любил Кирш-мечту и боялся Кирш-женщину. И ему по-прежнему нравилось приходить в свой дом, где висели малиновые занавески с рюшечками, нравилось есть жирные пироги, испеченные Ольгой, и думать о Кирш.

И он рассмеялся, когда услышал, что Ольга сравнива­ет его Кирш с футболом — надо же, приравнять Кирш к хобби! Да если бы это «хобби» все-таки ответило ему вза­имностью, пожалуй, он был бы готов изменить свои пред­ставления о том, каким должен быть дом. И сейчас вместо работы он не первые сутки воскрешал свои старые связи и выяснял подробности расследования странной смерти незнакомой ему девушки Лизы.

Уже по дороге в зоопарк Денис снова набрал номер Кирш.

Накануне, доехав на попутках, Кирш уже под утро доб­ралась до дачи и рухнула спать, не раздеваясь, бросив воз­ле дивана телефон и недопитую банку пива.

Не бывает людей, не проживающих свою судьбу: толь­ко самоубийцы пытаются отказаться от пути, и один Господь знает, во сколько раз усложняется их задача. Осталь­ные — идут они, бегут или лежат, скованные параличом, — вершат свою судьбу, живут, делают выбор и с каждым вздо­хом приближаются… кто-то думает — к Страшному суду, кто-то — к новой жизни. Кирш была из тех, кто считал, что все живущие двигаются к одному — к могиле. Ей казалось, что люди работают на унитаз, что скучная работ а от звонка до звонка превращает их в зомби, у которых уже не остается ни времени, ни сил, ни желания на самих себя, на чувства, на жизнь. Ни времени, ни сил, ни желаний… И как у человека, не принявшею правила, а потому трудно переносящего жизнь, у Кирш была своя вера: она верила, что душа обретает вечную жизнь, лишь встретив и приняв в себя любовь, а потому Кирш боялась не смерти, а жиз­ни, лишенной любви.

Не раз ей казалось, что это сбывается, что происхо­дящее с ней похоже на любовь, на то, чего она ждала, но оно, это исполнение мечты, вновь и вновь ускользало от нее… Она скрывалась по чужим углам… нет, причина была не в другом человеке, причина в ней самой: там, за преде­лами самой Кирш, существовала другая жизнь, и звать человека оттуда, из его устроенности, в царящую в ее душе смуту было бы жестоко. И вот — Алиса. «Только не звать… — думала Кирш, — только если она захочет сама».

Если человек не знает, куда вести свою судьбу, она по­ведет его сама… С этими мыслями Кирш заснула, впервые признавшись себе, что она не хочет быть «хозяйкой об­стоятельств».

Когда телефон зазвонил снова, Кирш поняла, что это не сон, что за окнами — день, а перед ней коробка с шахматами…

Волосы пахли табаком, и было приятно смывать этот запах под струей теплой воды. Выйдя из душа, Алиса за­вернулась в махровый халат и через пять минут уже спала младенческим сном. Когда она вновь открыла глаза, за окнами снова было хмуро, а Андрей застегивал молнию дорожной сумки.

— Проснулась? Вставай, малыш, пора на вокзал.

Алиса вскочила на кровати и разочарованно посмот­рела в окно: к ней с победно-сумеречной улыбкой возвра­щалась реальность.

Давным-давно на выпускном вечере один мальчик при­знался ей в любви, и они договорились вместе со всем клас­сом утром, сразу после выпускного, поехать купаться. Нуж­но было только зайти домой за купальником, но Алиса, решив подремать минут пятнадцать «для лица», засну­ла до обеда. А мальчик решил, что она просто не захотела с ним видеться, и больше они не встречались, разве что случайно и с чувством неловкости.

Теперь Алиса проспала поездку к Кирш, а ведь та даже не знала, что ее партнерша по нежному танцу собиралась ее навестить, а знала бы — как казалось Алисе, наверняка должна была бы подумать, что все это не более чем каприз.

Андрей сделал шаг навстречу, и Алиса, готовая запла­кать, прижалась к нему: легкий табачный запах его парфюма, крепкая шея, тень щетины на щеках и подбород­ке… и — тонкая шея с темным загривком, нежная щека изапах «барбариски». Алиса отстранилась и, почувствовав, как в горле сжимается ком, поторопилась одеться.

О своем походе в клуб Алиса отозвалась немногослов­но и, сославшись на больное горло, предпочла слушать Андрея, рассеянно и невпопад задавая вопросы. В привок­зальном киоске, наклонившись к окошку, Алиса произнес­ла две запомнившиеся ей ночью фамилии и, купив диски, немного успокоилась.

Едва дождавшись, когда все вещи заняли в купе СВ свои места, Алиса забралась под одеяло в обнимку с плеером.

— Ты совсем расхворалась — грустная такая?

— Ничего, ты ложись, ложись, я музыку послушаю.

— Свет тебе нужен?

Алиса замотала головой и, дождавшись, когда Андрей отложит книгу и выключит свет, несколько секунд при­слушивалась к равномерному стуку колес, а потом, нащу­пав на плеере нужную кнопку, увеличила громкость:

«…Солнце выключает облака, ветер дунул, нет препят­ствий…»

В Питере опять на работу, потом на новую работу — к Капе… Чужая, посторонняя улыбка Капиной жены-инос­транки, выставка Андрея, бабушкины вопросы, свадьба. Алиса чувствовала, что против ее воли на подушку сами бегут слезы. Свадьбы не будет; и Кирш, может быть, тоже уже не будет. Алиса резким движением ладони вытерла щеку. А вот фиг вам! У нее тоже была своя вера: в то, что два человека, желающие свернуть одну гору, обязательно ее свернут.

В Питере будет пусто, серо и холодно, но… Алиса тщет­но пыталась примирить себя с родным городом. «Нужна ниточка», — подумалось ей. А какаяниточка — что, зво­нить Аде и разговаривать про Кирш? Звонить Стелле и узнавать новости? Найти «тематические» места в собствен­ном городе, чтобы легче было вспоминать? И тут перед глазами Алисы возникла старая фотография двух бабуш­киных подруг. Она ахнула от догадки: «Да ведь они — «тема», ну конечно же «тема»!

Алиса произнесла это вслух, сквозь музыку, звучащую в наушниках. Еще не ясно было, зачем ей нужны были эти старухи, одной из которых уже и в живых-то нет, но хоте­лось понять… Что понять? Все, все сначала— подобно человеку, начинающему изучать иностранный язык.

Такое же чувство, в том же месте, так же ноет от разлу­ки, так же нужно видеть глаза и прикасаться, только то существо, которого так нестерпимо не хватает рядом, оно же — женского рода, значит, тысячи томов, описавших любовь, правы лишь по сути, самой глубинной, а по фор­ме — нет. Должно быть, здесь действуют какие-то другие правила… Слух — чутче? Взгляд — внимательней? Серд­це — ранимей? Алиса вспомнила Адины слова о войне и о том, что нет ничего за пределами женской любви. Все не так важно в центре Вселенной — только любовь, ничто не важнее любви, а работа, «покой и воля» — для тех, кто ее, любовь, не встретил — надо же ради чего-то жить. Так думала Алиса, и ей почему-то нравилось верить, что у тех двух женщин с бабушкиной фотографин тоже была лю­бовь.

Ту, которой уже не было, звали Зоя, Зоя Андреевна, другую — Маргарита Георгиевна; бабушка звала ее про­сто Марго.

Воспоминание детства:

— Подойди-ка ко мне, девочка. — Высокая пожилая женщина говорит низким хрипловатым голосом и насмеш­ливо улыбается.

Алиса послушно подходит: ей правится, когда ей по­велевают таким ласковым и спокойным голосом.

— Ты красивой будешь киской: волосы не стриги, не кури и не хами — тогда останешься красивой, ясно?

В отличие от прочих знакомых Алисе бабушкиных при­ятельниц, Марго никогда не сюсюкала с ней, даже когда Алиса была очаровательной крошкой с ангельским личи­ком и трогательными бантами вкосах. Марго трепала ее за щеку и совала в руку коробочку ее любимого грильяжа… В Доме Анны Михайловны не принято было обсуждать лич­ную жизнь друзей и знакомых, а потому Алиса знала толь­ко то, что когда-то Марго и Зоя были неразлучны…

Питер встретил Алису и Андрея неуютным влажным холодом, и Алиса вспомнила вчерашнее промозглое утро после клуба. Они заехали на такси в аптеку, и через полча­са Алиса уже была у своего дома.

Уже у подъезда, прижав к себе Алису, Андрей успоко­ил ее:

— Это ничего, видимо, ты еще дома простудилась. и у Стеллы этой сквозняки на даче… Не хандри, я побыстрей разберусь с делами и вечером привезу тебе что-нибудь вкус­ненькое!

Ключ выскочил из замка и упал. Алиса, вздохнув, под­няла его и вошла в квартиру, почувствовав табачный за­пах «волшебных» бабушкиных ниток: Анна Михайловна вязала, сидя перед телевизором. Когда Алисы не было дома, она плохо спала и поднималась рано.

Весь день бабушка смотрела на Алису, будто замечая какую-то перемену, но она не любила задавать вопросы, а внучка не торопилась объяснять свой блуждающий взгляд. Ближе к обеду, когда Анна Михайловна снова уселась в кресло, разбирая нитки, Алиса спросила:

— Бабуль, почему ты перестала общаться с Маргари­той Георгиевной после того, как Зоя Андреевна умерла? Ну это ж, наверно, должно объединять…

— Что именно? Смерть должна объединять? Чушь, Алиса. Или ты думаешь, что старики вообще должны дер­жаться друг друга?

Алиса пожала плечами и стала машинально листать альбом.

— Просто удивилась: с чего бы вам переставать об­щаться, раз встречались раньше…

— Отнюдь, мы не перестали общаться. Как ты могла заметить, мы с Марго поздравляем друг друга со всеми праздниками. Этого, на мой взгляд, достаточно для двух пожилых дам, чтобы соблюсти этикет.

— Этикет?

Алиса остановилась на фотографии, стоящей среди книг; три старые подруги остановились на горбатом мос­тике, прильнув друг к другу под большим клетчатым зон­том; бабушка впереди, скрестив руки на груди, Маргари­та Георгиевна и Зоя Андреевна сзади, соприкоснувшись плечами. Маргарита держит над всеми зонт таким обра­зом, что ее сумка, висящая на руке, мокнет под дождем, Она, Марго, в дерзком берете поверх темных с проседью волос и в брючном твидовом костюме, седая Зоя — в ма­ленькой шляпке и в коротком шерстяном пальто.

Анна Михайловна взглянула нa Алису, изучающую фо­тографию, затем на снимок и сняла очки.

— Алиса, я действительно много лет знакома с Марго, но общалась с ней только потому, что она была подругой Зои, а мы с Зоей — сама знаешь — и родились в одном дворе, и за одной партой сидели, и блокаду вместе пере­жили, и свидетельницами были друг у друга на свадьбе… Ну, конечно, я всех ее знакомых знала, и Марго в том чис­ле. Но это же не значит, что я стала бы общаться с Марга­ритой Георгиевной, познакомься мы с ней независимо от Зои!

Алиса смотрела на бабушку с интересом и явно ждала продолжения.

— Бабуль, я уже поняла, что ты от Марго не в востор­ге, но ты расскажи, что у них с Зоей Андреевной было!

Бабушка пожала плечами:

— Что было… Странная такая любовь, вашему поко­лению это понятнее, а нам трудно было признать, сорок лет это длилось — пока Зоя не умерла.

— Так у Зои же Андреевны семья была?!

Сматывая клубки в две нитки, бабушка с неохотой.

Делая долгие паузы тишины, рассказала Алисе историю Марго и Зои. Она знала эту историю только с того време­ни, когда до нее дошло эхо начавшейся в Зоином доме смуты.

Когда они встретились, Зоя была замужем и растила, к счастью — с помощью бабушек, двоих детей…

Бросая взгляд на фотографию, Алиса пыталась пред­ставить их в молодости: Марго с ее вызовом в глазах, Зою с мягкой улыбкой – только четче овалы лица, прямее осан­ка, выразительнее позы…

Пойти им, конечно, некуда: в смысле, так, чтобы не контролировать свои прикосновения. Алиса попыталась представить, были ли в пятидесятых годах в России под­польные «тематические» клубы. Бабушка об этом, конеч­но, ничего не знала, она рассказывала о своей молодости
,и влюбленные Зоя с Марго вписывались в то время всего лишь как «странная парочка с никому не понятным при­тяжением друг к другу».

Алиса впитывала каждое бабушкино слово, пыталась представить, как это было…

…За окном наперебой кричали птицы, и весеннее сол­нце заявляло о себе во весь свой свет даже через пыльные окна аудитории.

— Странная она, эта Рита! — Девушка разглядывает кого-то впереди.

— Почему?— таким же шепотом вопрошает другая студентка.

— Дичится, строит из себя много, ни с кем не общается…

Семинар задерживался, и старшекурсники, рассевши­еся по деревянным скамьям как галдящие птицы на про­водах, занимались своими делами. Рита со своей темной стрижкой в духе Серебряною века была не заметна среди высоко поднятых кудрей и искусно уложенных надо лба­ми кокетливых валиков. Весна была теплой, после заня­тий намечался праздничный вечер в честь юбилея инсти­тута, а потому Рита сидела среди муаровых юбок, шифо­новых блузок и крепдешиновых платьев; она была в тем­ных клетчатых брюках, которые высоко задирались, ког­да она в очередной раз закидывала ногу на ногу и мотала в разные стороны старомодным тупоносым ботинком. Де­вушка, сидящая рядом, толкнула Риту в плечо:

— Марго, знаешь, что у нас новенькая по русской ли­тературе?

— С чего ты взяла?

Рите было безразлично, кто преподает им русскую ли­тературу, ей было двадцать пять, и она давно видела себя запределами института. И у нее уже были свои пристрас­тия, изменить которые не мог ни один преподаватель: еще в дни работы на заводе Рите полюбились несколько сти­хотворений, и всю русскую литературу для нее олицетво­ряла Марина Цветаева, а где-то в ее тени были Зинаида Гиппиус и Софья Парнок.

Наконец дверь распахнулась и гул стих: в аудиторию вошли декан и молодая женщина, которой едва ли было больше тридцати. Седой декан вежливо указал молодой коллеге на кафедру и по-домашнему тихо произнес:

— Господа студенты, прошу любить и жаловать! — Де­кан улыбнулся лекторше, уже раскладывающей на кафед­ре свои записи. — Зоя Андреевна будет преподавать вам русскую литературу!

Когда декан вышел, а обсуждающий шепот смолк, Зоя Андреевна наконец решилась оторвать глаза от бумаг и взглянуть на своих учеников — в глазах от волнения рас­плывались лица… Но вот одно, напряженное, вдруг обре­ло четкие очертания и заставило Зою покраснеть: девуш­ка с дерзкой стрижкой «паж» смотрела на нее огромными темными глазами так пристально, будто, кроме них дво­их, никого вокруг не было.

«Свободно шея поднята, как молодой побег. Кто ска­жет имя, кто — лета, кто — край ее, кто — век? Извилина неярких губ капризна и слаба, но ослепителен уступ бетховенского лба…»

«Вот и ты, во плоти; тебя зовут Зоя», — думала Рита, прикасаясь взглядом к светлому завитку, упавшему на шею, к удивленно раскинутым над усталыми, должно быть недоспавшими, глазами бровям, к прямому носу и нежно­му овалу…

И в это, и во все последующие занятия по русской ли­тературе Рита заставляла себя понимать слова, которые произносит Зоя, а не только смотреть, как улыбка с забав­ными дужками в уголках превращается в беспорядочное движение губ, выпускающих бархатный голос вместе с какими-то смыслами…

— Рита, вы снова не слушаете? Мы же говорим о том Баратынском, который не вошел в хрестоматии, о неизвестном, неоткрытом. Неужели вам совсем не интересно?! — В голосе Зои Андреевны звучала досада.

— Не интересно! — Рита отвечала с вызовом, боясь случайно дрогнувшим голосом выдать свое чувство. — Я не люблю Баратынского, я люблю Цветаеву, особенно цикл «Подруга», где она пишет о своей любви к Софье Парнок!

Зоя Андреевна неловко усмехнулась. и отвела глаза, ста­раясь больше не смотреть на Риту. После этого Рита не появлялась в институте несколько дней. Потом пришла к концу учебного дня. и, войдя в аудиторию в середине се­минара, уселась на самом верху, старательно вырывая по линейке кусочек страницы из зеленой книги. После заня тия она так же молча ушла, оставив оторванную бумажку на кафедре, Зоя перечитывала снова и снова:

Ты проходишь своей дорогою,

И руки твоей я не трогаю,

И тоска во мне — слишком вечная,

Чтоб была ты мне — первой встречною.

Сердце сразу сказало: «Милая!»

Все тебе наугад простила я,

Ничего не знав, — даже имени! —

О, люби меня, о, люби меня!

Зоя вышла из института и вместо привычной дороги налево почему-то пошла к скамейкам, обозначившим то­полиную аллею. Рита вышла ей навстречу. и они прогово­рили дотемна.

С тех пор после занятий Рита бродила по скверу на­против института и поглядывала на вход, и, когда оттуда, постукивая каблучками и шурша легким плащом, выхо­дила Зоя, Рита закидывала сумку на плечо и быстрыми шагами догоняла учительницу, похожую на девушку Бот­тичелли. Поначалу Зоя смущалась, но, если, случалось, она не видела Риту в аудитории и не находила в сквере, ей было по себе… Зоя перестала отводить глаза, когда находила на кафедре букетики первоцветов, и перестала скрывать свою радость, встречая Ритину улыбку.

Однажды они бродили по набережной и проголода­лись.

— Зоя, можно, я угощу вас в кафе? — Рита проситель­но заглянула в глаза своей спутнице.

Зоя остановилась:

— Рита, если ты не против, давай на «ты», хорошо?

Рита бросила сумку на мостовую и, подхватив Зою, на­чала ее кружить, потом осторожно поставила на землю, и они встретились глазами: у обеих где-то на дне каре-зеле­ной бездны играли ласковые задорные лучики.

— Ты должна понять, Алиса, это была просто страст­ная привязанность, я не буду употреблять по отношению к однополым существам слово «любовь», — оговорилась на всякий случай Анна Михайловна,

Алиса усмехнулась:

— А что, у такого высокого слова, не поминаемого всуе, есть какая-то привязанность к половым признакам?!

Бабушка рассказывала о помутнении, которое случи­лось с Зоиным разумом, когда она, забыв о семье и ответ­ственности, с головой ушла в отношения, «навязанные ей эмоционально неустойчивым, не совсем адекватным чело­веком — Марго». Алиса представляла себе их — идущих за руку по городу и знающих, что ни один прохожий, как ни один мало-мальски близкий им человек на этом свете, не поймет, что происходит между ними; и это трепетное, жгучее, сильное внутри, как василек-сорняк, выросший на огромном иоле среди колосьев ржи, — бесприютно.

Об их связи никто не знал два года — до окончания Ритой института; потом они стали встречаться реже, отче­го обе страдали, и свидания становились еще больнее, еще слаще, и женщины с трудом скрывали свою нежность, свое желание, свое чувство… Алиса догадывалась об этом лишь по прохладным бабушкиным комментариям: «Конечно, им, видите ли, хотелось видеться чаще!»

…Зоя меньше времени проводила с детьми, и, когда по выходным она подхватывала их в охапку, тащила на ка­русели и покупала мороженое, муж смотрел на нее пристально и щурился, а она рассеянно отводила взгляд, и что-то должно было случиться, потому что всем уже было трудно дышать: все, что прячется внутри души, как узник забирает из воздуха слишком много кислорода— как та угроза, которая спрятана в тяжелых тучах, готовых вот-вот быть рассеченными огненным зигзагом.

И Зоя подвернула ногу.

Зоя подвернула ногу, когда они с Марго гуляли вече­ром по парку; Зоя подвернула ногу, когда случайно в том же конце города находилась ее свекровь, решившая прогуляться по тем же аллеям… Когда Зоя подвернула ногу, вскрикнула от боли и покачнулась, Марго подхватила ее на руки и прижалась губами на несколько долгих секунд, а потом бережно опустила подругу, и та обвила ее о руками и прижалась ближе. Пожилая дама с лакированой сумочкой, стоящая в конце аллеи, с испугом закрыла рот рукой в тонкой перчатке…

Когда Зоя вернулась домой, муж не посмотрел на нее и лишь сказал металлическим голосом, мешая на сковород­ке картошку:

— Завтра мама позвонит в партком твоего инститита: ты ее знаешь, отговорить ее не в моих силах… Начитались поэтесс Серебряного века!

Зое предложили уйти «по собственному желанию»; ин­теллигентные коллеги сочувственно качали головами, не потому, что она оставалась без работы или была окруже­на недобрым любопытством, — эти головы качались, от­рицая Зоину любовь, будто доподлинно знали, что высо­кие чувства возникают не так, не там и не с теми.

Зайдя на кафедру филологии в последний раз, Зоя, пе­ресилив себя, оглянулась на притихших коллег, ей показа­лось, что им едва ли были знакомы чувства, чистоту которых они так защищали… Дама-ректор, подписывая Зоино заявление, строго сказала:

— Возьмите себя в руки, Зоя Андреевна! Разлагающее влияни
е3апада не должно проникать в СССР через лю­дей, имеющих диплом педагога!

Только седой декан на прощание пожал Зое руку и пожелал держаться:

— Все эти увольнения, Зоечка, ничто перед тем, что мы все умрем!

И Зоя улыбнулась, а потом плакала на Ритином плече:

— Они назвали это аморальным! Не потому, что се­мья, — вообще!

Марго гладила Зою по волосам и молчала: ей было пло­хо от Зоиной боли, и она знала, что за всю грядущую жизнь гонений и страданий она может дать любимой только свою любовь: грубую, ревнивую, нежную, страстную и… нескон­чаемую.

Зоя слышала эти мысли и успокаивалась: «Все можно выдержать, лишь бы она была!»

Они лежали, прижавшись друг к другу, и чувствовали друг друга разгоряченной кожей. Марго нравилось делать так, чтобы Зоин взгляд терял сосредоточенность, и она жадно ловила глазами рождение этой сладкой поволоки… Зоя любила, когда ее кареглазая подруга превращалась в завоевателя; в каждом жесте Рита была властной и береж­ной, а потом у нее на лбу выступала испарина и она отво­рачивала лицо, пытаясь успокоить дыхание рядом с Зон­ным ухом…

Они целовали друг друга с тем же трепетом еще трид­цать восемь лет…

— Не знаю, что там Платон говорил о бескорыстнос­ти и чистоте однополой любви, по-моему, это распу­щенность. Но я Зою не упрекаю, она за свою ошибку всю жизнь расплачивалась. — Анна Михайловна сматывала клубки уже в три нитки,

— Ошибку? Она что же, отказалась от Марго? — Али­са снова посмотрела на снимок.

— Да нет же, за это и расплачивалась. Хотя… Марго, конечно, тоже досталось.

…Зои разучилась болеть: любая простуда была не в счет, если это могло помешать их встрече с Ритой. Иногда та открывала дверь и видела на пороге дрожащую от озноба Зою, тогда Марго укутывала подругу в шерстяной плед и на маленьком столике возле торшера заваривала чай с сушеными цветками липы, потом доставала из буфе­та новую банку варенья и, раскладывая его по розеткам, пробовала первой: если оно кислило, Рита морщилась:

— Не скисло, но задумалось!

— Кто задумался, Рита?!

— Варенье задумалось; киснуть или еще подождать!

И обе смеялись и пили чай с вареньем, а после Зоя по-хозяйски заглядывала в Ритин шкаф и, несмотря на ее протесты, садилась штопать вещи и просила Марго сыг­рать на гитаре; потом они зажигали свечи и рассказывали друг другу истории…

Своему другу детства — Анечке Зоя рассказывала про них с Ритой мало; давние подруги стали созванивать­ся редко, и Ане казалось, что Зои вообще не бывает дома.

Познакомились Аня и Марго в театре на одном мод­ном спектакле, куда доставал билеты Анин муж — буду­щий дедушка Алисы. Аня строго оглядела коротко стри­женную девушку в брючном костюме, бережно подталки­вающую за талию замешкавшуюся в проходе Зою. Та, за­метив подружку, потянула Риту за рукав.

— Вот и Аня, про которую я тебе столько рассказы­вала.

Аня выступила им навстречу.

— Анечка!.. Знакомься, это моя Рита, Марго!— Зоя сияла.

Марго протянула Ане руку и, слабо улыбнувшись, при­стально заглянула ей в глаза.

Потом в телефонном разговоре Аня спросила:

— Зойка, зачем тебе это нужно?

После паузы Зоя строго ответила;

— Анечка, я к тебе очень хорошо отношусь, наша друж­ба выдержала очень тяжелые годы, но, если ты позволишь себе пренебрежительно отзываться о Марго и наших с ней отношениях, мы с тобой не сможем общаться!

Анна Михайловна запомнила эти слова и впредь не высказывала своего мнения; они вместе ходили в гости и даже ездили в дом отдыха: Аня — с мужем, Зоя — с Мар­го; первым хватало такта не выражать осуждения даже взглядами, вторым хватало чувства, чтобы идти за руку с поднятой головой.

Всорок шесть Зоя серьезно заболела. И это была их с Марго первая из двух долгая разлука.

0

8

Она лежала в больнице, с трудом открывая глаза, а ее уже вернувшиеся из армии сыновья дежурили в коридоре больницы, чтобы не пускать к ней Марго. Ее, негодую­щую, они силой выводили на улицу, подталкивая в спину. Она никогда не сопротивлялась в самом отделении, но стоило им оказаться в фойе первого этажа, как Марго от­талкивала от себя свой конвой и в самых нецензурных выражениях требовала не препятствовать… Они были мо­ложе, они были сильнее, они были мужчинами, и они вы­водили ее, больно ухватив за предплечье.

— Оставь мать в покое, проклятая извращенка!.. Отец из-за тебя пить начал!

Однажды, вылетев за дверь, Рита упала на ступеньках; один из сыновей испуганно остановился в дверях и впер­вые обратился к этой женщине с седеющими висками по имени:

— Простите, Маргарита, я не хотел.

Руки ей он не подал. Марго поднялась и, вытирая ру­кавом разбитый подбородок, грустно посмотрела на него.

— Ты же Зонн сын, ты не можешь быть таким жесто­ким.

Марго развернулась и ушла. На следующий день, пе­ред операцией, Зоя шепотом спросила у сыновей:

— Маргарита НС приходит, она здорова?

Они пожали плечами;

— Даже не звонила.

Зоя закрыла глаза, и из-под ресниц выступили слезы: она знала, что это расплата — за их детство, в котором ее не хватало, за осуждение окружающих, которое травмировало и детей. Зоя знала, что Рита не могла не прийти, разве только с ней самой что-то случилось… Ислезы еще сильнее полились по ее щекам.

— Ладно тебе, мам, еще убиваться из-за того, что твоей любимой подружке на тебя больную наплевать! — сказал младший, сжав челюсти.

— Глупый мальчик, прости меня…

Зою оперировали много часов; в тот день, как и в долгие последующие, когда Зоя не приходила в сознание, Рита больше не рвалась в больницу. В длинном габардиновом плаще поверх брюк она впервые в жизни пришла в церковь… Старушки оглядывались на странную женщиу, которая уже несколько дней входила в храм, накинув на лоб просторный капюшон, и, не оборачиваясь, подходила со свечой к иконе Богородицы. Только там она поднимала глаза и часами стояла, глядя из-под темной челки поверх горящих свечей. Челка белела с каждым днем.

Потом к Зое вернулось сознание, и вскоре ее перевезли домой. Она сразу же потянулась к телефону и, неожидан­но властным движением остановив родственников, набра­ла номер Марго.

— Я вернулась, Ритонька!

— Я знаю — звонила в больницу. Ты как?

Рита никогда не выражала эмоций голосом, если толь­ко не ругалась, и, услышав такое спокойное приветствие подруги, Зоя успокоилась; все хорошо, ее Рита не измени­лась, ничего страшного не было, эта болезнь забудется, как страшный сон.

Когда Марго приехала к Зое, свекровь, посмотрев в глазок, встала перед входной дверью.

— Кто там, мама?

— Никто.

Зоя Андреевна медленно встала из кресла, набросила пальто на домашнее платье, бережно отодвинула возмущенную старуху и вышла к Рите.

— Тьфу! — только и выдавила свекровь и захлопнув дверь.

…Они стояли друг против друга: исхудавшая, осунув­шаяся, сильно постаревшая Зоя и седая как лунь Марго.

— Девочка моя! — тихо сказала Рита и, сделав шаг к Зое, нежно прижала ее к себе.

С того дня Зоя жила у Марго. Много лет. Она прихо­дила на свадьбу к сыновьям, часто бывала в новой семье мужа, где жил ее первый внук, навещала старенькую свек­ровь. Потом ее младший сын остался с двумя маленькими детьми на руках, и Зое пришлось переехать к ним.

Когда переходишь рубеж шестидесяти, уже трудно по­верить, что что-то может длиться долго: школьные уроки, скучные лекции, дорога в переполненном автобусе, моло­дость, жизнь…

Марго молча следила из кресла за тем, как Зоя собира­ет сумку, и иногда переводила влажный взгляд на кончик дымящейся сигареты.

— Риточка, мы же старушки, куда я от тебя денусь: буду жить на два дома.. — Зоя присела на край кровати.

— Кто тут старушка? — просипела Марго. — Я лично еще собираюсь наладить личную жизнь, буду девочек во­дить. Благо площадь освобождается!

Когда Марго говорила так монотонно, Зоя знала, что ей больно. Она подошла к креслу и обняла Риту. Та поту­шила сигарету и прижалась к Зоиной щеке.

— Зоечка, сколько нам еще осталось? Страшно расста­ваться… И опять эти долгие ночи без тебя, пустые… Невы­носимо.

Зоя «вырывалась» на несколько часов в неделю, как во времена их молодости, а все остальное время Рита проси­живала за письменным столом, где вокруг печатной ма­шинки были навалены груды рукописей, взятых ею в из­дательстве, чтобы до Зонного возвращения скоротать время в неуютной реальности чужих букв. Когда Рита вста­вала из-за стола, она начинала расхаживать по дому, пе­рекладывая вещи и вспоминая, какое место для них было отведено Зоей.

…Зоя сказала, что до выходных будете внуками на даче и приедет в субботу в семь.

Она должна была приехать вечером, Марго вымыла полы, начистила картошки и села ждать ее в кресло под торшером. Маятник часов раскачивался в ритме Ритиного сердца, и, когда из них выскочила кукушка, она вздрогнула от неожиданности. «Семь. Сейчас придет», — подумала Марго, удивляясь тому, что впервые ждет Зою не у подъезда и не на кухне у окна, а в этом кресле, в спальне с наглухо зашторенными окнами. На глаза попался фарфоровый слоник, один из семи, стоявших в другой комнате на буфете: этого, самого маленького, Рита всегда случай­но прихватывала в кулак, когда в задумчивости бродила по квартире, а Зоя журила ее.

— Ну что ж ты его — возьмешь и бросишь где попало! Их же семь — на счастье, он к своим хочет!

Марго спешно встала из кресла и взяла с журнального столика маленького слона, чтобы вернуть его на место. Она подошла к двери, и, когда в тикающей тишине раздался рез­кий телефонный звонок, фарфоровый слоник выскользнул из ее ладони на пол, ударился, лишившись хобота…

Анна Михайловна спросила, здорова ли Марго, раз не смогла присутствовать на Зоиных похоронах.

— Она… Когда? — У Марго стучало в ушах.

— Умерла в среду. Они сказали, что сообщили тебе; я прилетела из Парижа только сегодня, прямо к…

Марго уже не слышала: трубка лежала рядом, а она сидела в кресле, уставившись на маятник…

Потом ей показалось, что она набрала номер Зонного сына и спросила: «Почему вы мне ничего не сказали?! Как вы посмели?!» Но она не позвонила. Позвонил он сам, Зоин младший, ровно через год. Он с трудом ворочал языком и сказал, что ему нужно признаться, ради памяти матери…

Рита сидела перед полупустым графином водки и мол­ча слушала трубку.

— Эй, вы меня слышите?!. Мама, когда у нее приступ случился, меня подозвала и просила вам передать одну вещь…

Тут кто-то вырывал у него трубку. Марго, сглотнув, прислушивалась, умоляя про себя, чтобы связь не оборва­лась окончательно.

— …Что будет вас любить и там. Но я вас убедительно прошу на кладбище больше не ходить…

На кладбище они встретились еще на сорока днях: Рита сидела у могилы, опустив голову, и тихо пела, вернее, ше­потом проговаривала слова: «Гори, гори, моя звезда, звез­да любви приветная… Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда…» Она не любила эту песню раньше, но это был любимый романс Зои.

— Нельзя быть такой сентиментальной!— укоряла подругу Марго, втайне надеясь, что та не изменится и все­гда будет плакать, исполняя романсы.

— Прости меня, Риточка, — оправдывалась зачем-то Зоя, виновато улыбаясь. — Романсы, наверное, специаль­но для того и написаны, чтобы душа рыдала!..

Зоины родственники остановились вдали, и к ограде подошел ее старший сын — Рита молча встала и вышла, скрипнув калиткой. Когда она сделала несколько шагов по аллее, в ее спину неприятной резкой болью врезалось что-то маленькое, и Рита остановилась. Женский голос сердито сказал кому-то за ее спиной:

— Ну что ты, нельзя бросаться в людей камнями!

Детский голос ответил:

— А папа сказал, что она бабушке всю жизнь испор­тила!

Марго не обернулась и быстро зашагала прочь.

— Ну вот, и после того моего звонка мы с Марго виде­лись редко, это ты знаешь, — договорила Анна Михай­ловна и отложила клубки,

Алиса видела больше, чем вмещали бабушкины слова, она знала, что все главное для тех двоих осталось между строчками или вовсе за пределами этого рассказа: откуда ее бабушке было знать, как они первый раз обняли друг друга, гуляя по набережной, или как Марго уронила слоника… Об этом Алиса лишь догадывалась, а услышала позже, сидя на краешке кровати возле торшера напротив кресла Маргариты Георгиевны…

А тогда Алиса задумчиво закрыла альбом. Выходя из комнаты, бабушка оглянулась и произнесла то ли для Али­сы, то ли для кого-то в книжном шкафу, куда она посмот­рела выискивающим взглядом, какой у нее был обычно, когда приходилось произносить какие-то формальности:

— Маргарита Георгиевна, не желая Зое зла, все же вне­сла немалую смуту в ее жизнь… Зоя прожила бы дольше, сберегла сердце. Разумеется, теперь нет смысла обсуждать гипотетические вещи…

Алиса покачала головой:

— Ай-ай-ай, бабуля!.. Я, пожалуй, навещу Марго, жал­ко ее, здоровская она.

— Обычная старуха. Это по молодости всем кажется, что они особенные и возьмут от этой жизни больше, чем положено.

Алиса удивилась: бабушка искренне сердилась, но вряд ли на Марго.

За окном кто-то завизжал — Алиса отодвинула зана­веску и выглянула: по двору бегала от своего приятеля соседка Люба.

— Невоспитанная она все-таки девица! — покачала го­ловой Анна Михайловна, тоже выглянув в окно, и поспе­шила отойти.

Сколько Алиса помнила Любу, та и в детстве любила, чтобы мальчишки догоняли ее и, схватив за плечи, пыта­лись поцеловать. Сама Алиса всегда возмущенно выры­валась… Любин ухажер был высок, худощав и широко­плеч; он стоял, уверенно расставив ноги, и смотрел на при­тихшую подругу свысока. На секунду Алиса представила, что это вовсе не незнакомый парень, а Кирш… Алиса по­краснела: пожалуй, она не меньше Любы бегала бы тогда по двору, забыв о том, что давно уже не девочка, визжала и мечтала скорее попасть в объятия крепких рук.

Алиса вздохнула и задернула занавеску.

Нежное прикосновение к плечу — рука скользит ниже — губы встречают такие же нежные губы, и кожа прикасается к такой же шелковой коже… Знакомый запах и знакомство со вкусом… Ритмичные движения, истома во взгляде, испарина на лице… Что-то не вмещается в грудь и, опускаясь, клокочет ниже живота…

Прежде Кирш не снились такие сны. За столько лет — от силы пару раз, и то не с такими яркими ощущениями, не с таким чувством реальности происходящего. Проснув­шись, Кирш долго не открывала глаза, чтобы не потерять лица Алисы, такого ясного в ускользающем уже сне.

Что-то зажужжало рядом, и Кирш поняла, что она одна в большом холодном доме.

— У-у-у! — Она обреченно потянулась.

Подложив под щеку ладонь, Кирш смотрела на малень­кую подпрыгивающую серебристую коробочку: в полудреме­ этот вибрирующий предмет казался ей сверхъестествен­ным устройством для мгновенного переноса человека из мира сна, из собственного мира в реальность других лю­дей; наконец, взгляд обрел четкость, Кирш взъерошила челку, дотянулась до телефона и, увидев определившийся номер, просипела:

— Привет, Ден, чего хотел?

— Кирюш, не вылезай, пожалуйста, никуда! У твоих уже «наружка»: пасут, когда ты к Максимке наведаешься, так что сиди, деньги на телефон кину.

— Им, кроме меня, никто в голову не приходит?

Кирш задумчиво смотрела на потолок, на котором рас­плывались солнечные блики. «Наверное, от хрустальной вазы возле окна», — подумала она и ощутила заполнившее­ ее безразличие: хотелось смотреть на эти танцующие золотые блики, на подрагивающие за окном пустые ветки березы, на собственные ногти… Смотреть без мыслей, без терзаний, без ропота. Так бывает, когда мозг и душа зак­лючают временное перемирие, устав думать и чувствовать, и человек превращается в растение, в стены, в воздух… Надолго ли? Прежде Кирш, замечая у кого-то такое со­стояние, затянувшееся долее, чем на день, считала это тре­вожным признаком — симптомом опустошения, которым человек спасается от сумасшествия. Чем больше травма, чем сильнее боль, тем глубже, бездонней пустота и тем труднее выбраться из этого колодца назад. Кирш пойма­ла себя на этом желании — «нырнуть», с силой потерла глаза и переспросила Дениса: ей показалось, он что-то ска­зал секунду назад,

— А тебе, говорю, не приходит?— Голос Дениса зву­чал строго.

— Приходит.

— Что, опять ваша женская ревность?

— Тут, Денис, не женщины, тут бабки.

— Надежный мотив. Говори.

— Пока не могу. Будь.

— Ну и дура! Алло? Алло?!

Кирш нажала на кнопку и села на диване, пытаясь на ощупь понять, что представляет из себя ее прическа после пробуждения.

Она заглянула в рюкзак и, перерыв все его содержимое, разочарованно отбросила: ни тоника, ни крема там не было. Пригодились только зарядник для телефона и маникюрный набор. Кирш не выносила неухоженные ногти.

Она и сама не знала, про какие «бабки» сказала Дени­су, это была не более чем интуиция. Но Лиза ведь зачем-то приезжала к Долинской, и тому могло быть только две причины: или она, Кирш, или героин. Наркотиков Лиза не употребляла. Но… Лиза ведь могла угрожать Галине. С тех пор как Кирш услышала от Кот об этой их странной встрече, она обдумывала этот факт снова и снова — тихая и безобидная Лиза была способна на тихие, но небезобид­ные поступки. Она часто сжимала свои узкие губы и, при­таившись, ждала того времени, когда ее ответ будет боль­нее. Можно было представить, например, как молчаливая Лиза, оказавшись в доме Долинской, достает из сумочки охотничий нож и надрезает холст одной из коллекцион­ных картин, например, со словами: «Если вы не оставите в покое Кирш, пострадает ваш Ван Гог!»

Как говорил Денис: «Ваши «тематические» — народ от­чаянный по делу и не по делу — всегда рвутся в бой: в за­душевном разговоре, в дружбе, в работе, в любви». Кирш кивала, но соглашалась лишь отчасти: она балансировала между словами «отчаянный» и «отчаявшийся». Все знако­мые ей лесбиянки, не признаваясь в том друг другу, стра­дали от комплекса несоответствия, ожидали насмешек и пытались убедить себя в том, что им «нечего терять». И именно поэтому они, как правило, сдерживали свои обе­щания. И чаще всего не обещали ничего хорошего. Да ничто и не имело для них ценности, кроме отношений.

Кирш вспомнила, как сорвала выставку в галерее Ра­фаэля. «Ну и ладно, значит, не судьба», — подумала она то ли о той девушке, то ли о своих работах и карьере, но отнюдь не о сотрудничестве с Рафаэлем: он был ей непри­ятен.

Рафаэль между тем прогуливался по галерее Андрея с бокалом шампанскою в руке и приветствовал остальных гостей выставки так же по-хозяйски, как делал бы это в своей галерее в Москве.

— И что же, надолго к нам в Питер? — опередила Али­су какая-то дама в тонированных очках.

— Погода у вас не располагает… Думаю, не больше чем на пару дней.

Рафаэль находился на этой выставке ради заказа Галины. За оценку и доставку он получал проценты, кото­рые вполне его устраивали: у Долинской всегда был чис­тый, качественный героин.

Пока Андрей общался с гостями, Алиса наблюдала за Рафаэлем: этот человек, нелестно отозвавшийся о Кирш, был тем не менее частичкой Москвы, где Кирш жила, и единственный из всех посетителей знал ее лично.

— Не скучаете? — Алиса поймала темные глаза Рафа­эля и требовательно удержала на себе его взгляд.

— Нет, Алисочка, благодарю.

— А вы давно видели Кирш?

Рафаэль с любопытством приподнял брови,

— Давно, дорогая. Хотя совсем недавно она ночевала в мастерской моего друга Поля, в нашей мастерской.

Алиса извинилась и поспешила отойти, якобы стремясь к кому-то, стоящему у лестницы: она боялась сказать Ра­фаэлю что-то лишнее, например: «Значит, вы знаете, что у Кирш проблемы?» — или, того хуже: «Вы знаете, что Кирш подозревают в убийстве ее подруги?» К тому же Рафаэль приобретал картины для другого неприятного Кирш че­ловека — Долинской.

Рафаэль пожал плечами и тут же забыл об Алисе, оказав­шись в приветственных объятиях известного музыканта.

Алиса, уже разговаривая у окна с Капой, снова поко­силась на Рафаэля.

— Рафик, он и есть Рафик, — сказала вдруг она.

— А чем он тебе насолил?! — Капралов расплылся в своей широкой улыбке.

Алиса тоже улыбнулась; пусть лучше никто здесь не будет олицетворять Москву и приближать ее к далекой дер­зкой девушке, чем приближать так — иллюзорно; это все равно что подменять фотографию негативом,

— Знаешь, Саш, — Алиса чокнулась своим бокалом с Капраловым. — Помнишь, ты о звездах говорил?..

Капа заинтересованно мотнул головой. Алиса сделала глоток.

— Есть люди, которым эти звезды не нужно показы­вать: ни в небе, ни в луже под ногами, где эти звезды отра­жаются!

— Почему?

Алиса смотрела на собеседника сквозь бокал:

— Потому что они не то что звезды, а весь мир, вклю­чая себя, видят вот так!

Удар, еще удар — казалось, стена маленького трена­жерного зала задрожала.

Решительным движением руки отмахнув назад мокрые от пота волосы, Пуля завыла и замахнулась ногой: от рез­кого удара «груша», подвешенная к потолку, задрожала оставшись на месте.

Майка намокла, и девушка уже почти не чувствовала своего тела; только потребность выбросить из него всю энергию — если получится — вместе с самой жизнью,

— Ненавижу! — прошипела Пуля и снова начала ис­ступленно молотить по всем степам.

— Чего ты ненавидишь, придурочная? — зевнул Ле­вушка, который заглянул в спортивную комнату, находя­щуюся на задворках Галининого дома, помешивая сахар в большой чашке.

Пуля оглянулась и, смахнув перчаткой стекающий с носа пот, отчеканила:

— Тебя, Москву, себя, любовь — все ненавижу!

— Ну-ну! Много вас таких тут перебывало!

Резко развернувшись, Пуля ногой выбила чашку из рук Левушки и яростно уставилась на рассыпавшиеся по полу осколки.

Левушка, матерясь, смахнул с толстовки горячие брыз­ги, плюнул в сторону стоящей с опущенными руками де­вушки.

Галина сделала глоток прямо из бутылки и поставила мартини у ног. Глядя на ее короткие седые волосы — мес­тами примятые, местами спутанные, — можно было ска­зать, что в этот день она еще не подходила к зеркалу. Она сидела в халате, наброшенном на смятую шелковую пи­жаму, и угрюмо поглядывала на Пулю, расположившую­ся на полу. Диалог не складывался: Галина, как многие персонажи с дурным характером, не могла долго терпеть при себе других людей и не собиралась без надобности уживаться с их недостатками. Пуля отработала свою роль неожиданно быстро: она победила на ринге, что, несом­ненно, было ей в плюс, но она посмела победить Кирш — и это была ее ошибка.

Галина любила Кирш не так, как любит человек чело­века, она любила ее на грани ненависти — так коллекцио­нер любит недоступную для своей коллекции вещь. И До­линской нравилось, что сильная, уверенная если не в себе то хотя бы в своей физической силе девушка Пуля становится в ее спальне покорной собакой. У Галины был Ша­ман, был Левушка и могла бы еще быть Пуля — не боль­ше чем первые двое, но важнее, чем девушки, появляющи­еся здесь на одну ночь. Но Пуля не могла стать такой, как Кирш, а значит, терпеть ее далее возле себя — все равно что заменять качество количеством; много собак не заме­нят одного достойного пса.

Всю ночь Галина ворочалась. Она вспоминала, как еще недавно радовалась появлению Пули: та жила в спортивном общежитии и все свое время проводила на трениров­ках, не задумываясь о существовании иной жизни и не ве­дая о смысле роскоши. Галина возникла в жизни Пули как всемогущая царица перед идущим за плугом нищим тру­жеником, и ей ничего не стоило заманить ее в свою жизнь. А поскольку Долинской не хотелось неприятных сюрпри­зов, попыток к бегству и проявлений характера, она, не раздумывая, «угостила» свою добровольную пленницу белым порошком.

Первый раз Пуля взяла шприц дрожащей рукой и дол­го не могла попасть в убегающую вену; с мольбой подни­мая глаза, она надеялась, что Галина отменит свою просьбу.

— Давай, давай, милаша, мне нравятся обколотые де­вочки, а тебе понравится «приход»! — хрипло подбодрила Долинская и царственно закурила сигару.

Пуля не умела сопротивляться царицам, потому что до того времени никогда их не встречала.

Следующие дни Галина разрешала Пуле уколоться толь­ко после секса — для чистоты реакций и ощущений, к кото­рым Долинская относилась с лабораторной строгостью.

Еще ей нравилось это лицо: измотанное, с обезумев­шими глазами и стекающим по вискам потом — с таким лицом у Пули было преданное, но просящее выражение, и вдоволь насладившись чужой мукой, Галина царственно кивала в сторону антикварного шкафчика:

— Возьми, вмажься, там, в верхнем ящике.

Потом Пулю рвало, и, вернувшись из ванной, она за­сыпала беспокойным сном, не слыша Галининого храпа. Так было и в этот раз, за исключением одного; Галина не спала. Она лежала, отвернувшись от Пули, и раздумыва­ла о том, что, должно быть, перестаралась с приручением: собака у нее уже есть, есть покорный и верный Левушка, а вот в Пуле никакой нужды нет.

Галина вспоминала бой: даже побеждая Кирш, Пуля не выглядела рядом с ней соперницей. Кирш на ринге была такой же, как в жизни: желающей или не желающей борь­бы, но знающей, уверенной, что в каждой своей минуте эта самая жизнь — бой. У Пули был профессиональный взгляд борца: она оценивала действия противника, рассто­яния, перспективы, и в этом взгляде не было ни личной заинтересованности, ни внутреннего надлома потенциаль­ной жертвы, ни инстинкта хищника, ни жажды, ни насы­щения — ничего, кроме работы.

Кирш была зверем. Та Кирш, которую знала или при­думала себе Долинская, была неприручаема и непредска­зуема, как медведь, она могла убить любя и любить уби­вая, могла ничем не дорожить, отталкивать, выкидывать и унижать; и, что казалось Долинской особенно привле­кательным, Кирш была не доступным ни для кого злым фаталистом, закрытым для сильных чувств и не способ­ным на любовь, как все с виду самоуверенные люди, так и не сумевшие сделать объектом любви самих себя.

Проснувшись поутру и увидев рядом тихо посапываю­щую Пулю, Долинская рассвирепела;

— Вставай и уматывай отсюда; надоела!

Девушка вздрогнула от резкого голоса и подняла го­лову, с усилием раскрывая веки. Одна щека у нее была при­мята — отпечатался след подушки, и Галина с отвраще­нием отвернулась.

Теперь Долинская сидела в халате, кое-как накину­том на смятую пижаму, а Пуля, обхватив голову и поста­вив локти на колени, смотрела на нее через черное ухо Шамана.

— Не пялься на меня: бери свои шмотки и уматывай!

Пуля начала беззвучно шевелить губами, потом откаш­лялась и тихо спросила;

— Я что-то сделала не так?

— «Не так»?! Да мне вообще плевать, что ты делаешь!

Пуля развернула руку и стала разглядывать малень­кие точки и синяк на сгибе. Ее глаза не выражали ничего, кроме недоумения, и брови слегка приподнялись возле пе­реносицы.

Галина потрепала Шамана и недовольно посмотрела на Пулину руку. Ей не нравились упреки, даже безмолв­ные, и ее ничто так не раздражало, как чужие проблемы. Но эта рука, эта жилистая рука ласкала ее, сжимала, — Пуля была неплохой любовницей… Галина вздохнула так легко, будто втянула с поверхности самой себя маленько невесомое облачко — Пулю; и ей стало весело, как чело­веку, презирающему сентименты, но выполнившему под­ходящий к ситуации ритуал.

— Галя, а как же я? Я же думала… — Пуля решилась поднять глаза.

Долинская брезгливо отмахнулась, сморщив лицо:

— Ой, давай без соплей! А героин не только у меня имеется, найдешь, не пропадешь! — Галина тяжело под­нялась из кресла и подошла к бару.

Пуля закрыла лицо ладонями.

— «Пуля — Поля…»

К Полю езжай — Рафиковой педовке, Киршиному при­ятелю! Если совсем хреново будет…

Пуля с прежним недоумением смотрела на стоящую к ней спиной Галину.

— Он приятель той самой Кирш, которую я… сделала?

— Кишка у тебя гонка ее сделать! Если она даже мне…

— Ты что, ее любишь? — Пуля медленно поднялась с пола.

Галина молча повернулась и вышла из гостиной, зак­рыв за собой дверь. Пуля огляделась: она не знала цену вещам, но догадывалась о ней в отражении глаз их хозя­ев… К этим бронзовым подсвечникам Долинская относи­лась, как к живым существам, и могла обмолвиться с ними парой слов, картины во всем доме смотрели со стен с пре­восходством, и Галина пожирала их взглядом, глядя сни­зу вверх, зачем-то везде был хрусталь — его смысла и от­ношения хозяйки дома к этим холодно сверкающим фор­мам Пуля не понимала, но чувствовала, что все это повы­шает стоимость пустоты и придает какой-то особый смысл пространству… Теперь, еще раз оглядев гостиную Долинской, Пуля поняла, что этот недолгий отрезок ее жизни в роскоши закончился — так же неожиданно, как начался. На спинке дивана висела черная шаль, которую Гали­на обычно набрасывала себе на плечи с таким вызовом, как будто это была по меньшей мере горностаевая ман­тия; Пуля улыбнулась, поднесла шаль к носу и втянула в себя тяжелый запах духов, затаившийся в темных нитях, как неприрученный зверь. Когда несколько лет назад Пуля уезжала в Москву, на маме тоже была вязаная шаль — не такая дорогая, но нарядная — мама надевала ее только для выхода в гости. Галинина шаль выскользнула из руки, и Пуля сжала задрожавшие пальцы в кулак: «Прощайте, госпожа!»

Полдня бродила она по городу. Белокаменные степы и сверкающие витрины вызывающе выступали ей навстре­чу, как нарядное платье своенравной мещанки, воткнув­шей руки в боки…

В кафе зайти было страшно: за прозрачными стенами сидели стройные костюмчики — женщины, не имеющие возраста, и галстуки напротив, и дорогие часы, отдыхаю­щие на столе вместе с ухоженными мужскими руками. У Пули рябило в глазах: все детали этою мира были лишь лоснящимся фоном для ее убожества. На ней была хоро­шая куртка и дорогие штаны с пустыми карманами, но дело было не в одежде и не в отсутствии денег: люди, зашедшие в кафе на бизнес-ланч, скорей всего, приходили сюда в одно и то же время, чувствовали себя уверенно и каждый вечер возвращались домой, зная, что завтра будет такой же день. Похоже, эти люди были уверены, что они избранные и находятся внутри сложного механизма большого города, а вот она, Пуля, как ненужный винтик, то и дело выпадает из этого механизма и оттого не сидит в кафе, а с ненавистью пьет горький джин из жестяной банки.

Пуля смяла банку в кулаке и, не глядя, бросила мимо урны. Слово «Булочная» посреди Москвы показалось Пуле спасительным: она зашла туда и, втянув все сдобные запахи одновременно, почувствовала себя маленькой и счаст­ливой — на одну минуту, чтобы снова оказаться по ту сто­рону тяжелой двери с пакетом маковых сухарей под мыш­кой.

— Наших бьют! — радостно закричал мальчишка, нео­жиданно выбежавший на нарядную улицу из подворотни, однако, увидев, что никто из товарищей не выбежал за ним, присвистнув, побежал обратно. Пуля остановилась.

«Наших бьют!»— На этот клич она всегда радостно выбегала из своего двора и с готовностью неслась туда, где, как ей казалось, была необходима.

У Пули был свой город, точнее, поселок, и там было еще холодней: и бродить-то было негде, разве что драться с кем-то в подворотне, каждым движением утверждая: «Я есть на этом свете!» У мамы было много детей: Пуле — младшей — почему-то не хотелось называть их братьями и сестрами; она часто забивалась в угол на сеновале и жда­ла, когда кто-нибудь вспомнит о ее существовании; вспо­минала бабушка, пока была жива: она звала ее, а потом гладила внучку по волосам шершавой рукой и давала ма­ковый сухарь — любимое Пулино лакомство.

Вечером она возникла на том же пороге, где недавно была Кирш. Дверь открылась, и стало горячо и горько.

— Кофе варишь? — Пуля прошла в прихожую, слегка отстранив хозяина, и протянула руку: — Пуля.

— Поль, — представился в ответ Паша и вытянул свое запястье из крепкой ладони незнакомки. — Я не совсем понял ваш звонок, мадам: если вы проживаете с госпожой Долинской, какие у вас могут быть просьбы ко мне?! Тем более на том единственном основании, что мы единожды встретились в галерее моего друга…

Поль отступил от Пули на шаг и присмотрелся: девушка­ не слышала его слов, она смотрела куда-то в простран­ство между ними, и выражение ее лица с трудом можно было бы посчитать счастливым или хотя бы жизнелюби­вым. Поль спрятал подбородок в широкий ворот своего свитера, как дамы, спасаясь от мороза, прячутся в высо­кий лисий воротник, понаблюдал несколько секунд за Пу­лей, которая продолжала смотреть в никуда, и махнул на нее рукой, сказав ниже, чем обычно:

— Ладно, проходи, раз пришла, как там тебя… Пат­рон, что ли…

— Ух ты, твой? — Пуля потянулась к стоящему в нише хрустальному кубку в виде боксерской перчатки.

Поль не успел ответить: «Нет» — как раздался грохот и звон: вслед за кубком вниз полетели две статуэтки и ва­зочка. Пуля виновато подняла глаза и развела широкие ладони:

— Что-то я сегодня все бью…

— Ничего страшного.

На шум из угловой комнаты выглянула голова, и не­сколько голосов за ней что-то проворчали. Поль оглянулся:

— Отдыхайте, друзья мои, все нормально.

— Так ты не один? — Пуля резким движением зачеса­ла назад волосы.

— Все нормально, — спокойно повторил Поль и ей. Он молча выложил перед Пулей все содержимое зам­шевого мешочка.

— Трогательно ты к этому относишься.

Он помотал головой, доставая шприц.

Через пару минут они сидели, откинувшись в креслах, и каждый смотрел в свою точку на потолке, потом потя­нулся долгий и монотонный разговор

Они сидели друг перед другом, без интереса изучая не­знакомые черты.

Пуля рассказала про свой поселок в Черноземье, Поль — про свой городок в Забайкалье; потом Пуля — про Галину, а Поль про Рафаэля, и, когда они уже сидели на ковре возле дивана, глядя друг сквозь друга едва заметными точками неподвижных зрачков, Пуля спустила рукав и придвинулась ближе: Поль был похож на беззащитного, но манерного птенца, по-женски вскидывал голову, отводил руку и сидел, сведя колени вместе. Пуля положи­ла ладонь на Пашино колено и требовательно заглянула в глаза; оба знали: героиновой любви грош цена, но оба были в ту секунду сиротами… Потом, когда Поль лежал, натянув себе одеяло на нос, а Пуля натягивала на себя джинсы, он сказал безучастно:

— Если хочешь, можешь остаться на день, пока Рафа­эль не вернется.

Пуля помедлила:

— Ладно, не больше, чем на день.

В тот самый день, когда… Как одиноко всем зимой, как вдвойне одиноко тем, кто одинок всегда… В тот са­мый день, когда Пуля лишилась Галининого крова, когда Кирш, как загнанный зверь, ходила среди чужих стен, же­лая увидеть двух человек: одного — чтобы отомстить, дру­гого — чтобы улыбнуться и снова ощутить тепло плеча. В тот час, когда Алиса, оставив свои стены, бродила пол мокрым питерским снегом, представляя разговор с Мар­го и будущую встречу с Кирш (в неотвратимости этой встречи она больше не сомневалась)… в этот же самый день и час из дверей больницы бодро вышла Рэй, успевшая про­никнуться твердым убеждением, что все люди в общем-то бездомны и все умрут. Последнее обстоятельство отчего-то особенно утешало Рэй, примиряя ее с мыслью, что еще пару-тройку-десяток лет протянуть можно и нет нужды пе­рекраивать свое тело операцией по перемене пола, тем бо­лее — убивать его.

Снег еще неуверенно лежал на земле, и, когда он при­липал к ботинкам бодро шагающей Рэй, сквозь ее следы на дороге начинал проглядывать темный асфальт. Она шла с желанием перевернуть свой мир, и вскоре под мышкой у Рэй оказалась толстая газета с объявлениями о работе.

Старуюработу — к черту! Там и лампа жужжит — отвра­тительно, и надоело бороться с желанием перебить все пробирки. Долой эти сомнения, колебания, размышления: больше красивых девочек, никаких угрызений, а отцу — пусть только слово скажет — по физиономии: раз унего удочери, унее нет отца, и относиться она к нему будет как к любому другому мужику, позволившему себе лиш­нее. Рэй остановилась, разглядывая объявления на стол­бе: вспомнилось, что в прошлый раз, когда ее посещала подобная решимость, возвращаться в свое обычное состо­яние было трудно…

— Молодой человек, вы не в курсе: сто двенадцатый давно ушел?

Рэй одернула куртку и с интересом повернулась на жен­ский голос: рядом на остановке одиноко стояла улыбаю­щаяся женщина лет тридцати пяти — из тех, о которых обычно отзываются не иначе как «пышногрудая блондин­ка». Рэй улыбнулась: в отличие от Кирш, которая не лю­била бюсты более второго размера, Рэй нравились не ме­нее третьего.

— Не в курсе, моя хорошая, но можно прогуляться до следующей остановки,

Прислушиваясь к голосу Рэй, женщина перестала улы­баться и посмотрела на нее с интересом. Рэй неожиданно для себя расправила обычно ссутуленные плечи и с вызо­вом выпятила грудь:

— Так мы идем, мадам?!

Всю дорогу они обменивались междометиями, не пы­таясь донести друг для друга никакого особого смысла: «Ого, мадам…» — Рэй одобрительно косилась на грудь не­знакомки. «Хи-хи!» — отвечала та в ответ, строя глазки и решаясь на вопрос; «А ты это… да?» Поймав взгляд блон­динки на широком кольце вокруг большого пальца, Рэй с уважением кивнула: «Ну да, pink, «тема»… Даже хуже!» Женщина удивленно мотала головой и заливалась смехом. Днем раньше или днем позже Рэй не простила бы ей этот смех, но сейчас, в момент торжественного возрождения своей философии пофигизма, Рэй отрывисто хохотала в ответ — прохожие оглядывались, и она вспомнила, что, слыша ее смех, Кирш обычно восклицала; «Инферно! Мефисто!»

Рэй проводила свою случайную спутницу до самого подъезда и, сунув мимо кармана ее блестящую визитку, отправилась на «Пушку», купив по дороге маленькую книжку в мягком переплете, а газету с объявлениями сунув в урну.

В метро Рэй уселась, расставив ноги, и, раскрыв книгу, исподлобья посмотрела на девушку, сидящую напротив. Если бы однажды Кирш не обратила ее внимание на то, как бучи читают книги, Рэй иногда сомневалась бы, при­числяя тот или иной персонаж к «теме», но это был безо­шибочный метод определения девочки-мальчика-девочки, которая по ночам ласкает отнюдь не мужское тело… Руки Рэй посмотрела на руки незнакомого буча и усмехнулась, погрузившись в собственное чтение, так же, с нажимом прихватив книжку большими пальцами рук. Девушка напротив — лет двадцати, тридцати — не понять: маленько­го роста, с хрупким овалом лица и хмурыми бровями под темной гладкой стрижкой — сидела, втянув тонкую шею в грубый воротник короткого мужского полупальто. Она опиралась руками на широко расставленные колени и низ­ко склонялась над книгой, вцепившись в нее согнутыми пальцами — так, чтобы скрыть от посторонних глаз их предательскую тонкость, такую же слишком женскую, как узкие запястья, старательно упрятанные в просторные длинные рукава.

Рэй снова покосилась на девушку напротив: когда той пришла пора перевернуть страницу, она сделала это так, как делали все бучи: не отвернув ее сверху с помощью ука­зательного пальца, а сдвинув снизу нажимом большого — опять-таки не выдавая своих рук, Рэй усмехнулась: она делала так же, хотя ей повезло больше, чем этому хрупко­му созданию — Рэй от природы досталась широкая кость.

+1

9

Несколько вечеров подряд Рэй приезжала в переход на «Пушкинской», будто заново вглядываясь в лица «тема­тической» тусовки: бучи раздражали ее, клавы казались потасканными и недостойными ее внимания… Если бы рядом была Кирш, они на пару выпили бы пива, Кирш цыкнула бы; «Опомнись, одни бэ!» — и увела бы Рэй под локоть прочь; но Рэй была одна, поэтому она пила водку, отпихивала от себя назойливых худосочных бучей, наби­вающихся в компанию, и уходила домой в сопровожде­нии малоприятных ей поутру созданий с клочковатыми прическами неестественных оттенков. Первые два вечера отец пытался сопротивляться, начинал ворчать, едва зас­лышав из своей комнаты посторонние голоса, тогда Рэй молча подходила к его двери и закрывала се, с силой уда­рив по ней ногой — так, что та едва не слетала с петель.

В субботу Рэй впервые после больницы появилась в «Перчатке».

Жизнь в таких клубах не имеет обыкновения меняться: если приглядеться, изменяются только лица, но не их вы­ражения, не прически, не одежда, не позы, не жесты, не отношения. Когда Рэй подошла к стойке бара, по дороге взглядом зацепив несколько выжидающих взглядов под короткими челками и танцующие бедра с кокетливо при­спущенными джинсами, она забыла, что долгое время не была в этих стенах. Это ощущение закрепило хрустящее рукопожатие Кот и слюнявое лобзание Феклы, от которо­го Рэй, матерясь, брезгливо увернулась. Эти тут же подня­лись на танцпол, а Рэй, прислонившись к стойке спиной, проводила их сморщенной гримасой. Ей казалось неспра­ведливым, что в грязном переходе, где собирался всякий сброд, она часто встречала милую девушку Аду с неизмен­ным аккуратным хвостом на затылке, мелькавшую там в своей белой курточке как светлячок — и все в ожидании этого сутулого долговязого существа, а оно — Кот — от­давало предпочтение этому бесформенному персонажу с вечно грязной красной головой. Это раздражало Рэй, но казалось удивительным: такие, как Фекла, были в этом мире удобными, беспроблемными спутниками ленивого самолюбия: рядом с ними невозможно чувствовать стес­нения, нет нужды что-то менять в себе, зато можно постоянно считывать в их взглядах жгучую, ревностную потреб­ность в своей персоне. Рэй отвернулась от танцпола и со­бралась было заказать бармену водку, но икнувшее рядом существо отвлекло ее внимание.

Когда сидящая рядом девушка — впрочем, «девушкой» назвать ее было так же трудно, как и Рэй, — она была та­кой же широкой кости, когда она, глядя куда-то в пустоту перед собой, потерла скулу коротким пальцем с малень­ким некрасивым ногтем, Рэй решила, что встретила двой­ника, и рассмеялась.

Здесь, в царстве больного самолюбия, можно было оби­деть даже неосторожной улыбкой, не то что рассмеявшись в лицо, и девушка с силой ухватила Рэй за рукав, требова­тельно заглядывая в глаза. Рэй сжала незнакомке запяс­тье, поняла, что встретилась с куда более сильным, но пья­ным противником, и рассмеялась еще громче. Девушка отвела мутный взгляд и постучала ладонью по стойке:

— Два!

— Чего именно «два»? — не понял бармен.

— Два пива! — ответила за соседку Рэй и отвернулась от нее, выглядывая среди вновь пришедших кого-нибудь достойного ее внимания.

— Ищешь кого-то? — Перед лицом Рэй снова возник­ли мутные глаза.

— Ага, сексоточку какую-нибудь…

Девушка с пониманием кивнула и протянула руку:

— Я Пуля.

Рэй, не глядя, пожала ей руку:

— Рэй.

То, что в ту ночь они оказались в одной постели, было потом непонятно обеим: Рэй, потому что на ночь она при­глашала девочек совсем другого вида, Пуле — потому что еще несколько дней назад ей казалось невозможным лечь в постель с какой-то женщиной, кроме Галины, с кем угод­но, кроме нее. Но уже был Поль — все равно что женщина и теперь — эта коренастая, похожая на нее саму Рэй в се­мейных трусах. Утром они лежали на раздвинутом диване как два друга: каждый на своей половинке и, глядя не друг на друга, а на потолок.

— Тебе на работу-то не надо? — спросила Пуля, думая о том, что еще одну ночь посчастливилось провести не на вокзале: возвращаться в спортивный клуб после скандаль­ного исчезновения по одному движению Галининого паль­чика — по сути, после побега — было невозможно.

Рэй лежала поверх смятого пледа в спортивном топи­ке и широких трусах, Пуля — в футболке и плавках. Рэй озадаченно почесала живот и, случайно соприкоснувшись с Пулей локтями, резко отдернула руку. Пуля, не обратив внимания на этот жест, закрыла глаза и вспомнила утро, начинавшееся с полупрозрачных всполохов темно-бордо­вого пеньюара в зашторенной спальне…

Рэй потерла лоб:

— Слушай, это… у нас что-то было?

Пуля открыла глаза:

— В пять утра пошли на кухню пить чай, разбудили отца твоего, подрались с ним и заснули.

— Это-то понятно. — Рэй снова потерла лоб. — А до этого-то ничего же не было?.. У меня бывают провалы…

Рэй затаила дыхание и с опаской ждала, что девушка рядом ответит так же, как однажды после очередной пьян­ки пошутила Кирш: «Ничего особенного не было, доро­гая: две голые девушки и одна у другой между ног!» После этого Кирш пнула Рэй в бок и повернулась к ней спиной, продолжая спать. Больше Рэй не задавала ей глупых воп­росов и уяснила, что отсутствие секса между ними — не явление амнезии, а факт— причем, скорей, приятный. Пуля не была ей ни другом, ни приятелем, она была ее отражением в зеркале, куда более юной, но копией, и иметь с ней какие-то отношения кроме разговоров казалось Рэй идеей еще более кощунственной, чем постель с другом,

Но Пуля молчала; она помнила: две девушки в майках и немного орального секса.

— Ну?! — Рэй забеспокоилась,

— Да не было ничего, не бери в голову.

Они помолчали с минуту и повернулись друг к другу. Пуля хотела что-то сказать, и Рэй услышала, как та на­брала воздуха для слов.

— Знаешь, Рэй, мне еще недавно нужны были только спорт и мороженое…

Пуля сделала паузу, Рэй ждала продолжения.

— …А теперь мне нужны женщины. Мне там, в клубе, сказали, что кто под девочкой оказался, уже к мужчинам не вернется.

Рэй усмехнулась:

— Кто «под» — может, и не вернется, кто «на» — тем мужики и вовсе не нужны; тут все: от запахов и вкусов до… хрен знает чего!

Пуля тяжело вздохнула:

— Ну вот и я подсела… А еще — героин…

— Кто ж тебя так?

— Женщина одна, очень взрослая, очень сильная.

— Богатая?

Пуля кивнула, и Рэй понимающе поджала губы.

— Жалеешь?

Пуля задумалась. Жалела ли она, что встретила Гали­ну? Скорее всего, нет; она была окошком в какой-то дру­гой, богатый, самоуверенный и лишенный запретов мир, до того Пуле недоступный. Что ушла из сборной перед ответственной поездкой и бросила серьезный спорт — жалела. Но два эти события оказались несовместимыми в ее жизни, просто однажды получилось так, что с одной стороны была раскрыта дверца серебристого «крайслера», из-за которой требовательно выглядывала Галина, а с дру­гой — дверь спортивного клуба с возмущенным лицом тренера. И Пуля сделала свой выбор.

— Вот дура… — Пуля повернулась лицом к стене. — Все бы изменила, если б можно было в прошлое вернуть­ся. Как быстро жизнь поворачивается: заметить не успе­ваешь, а все изменяется так сильно, будто вот до поворота твоя жизнь была, а дальше — хоп! — не твоя вовсе…

Рэй осторожно протянула к Пуле руку и похлопала по плечу:

— Я бы тоже в прошлом много чего изменила, а в настоящем, наверное, уже не получится… Хотя, видишь: стала говорить на «она», а еще недавно не могла, прям слух резало! Ну не то чтоб я по-другому себя чувствовать стала…

Пуля с интересом повернулась:

— Слушай, а ты когда с девочками спишь, ты себя парнем­ чувствуешь, ну там, внутри?

— Не ошибается природа так сильно. Если все здесь, — Рэй пренебрежительно окинула взглядом свое тело, — женское, то там внутри, не мужчина— это я теперь знаю. А что самое ужасное — и не женщина тоже. Оно. Никто это­го не поймет, если ему самому не обломилось такое…

Присев и привалившись спиной к стене, Пуля задум­чиво посмотрела на Рэй: для женского в ее теле было слишком­ мало изгибов; талия не обозначалась, ноги у щиколоток­ были едва ли не той же ширины, что в бедрах, грудь была утянута, а скуластое лицо больше походило на юно­шеское, чем на женское. У Пули родилась было теория, что активными лесбиянками становятся некрасивые, но она вспомнила и совсем иные внешности, увиденные ею в клубе…

Тут в нее вперился недовольный взгляд Рэй.

— Ты чего молчишь-то?!

— Думаю, так и сказки не сложится: полагается он и она, а тут что ни пара — она и оно. Грустная сказка.

— Ага, прямо красавица и чудовище!.. Не бери в голо­ву! Эти клавы внутри такими чудищами бывают — о-го-го!

— А еще я родить хочу — одного только, не больше… И вырастить, чтоб ему всего хватало, в смысле, не только барахла всякого, а любви.

Пуля, затаившись, посмотрела на Рэй, но та не рассме­ялась, а с уважением кивнула:

— Это правильно, здорово, молодца. Только про герыч надо забыть и вообще свалить отсюда — не твое это.

Они решили прогуляться и выпить пива. Идти навстре­чу высокомерным витринам вдвоем было не так страшно, и Пуля, заметно повеселев, уже строила в голове планы о новой жизни. Здесь она была только ненужным винти­ком — возможно, по собственной вине, а дома могла бы оказаться нужной — скажем, была бы тренером в спортив­ной секции… Рэй внимала ей без энтузиазма— где-то в глубине души знала, что выслушивает утопические прогнозы. Отчасти она завидовала: самой ей быть оптимист­кой казалось делом утомительным и, думая о собственном будущем, Рэй рисовала себя разве что более спокойной и примиренной, но не устремленной к каким бы то ни было достижениям, тем более связанной с другими людьми. Рэй не нужен был мужчина, а женщинам, вернее сказать, в жен­щин она не верила, заключив из своих наблюдений, что женщина рядом — это симпатичный, уступчивый, состра­дательный, но все-таки мираж, тающий со временем. А в лесбийских парах, лишенных мужских заблуждений, эти миражи таяли еще быстрее, чем обычно. Два человека, живущие вместе, — это два одиночества под одной кры­шей — так думала Рэй, и чем больше Пуля рассуждала о своей потребности в семье, тем большее внимание Рэй при­влекали встречные фонари, различные аксессуары на эф­фектных дамах, проезжающие машины и облака на небе, Они приближались к дому Поля.

— Ты твердо решила, что оно тебе надо? — Рэй оста­новилась.

Пуля, которая уже не могла не думать о том, как она будет без героина, отводила глаза.

— Понимаешь, я ж тут не знаю никого, где я потом возьму, да и денег нет… А он сам предложил, просто так, а вечером его друг приедет— тогда и в дом не сунешься, так что…

Пуля осеклась, глядя на молодого человека, вышедшего из подъезда.

Перехватив этот взгляд и смерив взглядом Поля в при­таленном пальто, Рэй тихо спросила:

— Это что за пидер?

Поль стянул с носа шарф, в который был укутан так, словно на улице стоял небывалый мороз, и подошел к Пуле.

— Привет, дорогая.

Они чмокнули друг друга в щеки.

— Знакомься, Поль, это Рэй, А ты куда собрался?

Поль неодобрительно хмыкнул:

— Фу! Ты, видимо, хотела спросить: «Далеко ли?» За фруктами, дорогая. А ты за?.. — Поль обнял Пулю за пле­чи и подтолкнул к подъезду. — Пойдем тогда скорей, вре­мени мало. Мадам, вы подождете нас здесь?

Поль обратился к Рэй, но в этот момент напротив них остановилась машина.

Отпрянув от Пули, Паша устремился к выходящему ему навстречу Рафаэлю. Тот молча изучил взглядом Пулю, на плече которой только что была замечена рука его прияте­ля
,и, отстранив Поля, направился к дому.

— Раф, я думал успею в магазин, ты же сказал…

Глядя, как Поль теребит свой шарф, Пуля пробурчала себе под нос:

— Встреча на Эльбе… Неудобно получилось.

Рэй с силой дернула Пулю за руку.

— «Неудобно…» Пошли отсюда!

Рафаэль долго молчал и ходил по квартире, перекла­дывая вещи, Поль непрерывно оправдывался и взглядом следил за перемещением домашних замшевых туфель. По­том над ним нависло лицо с выпученными темными гла­зами.

— Только не надо говорить, что вы не спали!

Поль пожал плечами и понял, что настал его черед мол­чать. Теперь он лишь вздрагивал время от времени, слу­шая Рафаэля. Здесь всплыло все прошлое Поля, когда он мог спать с кем попало и колоться одним шприцом с не­знакомыми людьми… Разумеется, Рафаэль считал, что именно он вытащил Поля из этой клоаки.

Однажды Поль, покинутый старым другом, оказался в компании, которую и сам потом с брезгливостью назвал скверной. Кололись недоваренным «винтом», кое-где име­нуемым «джефом», и все, что помнил из тех дней Поль, — неприятные ему тела и снег: почему-то они выходили на улицу и сидели в подворотне возле злосчастной кварти­ры. Они набирали в горсть мягкий, только что выпавший снег и, когда он таял, кое-как промывали им один на всю компанию шприц. В один из тех часов, когда Полю случилось разглядывать этот тающий снег, в подворотню вош­ла Кирш; оглядевшись, она размашистой походкой подо­шла к Полю и, проигнорировав чьи-то недружелюбные попытки остановить се, уволокла его, полуживого, домой. Поль постарался скорее стереть из памяти ту унизитель­ную «прогулку», когда он почти повис на Кирш, вцепив­шись в ее руку, а она, не переставая, материлась, что ей надоело вытаскивать из помойки всяких придурков, вро­де него и его дружка. Позже, когда Поль познакомился с Рафаэлем, когда он, запозоренный Кирш, стал уже брезг­ливым и осторожным в своих пороках, он решил, что пло­хое осталось в прошлом и более не имеет к нему никакою отношения, а потому рассказал об этой истории с подво­ротней.

Рафаэль не любил лесбиянок, он считал их слишком откровенными конкурентами и презирал за демонстрацию силы: чувств или кулаков — не важно. Кирш он не любил особенно: она — грубая и мужеподобная — совершенно по-женски умела говорить «да», приближенное к «нет», а значит, по мнению Рафаэля, на нее нельзя было полагать­ся в мужских делах (каковыми он считал все те, что спо­собны были приносить доход). В способность женщин, даже не совсем обычных, к дружбе Рафаэль не верил, а потому из доверенного Полем мрачного сюжета его био­графии он вынес только одно: Кирш связана с темным прошлым его приятеля, а сам Поль до встречи с рафини­рованным Рафаэлем прозябал в грязи.

Теперь история с талым снегом вновь поднялась на по­верхность вместе с прочим мутным содержимым того дна, по которому сейчас с восторгом топтался Рафаэль: ему не­выносима была мысль, что его сожитель может спать с жен­щинами.

Когда визгливые интонации Рафаэля стихли и их обоих­ придавила тишина, Поль, уже было поверивший в то, что припадок ревности исчерпан и вечер может наладить­ся, услышал роковой вопрос:

— Ты хотя бы предупредил ее, что у тебя ВИЧ?

Поль отвернулся, и губы у него задрожали. В сущнос­ти, ему было наплевать на постороннюю ему девушку Пулю, которая явилась к нему незваной, но он все равно предупредил бы ее, если бы… если б сам помнил, что ин­фицирован. Но он часто забывал об этом: мозг, поражен­ный героином, иногда давал сбои, а может, просто пря­тался от реальности.

— Хуже бабы! — взвизг пул Рафаэль и хлопнул дверью спальни.

Поль уже давно забыл о самоуважении, он просто хо­тел дожить свою жизнь. В женском образе он, как ему ка­залось, был лучше защищен от ответственности, но быть «бабой»… Бабами он считал тех особей женского пола, которые в ответ на агрессию пьяных отцов и безразличие матерей надевали на себя мужские ботинки. Давным-дав­но поспорив об этом с Кирш, Поль вынужден был согла­ситься с ней: в своем побеге он пошел всего лишь на физи­ологическое извращение, женщины же мутируют страш­нее: что-то происходит с их душами и вернуться назад, однажды отказавшись от женского взгляда, уже невозмож­но. Кирш называла это разношенностью души.

Счастье, если такой душе достанет силы на любовь до того, как она разрушится совсем.

Мужчина сконцентрирован в пространстве, женщина разлита в нем как воздух; женщины, идущие навстречу друг другу, поневоле материализуются в пространстве, и так появляется Оно. И если себя Поль считал просто беспо­лезным для мироздания, то Оно казалось ему даже опас­ным, и Кирш попадала именно в эту категорию.

Кирш, в свою очередь, не верила в «экологию души», но, если бы можно было вернуться в юность с разумом и опытом зрелости, она, мотаясь в хаосе людей, сторони­лась бы многих: разношенность души теперь виделась ей заразной, как уныние, как психическая болезнь, как рако­вый омут.

Сидя на парапете у проезжей части, Кирш верила в спа­сение своей души. Смочить бы ее слезами, чтоб не иссохла совсем, только своих слез Кирш недоставало. Но внутри уже пульсировала, набирая уверенность с каждым ударом, какая-то новая, направленная сила.

И вот, когда мимо Кирш по шоссе, ведущему в Москву, проносились машины, заглушая стук ее сердца, на старой тумбочке питерской квартиры зазвонил телефон. Когда рука Анны Михайловны уже почти легла на трубку, Алиса, едва переступившая порог, успела опередить бабушку.

— Алло? Алло, я вас слушаю…

На другом конце трубки что-то гудело. Кирш сглотнула, и голос прозвучал уверенно, даже за­диристо:

— Алис, привет, это Кирш, как жизнь?!

Алиса отбросила косу с плеча и уселась на тумбочку, чего раньше с ней не случалось. Анна Михайловна, пока­чав головой, ушла в комнату.

— Привет, Кирш! Здорово, что ты позвонила!

— С Адкой тут случайно созвонились… А у Стеллы только твоего жениха телефон.

Они проговорили не больше трех минут: общими фра­зами, полуулыбками — как люди, испытывающие потреб­ность в общении друг с другом, но не чувствующие прана на его возможность. Алиса не могла совладать с волнени­ем, отчего голос ее, вопреки пронизавшему все тело тре­пету, звучал неестественно монотонно. Ей хотелось кри­чать Кирш, что она уже не может жить без нее, что вся ее изящно выстроенная жизненная перспектива рухнула, как карточный домик, но вместо этого получалось; «Видела на выставке Рафаэля», «Неплохо было бы снова съездить в Москву»…

Прислушиваясь к металлическим ноткам в голосе Али­сы, Кирш почти проклинала себя за этот звонок.

— Ладно, я еще позвоню, — закруглила она разговор, и Алиса послушно положила трубку. В душе осталось сме­шанное чувство; не вмещающейся в грудь радости, щелч­ка, окончательно вырвавшего Алису из прошлого, и горе­чи от этого почти официального «ладно…».

Кирш быстро сунула телефон в карман и, услышав, как он завибрировал, с детским страхом в глазах вынула его вновь: лишь бы это была не она, не Алиса!

Звонил Ден, Кирш показалось, что он был взволнован.

— Что-нибудь случилось?! Ты у Максимки был? — Кирш почти хрипела, пытаясь перекричать загудевший рядом трейлер.

— Там все в порядке, отвез им продукты. Мама твоя просила передать, что с ними какая-то Мальвина целыми днями тусит…

Они договорились о встрече, и Кирш тут же забыла о разговоре с Дсном: она думала только про свой звонок Алисе. Когда следующим вечером Ден переступил порог Стеллиной дачи, Кирш встретила его колонной пустых пивных бутылок на столе.

— Ну здорово. — Кирш смотрела на Дениса исподло­бья и не переставая пилила ногти. Он присел напротив с официальным видом и огляделся. Кирш отложила пилку и, спустив ноги с дивана, вопросительно уставилась на гостя,

Денис помолчал, словно примчался на эту встречу без особой цели и, взвесив про себя слова, добытые им ценой немалых усилий, слегка подался вперед. На ночь глядя Кирш, пожалуй, могла натворить глупостей — Ден еще раз окинул взглядом пустые бутылки.

— Да я так, навестить решил, продуктов вот привез.

— Заботливый ты наш! — Кирш расслабленно отки­нулась на спинку дивана.

— Вчера на вокзале знаешь кого встретил? Рэй, выш­ла она из этого…из Кризисного…

Денис не любил друзей Кирш и говорил о них, стара­ясь не выдавать голосом слишком откровенного презре­ния.

— Она что, уезжала куда-то — с вокзала-то? — Кирщ заволновалась.

— Да нет, —Ден отмахнулся, — подругу какую-то провожала домой — крепыша такого же, как она сама.

Кирш пожала плечами, пытаясь вспомнить, были ли у Рэй такие подруги. Денис взял единственную бутылку, в которой еще оставалось пиво, и сделал глоток.

— Привет тебе передавала, если увижу: сказала, зво­нить не будет, сама позвонишь, когда будет удобно или нужно чего. Она, кажется, думает, что у тебя мобильный прослушивается.

— Бедная Рэй! Думает, я такая важная персона!

— Просила тебе еще передать, что милиционерша доб­рой оказалась — денег дала на дорогу этой самой ее под­руге. Что за милиционерша-то?

— А, так, спят они периодически.

Еще пару часов они говорили в основном о Максимке и о том, какая забавная эта голубоволосая Мальвина Наконец Кирш спросила:

— И что там твои бывшие коллеги: долго будут моих караулить?

Денис понял, что до утра не дотянет, и обреченно вздох­нул:

— Не знаю, кого ты имела в виду, ну насчет убийства, но хочу тебя предупредить; ты ведь здесь, на даче этой Стеллы, а значит, ее не подозреваешь…

— Ты о чем?! — Кирш прикусила кулак.

— Да наши там накопали на допросе… Короче, одна девчонка видела случайно, как Стелла эта что-то в один бокал подмешивала.

Едва успев договорить, Ден отпрянул назад: Кирш схватила одну из бутылок и с размаху разбила о край стола.

— Раньше не мог сказать?!

Кирш захотелось подпалить дом, но Денис остановил.

—Тыж сама говорила — не ее это дача! Собирать вещи было недолго, и через десять минут они уже ехали прочь.

Стелла с опаской отодвинула мысок сапога от метал­лической заплатки на ножке стола и посмотрела сквозь ре­шетку окна на улицу.

— То есть больше вам не нужна?

— Ну почему же, Стеллочка?! — Человек, еще недавно с презрением смотревший на Кирш, сидящую на другом конце стола, теперь избегал взгляда в ту сторону, будто Стелла на том же месте была всего лишь привидением. — Твоя информация всегда представляла для нас интерес… Конечно, если потрудиться, ты могла бы узнать и о место­нахождении этой особы…

Стелла привычно отвернулась, стараясь принять невоз­мутимый вид.

— …но теперь это не имеег значения, — продолжал ми­лиционер. — Ив свете новой информации ты, Стнллочка, ужевызываешь сомнения как информатор. Ты теперь, до­рогуша, подозреваемая. Давай разбираться с мотивами.

Выйдя из отделения и свернув в переулок, ведущий к шоссе, Стелла достала сигарету, но кто-то сзади уверенно подхватил ее под локоть и подтолкнул к машине. От нео­жиданности она выронила сигарету и только тогда реши­лась оглянуться:

— Левушка?!

Галинин сожитель, дождавшись, когда Стелла окажется на заднем сиденье, быстро уселся рядом и захлопнул дверь с тонированными стеклами.

— Сейчас расскажешь Галине, о чем с ментами трещала.

Стелла презрительно отвернулась.

— Между прочим, Галина в курсе…

Стелле претила мысль, что однажды она наравне с со­вершенно непотребной публикой — районными прости­тутками и наркоманами — поневоле стала информировать оперов. Получалось, что они, находящиеся на несравни­мо разных уровнях одного и того же греха, были равны — нет, не перед Высшим Судом — перед людьми, столь же нечистоплотными, каковыми Стелла считала всех служак. Галина «дружила» только с парой молодых полковников и всегда ждала опасности от мелких чинов, среди которых могли случайно оказаться принципиальные бессеребреники, истые борцы за справедливость.

— А нечего было вчера Галине нервы трепать! — после паузы сказал Левушка. — Она бы и не сомневалась, что ее имя нигде не всплывет.

Стелла с силой потерла колено указательным пальцем, боясь вспылить и расплакаться. Присутствие шофера или Левушки вряд ли могло бы ее остановить — ее истерики подавлялись только тем магическим взглядом удава на кролика, каким обычно встречала чужие эмоции Долинская.

А упомянутая Левушкой «трепка нервов», случившая­ся накануне в доме Галины, была лишь ее, Стеллиной, роб­кой попыткой проявить свою волю: вчера Стелла выска­зала желание уехать, намекнув на отсутствие необходимых для этого денег и пожаловавшись, что перестала спать но ночам.

Они летели по шоссе с уверенностью спецмашины, словно где-то их ждал пожар, донорское сердце или ужин с президентом. Но ждала всего лишь начавшая нервничать Галина: в ее жизни было столько безнаказанного порока, что разрушить целую систему приходящей с ним прибыли из-за какой-то ничтожной ногайки было бы просто нелепо. Галина не считала Лизу личностью — всего лишь се­рой мышью, осмелившейся на шантаж, так что Стеллины муки совести начинали ее раздражать…

Стелла же не хотела быть подозреваемой, как в тот зло­счастный вечер не собиралась стать убийцей. Но если еще утром она считала, что все ее последние поступки совер­шенно уравновешиваются тем фактом, что Кирш скрывается на ее даче, то теперь Стелла была с собой честнее — Кирш была случайно оказавшимся в ее руках залогом, реализация которого ждала удобного времени. Отдать Кирш милиции — теперь уже глупо, а вот Галине… Стелла ясно представила, как встретит сейчас тяжелый взгляд Долинской и сначала услышит: «И что ты им сказала?» — А потом: «Отвечай, я жду!»— и она ответит: «Кирш на моей даче!»

Стелла скрестила руки на груди, смерила брезгливым взглядом Левушкино огромное колено, которым он, ве­роятно, планировал предотвратить возможный Стеллин побег, и, отвернувшись, принялась смотреть на проезжа­ющие машины. Проведя эту ночь у подруги с выключен­ным телефоном, Стелла и не ведала, что чудом избежала встречи с Кирш.

— Алиса?! — Высокая женщина в шляпе шагнула ей навстречу и, спокойно рассматривая ее лицо, так же удив­ленно спросила: — У тебя все в порядке, девочка моя?

В этот час, в этот день Алиса меньше всего рассчиты­вала встретить на улице свою школьную классную руко­водительницу — учительницу физики.

— Здравствуйте, Нина Васильевна, Все в порядке, спа­сибо.

Сколько лет прошло после школы, а при каждой встре­че с бывшими преподавателями Алиса робела и отвечала им, немного зажимая и поднимая голос, как обычно слу­чалось с ней у доски; на этот раз она впервые поздорова­лась тихим, спокойным и немного уставшим голосом.

— Замуж не вышла еще?— задала незамужняя Нина Васильевна свой дежурный вопрос.

Алиса помедлила с ответом, то ли раздумывая над ним, то ли рассматривая шляпу учительницы.

— Я только что с вокзала, Нина Васильевна, простите, пойду…

Она приехала в тот же Питер, который покинула вче­ра, и его мостовые привыкали к шагам совсем другой Алисы­
:теперь не она с трепетом прислушивалась к дыханию города, к падающему снегу, к голосам проходящих лю­дей — теперь город настороженно вслушивался в ее едкий шепот: «Дура, дура, дура…»

А все было так, как еще недавно не могло быть в жизни Алисы; даже не просто спонтанно, а совсем уж по како­му-то безответственному наитию. Через час после звонка Кирш Алиса уже набирала номер Ады. Выключен… Значит, и телефон Кирш не узнать. Позже Алиса подумала, что дозвонись она тогда Кирш, она, пожалуй, могла бы и не поехать в Москву: ведь была вероятность, что та могла прохладно воспринять ее сообщение о скором визите… А мозг работал, как у преступника, замыслившего побег: поездом — долго, а у соседки Любы хорошее знакомство в аэропорту…

Только в самолете, глядя на тучи сверху вниз, Алиса подумала, что напрасно не предупредила о своем отъезде Андрея, а брошенное бабушке: «Мне срочно нужно в Мос­кву — пригласили на свадьбу» — вряд ли прозвучало убе­дительно.

Но даже думать об этом было странно; желания были сильнее доводов разума, оправдания слышнее оговорок. Алиса закрыла глаза и стала представлять, как постучит­ся в дверь Стеллипой дачи и скажет, что приехала в Моск­ву по делам, а сюда заехала за какой-то забытой вещью,,, Представляя, какой же именно предмет она могла забыть в тот день, когда они останавливались там с Андреем, Алиса задремала.

От аэропорта она взяла такси и на всякий случай сно­ва набрала помер Ады — сначала раздались редкие гуд­ки, а потом — незнакомый женский голос (Ада отвечала по телефону ниже, чем могла представить Алиса).

— Алиса! В Москве? Здорово!

— Ада, так получилось, что у меня нет телефона Кирш, а мне нужно ей позвонить…

— Это бесполезно, дорогая; она не отвечает на звон­ки! Можно было бы обидеться, зная, что у нее определи­тель, но Кот звонила и со своего номера, и с моего, и во­обще с постороннего городского! Можно, конечно, понять Кирш; думаю, она сейчас отвечает только самым близ­ким!

Ада выпалила свою речь на одном дыхании и, как по­казалось Алисе, добавила что-то еще, но тише. «Самым близким» — было последнее, что услышала Алиса, и, не­сколько раз повторив это про себя, ответила:

— Да, разумеется,

— Мы с Кот в «Перчатку» идем, там сегодня презента­ция «тематического» сайта — пойдем с нами? — Голос Ады звучал победно.

— Спасибо, вряд ли. Так у вас с Кот все в порядке?

— Ох, не знаю… Но с Феклой они подрались конкрет­но, — уже шепотом, доверительно произнесла Ада.

Они попрощались, и Алисе ничего не оставалось, как нетерпеливо считать километры, кончиками пальцев на­щупывать вспотевшие от волнения ладони и усмирять би­ение сердца, предчувствующего встречу (мысль, что Кирш может не оказаться на Стеллиной даче, даже не приходи­ла Алисе в голову).

Москву объехали по кольцевой и снова оказались за городом, в кромешной тьме, разрываемой только светом фар. Когда свернули в поселок и, поплутав по поворотам между дачами, выехали к Стсллиному участку «с тыла», Алиса вдруг резко подалась вперед и попросила водителя остановиться.

— И свет погасите, пожалуйста.

Теперь стало виднее: ворота дачи действительно были открыты, и спустя несколько секунд из них выехала и ос­тановилась машина; следом за ней, хлопнув воротами, вышла Кирш с рюкзаком на плече. Вышедший из машины высокий мужчина обнял, как показалось Алисе, Кирш за плечи. Потом рюкзак оказался на заднем сиденье, а чер­ная фигура Кирш сложилась, чтобы пройти в переднюю дверь, и, только попав в слабое освещение салона, обрела цвета и формы.

— Мы что, в шпионов играем? — недовольно спросил водитель, повернувшись к Алисе.

— Знаете что, — Алиса не отрывала взгляд от медлен­но отъезжающей машины, — давайте поедем за ними, и я заплачу в два раза больше.

— Яволь. — Таксист профессиональным взглядом оценил Алисину платежеспособность и, вздохнув, тронулся с места.

Алиса прижала к себе сумку, пытаясь вспомнить, есть ли у нее необходимая сумма.

На шоссе она чуть было не потеряла машину Кирш из вида; между ними, неуклюже выехав из-за поворота, вкли­нился огромный серебристый трейлер. Алиса возмущен­но выдохнула и вопрошающе посмотрела на своего неволь­ного компаньона, тот цокнул и при первой же возможно­сти перестроился в другой ряд. Зазвонил телефон — это был Андрей. Алиса хотела ответить, по, подумав, телефон выключила.

Выехав на кольцо, машина Кирш остановилась. Али­са умоляюще положила ладонь на руль, и они затормози­ли метрах в пятидесяти от преследуемых. Таксист с невоз­мутимым видом вышел протереть лобовое стекло. Алиса же, не отрывая взгляда от стоящей на обочине машины, нащупала в сумке очечник и надела очки. Почему они ос­тановились? Заметили, что за ними шпионят? Дурацкая ситуация, идиотская… Смысла этого преследования объяс­нить себе Алиса не могла. Чего проще было выйти из ма­шины там, в поселке, подойти, поздороваться… По маги­ческие Адины слова про близких людей превратили Али­су в шпиона. Ну и что теперь? Можно, конечно, выйти и превратить преследование в шутку… Алиса взялась за руч­ку двери, но тут к машине, в которой была Кирш, припар­ковалась иномарка. Одновременно хлопнули две двери, и навстречу к остановившейся на месте Кирш устремилась девушка с эффектным силуэтом песочных часов. Они об­нялись, поцеловались, и, ведя незнакомку за талию, Кирш пересела в ее машину. Автомобиль с высоким мужчиной отъехал первым, потом иномарка; Алисин водитель вклю­чил зажигание и обреченно спросил:

— За какой едем?

Алиса откинулась на сиденье и, проводив взглядом влившуюся в общий поток машин иномарку с двумя де­вушками, тихо ответила.

— Ни за какой; на Курский вокзал, пожалуйста.

Алиса заглянула в кошелек: достаточно, чтобы распла­титься с таксистом и купить недорогой билет на поезд. К счастью, она слышала от знакомых, что с Курского вокза­ла уехать проще, чем с Ленинградского; лишь бы он был скорее — любой, проходящий через Москву поезд, где будут свободные места…

— Ты с какого города-то приехала? — впервые за весь путь поинтересовался таксист.

— Из Санкт-Петербурга, — дрогнувшим голосом про­изнесла Алиса, боясь, что доверительное «из Питера» мо­жет потонуть в лавине подступающих слез.

— Чудные вы какие-то, питерцы…

Уже отойдя от кассы с билетом в руке, Алиса поняла, что до поезда у нее два часа, которые она может и хочет провести единственным образом.

Оказавшись через четверть часа у дверей «Перчатки», Алиса поняла, что не надеется увидеть здесь Кирш, но ей нужно выпить, чтобы снять этот непроходящий спазм в затылке и заглянуть в глаза людям, которых ей так слож­но понять и которые, кажется, играют в любовь, как в игру без правил…

Уже в зале кто-то окликнул се; против света она не сразу разглядела лица и, неуверенно подойдя к бару, узнала Аду и Кот, рядом с которыми стояла коренастая особа, скорее напоминающая деревенского юношу.

— Алисочка, как здорово, что ты пришла! — затара­торила Ада и чмокнула Алису в щеку, овеяв сладким за­пахом «Теоремы» Фенди, перебивающимся пивным духом.

Кот приветственно кивнула и неспешно переступила с ноги на ногу.

— Как Кирш-то — встретила?

Алиса вежливо улыбнулась, пытаясь сообщить своей улыбкой, что в этом мире ничто не может лишить ее спо­койствия духа, но уголки губ дрогнули, и улыбка сосколь­знула с лица, чудом не превратившись в слой антипод — полумесяц обиженных губ.

— К сожалению, нет, — ответила Алиса.

— Меня кто-нибудь представит красивой девушке?! — Оторвавшись от стены, коренастая, не отрываясь, смотрела на Алису.

— Ах да, конечно, прости!.. Алисочка — это Рэй, друг Кирш, я тебе про нее рассказывала.

— Могу себе представить что именно! Не слушайте ее, мадам.

— Чего ты, как Кирш: «Мадам, мадам»?! — захохота­ла Ада. — Ее Алиса зовут, и она пока мадемуазель!

Первые секунды Рэй смотрела на Алису, стараясь со­хранить у глаз лукавый прищур, но веки восторженно при­поднимались, отчего взгляд получался совершенно детс­ким и открытым.

Не то чтобы Алиса поразила Рэй сногсшибательной красотой, но отчего-то вдруг легко поверилось, что все не­достатки, все изъяны, если они и есть в этой девушке, про­стительны и даже необходимы для ее нездешнего образа. Она была другой, просто другой, совершенно иной, от­личной от тех, что до сих пор встречались Рэй. Захотелось дотронуться губами до красивою лица — какого-то слиш­ком несовременною, словно сошедшего с полотен старых художников и обреченного скитаться в этом неуютном мире; захотелось проверить искренность этих глаз… И страшно было помыслить о том, чтобы дотронуться рука­ми до всего скрытого джинсовой тканью — наверняка та­кого же бледного и трогательного, как этот овал, и шея, и руки. Такое смущение и смятение чувств Рэй испытывала впервые, и это никак не вписывалось в ее повое мировоз­зрение спокойного безразличия.

Рэй отвела взгляд, чтобы передохнуть, и, скользнув им по грубым мысам своих мужских ботинок, резко вскинула голову, вернув себе насмешливый прищур; внутри щелкнуло привычное правило соответствия имиджу буча: все женские эмоции можно лишь сублимировать в кулачный бой, сантименты — к черту, наружу никаких эмоций, а тем паче чувств. Рэй снисходительно поинтересовалась у Али­сы, давно ли она знает Кирш, и лениво махнула кому-то у танцпола, чтобы можно было отойти в сторону, изобра­зив перед Алисой независимый вид. Она потянулась было за своей кружкой, но тут выхватила из разговора Ады с таинственной Алисой несколько слов:

— Ты надолго приехала? Скоро в Питер?

— Поезд через полтора часа.

Рэй чуть не поставила кружку мимо стойки и резко раз­вернулась:

— Постойте-ка, девушка, какой поезд, почему через полтора часа?!

Кот, до того момента уныло наблюдавшая за едва за­метной постороннему глазу мукой Рэй, презрительно хмыкнула и в ритме начинающейся песни вышла на танцпол, выводя руками странные фигуры. За ней, бросив на стул сумочку, побежала Ада, успев крикнуть Алисе что-то вроде: «Да ты что? Какая досада».

— Что будем пить?

Услышав этот вопрос, так похожий интонацией и со­провождающим его заботливым взглядом на такой же, за­данный в прошлый раз Кирш, Алиса почувствовала вновь подступившую к горлу досаду.

— У меня настроение неважное, если честно. Я, пожа­луй, водку буду.

Рэй суетилась вокруг Алисы, с грохотом ставя свой стул на металлической ножке то справа, то слева от нее, зада­вала какие-то вопросы и, кивая на Алисин голос, не слу­шала ответы, а разглядывала, как двигаются ее губы и вздрагивает кончик носа.

— Пойдем, я тебя провожу, прогуляемся,— сказала Рэй, уже таща Алису за руку к выходу. Помимо всего про­чего, синеватый от сигаретного дыма воздух клуба про­глатывал Алисин голос, и Рэй захотелось вывести ее нару­жу, как утомленного заключением узника.

Они издалека простились с Адой, та подбежала к вы­ходу и, наспех расцеловав Алису, устремилась назад, к Кот.

Иногда нужно совершить какое-то простое действие с характерным «отчеркивающим» звуком; ну, например, чиркнуть спичкой, чтобы оставить темноту в прошлом, или разорвать фотографию пополам, прощаясь таким образом с каким-то воспоминанием. Рэй громче и резче обычного застегнула молнию на куртке, именно так обозначив настоящее время их с Алисой знакомства: теперь они ока­зались вдвоем на улице, а настоящий диалог начинается именно так — на прохладном нейтральном фоне общей суеты, а не в ритуальной атмосфере навязанных правил,

Рэй хотелось, чтобы они говорили друг о друге, но по­лучилось, что говорили о вещах отвлеченных, иногда ос­торожно касаясь Кирш — именно осторожно, потому что Рэй уже видела в Кирш соперницу, не веря, что та могла не оцепить странную петербурженку, а Алиса чувствова­ла, что слишком обижена на Кирш, чтобы говорить о ней всуе, и слишком хочет увидеть ее, чтобы так запросто ин­тересоваться о ней у ее друзей.

Алиса сбивчиво рассказывала про свое впечатление от «Перчатки» и про какую-то предновогоднюю сердечную смуту, Рэй смотрела на нее, кивая, и вспоминала свой дав­нишний разговор с Кирш.

Тогда они вдвоем сидели на краю крыши, ощущая ла­донями теплую жесть, смотрели с высоты на ночной го­род и говорили по душам. В такие минуты Кирш говори­ла без обычного нажима в голосе, расслабленно, словно водила по холсту мягкой кистью.

— Понимаешь, — задумчиво потянула тогда Кирш, по­глядывая вниз, — много людей живут как часть большого мира, но несут в себе его миниатюру, разукрасив ее свои­ми представлениями. Ты живешь в своем мире, И я живу в своем мире. Кто-то скажет, что это мир иллюзий, выду­манный мир, и будет прав. Но я выдумала его не по своей воле, и, видит Бог, если бы у меня был выбор, я придума­ла бы его совсем другим, без маскарада и боли — краси­вым, наполненным и легким, ясным и будоражащим од­ними лишь счастливыми предвкушениями. Но я не Бог, я не мастер и даже не подмастерье, я пользуюсь подручны­ми средствами, порой найденными на помойке, и чаше связи вещей и объектов навязываются мне сами, как непи­саные правила ландшафтного дизайна. А мои мечты — ­другие, смешные — они поэзия, и постепенно понимаешь, что твой мир — это дурная иллюзия, запутанный клубок, где не отличить правду и ложь, крик и молчание, собствен­ную мысль от зараженности чужим словом. И во всей этой путанице бессильно мечется тот, кто на самом деле силь­нее и выше всего этого, но обречен никогда не подняться до достойных его высот. Потому что слишком большие и беззащитные крылья у этого зверя, чтобы выбраться из та­кой сети — из моего мира, где и мне-то самой, на самом деле, интересен только этот зверь, но все равно я малодуш­ничаю и не пытаюсь спасти его, а лишь смотрю, как он пу­тается в нитях, проросших через меня, и плачу. Плачу из сострадания к нему; плачу и убиваю своим бездействием.

— Что за зверь-то? — спросила тогда Рэй тише обыч­ного, услышав непривычно длинный для Кирш монолог.

— Любовь. Единственный зверь из Божьего заповед­ника, которым каждый мечтает украсить свой невзрачный, неладно скроенный, выдуманный мир… Но редко кто умеет обращаться с окрыленным созданьем. Нельзя быть дос­тойным или недостойным любви: можно бросить ради нее свои сплетенные в канаты и колючие проволоки иллюзии или уцепиться за них, крича, что этот зверь заглянул в твою Клетку по ошибке, Любовь — единственный шанс поднять­ся над собственным убожеством. И она не приспосаблива­ется к нашим ничтожным мирам; она жаждет перемен — там, глубоко внутри нас. Ведь все ненужное разрушается не руками — оно тает само по себе, не выдерживая срав­нения. Так что сравнивайте, господа, сравнивайте! — зак­лючила Кирш, глядя куда-то мимо Рэй, словно в собесед­никах у них было все человечество,

Сейчас Рэй смотрела на Алису, улыбаясь сквозь лег­кую грусть, словно впервые увидела то, о чем тогда гово­рила Кирш, — зверя, отчаянно бьющего крыльями, попав­шего теперь, как в ловушку, в ее запутанный мир.

— А ты не похожа на «тему», — констатировала Рэй и выдержала паузу, подразумевавшую объяснения. Но они не последовали — Алиса лишь пожала плечами.

— Натуралка? — осмелилась уточнить Рэй.

— Этот мир, «тематический», — это мир непонятных мне людей, но я чувствую с ним какую-то связь… — Вслух размыслила Алиса, когда они спускались в подземный пе­реход. Отчего-то рядом с Рэй ей неловко было за острые носы своих полусапожек; пожалуй, они и самой-то ей не нравились…

Рэй рассмеялась:

— Это, Алис, всего лишь мир странных поступков, а люди там обычные!

— А любовь?— Алиса замерла, будто Рэй и вправду могла объяснить ей как само ЭТО чувство, так и его пре­ломление в «мире странных поступков».

— Чего?! — Рэй усмехнулась, — Чего ты все мелешь, какая любовь?! Ее придумали гетеросексуалы, чтобы ро­мантизировать процесс деторождения!

Алиса задумалась, представив, что так же может ду­мать и Кирш, и едва не споткнулась на последней ступень­ке подземного перехода.

Рэй ссутулилась и некоторое время шла молча, делая вид, что с интересом разглядывает все встречающиеся на пути рекламные щиты. Потеплело, и падал мягкий снег, снимая напряжение, повисшее между девушками.

Есть вещи, которых не делают, и вещи, которых не го­ворят. Добрые не расхваливают безногому прелести танцев — если только он сам не попросит об этом, мудрые до последнего не признаются в любви (не то чтобы кому-то, даже самим себе), потому что это или сокровенное — дар, или пустая маска Арлекина с оплывающей постепен­но краской.

Для Рэй (и в этом они были схожи с Кирш) казалось нормальным говорить с безногим о танцах — не по злобе, а по неписаному праву собственной отверженности от нор­мы. И говорить о любви с Алисой Рэй всерьез не могла не но мудрости, а из страха несоответствия: себя — свое­му чувству, своего чувства — возможному ответу на него…

— А вот и вокзал. Это же Курский, верно?— Алиса всю дорогу поглядывала на часы, и Рэй, по возможности, сокращала дорогу, срезая ее по проулкам.

— Он самый.

Алиса остановилась, чтобы попрощаться, но Рэй уве­ренно шагала дальше и только вопросительно оглянулась и поторопила,

— Не тормози, на полке отдохнешь.

— Ты что же, меня проводишь до поезда? — Алисе ста­ло весело идти рядом с Рэй, последние несколько минут она думала о том, что вполне могла неверно истолковать сегодняшнее поведение Кирш.

Рэй курила и смотрела на Алису:

— Телефончик-то дашь? Я, может, скоро в Питере буду проездом, у друзей там у одних…

Алиса кивнула и, достав из сумки блокнот, быстро чир­кнула телефон.

— А друзья в каком районе живут?

— Да там, не помню, короче… — Рэй отвела глаза и стряхнула пепел.

Алиса сдержанно улыбнулась:

— Я — на Мойке, заходите в гости с друзьями. А мож­но вместе в Эрмитаж сходить — у меня там одноклассни­ца экскурсоводом работает.

— Ну да…

Когда поезд подошел к платформе, Рэй поежилась: этот скрип на стыках на фоне выдыхаемого гудка тоже был про­стым «отчеркивающим звуком», но пришедшим извне, предсказуемым, но противным ее воле. Сейчас она оста­нется на перроне одна, и наутро окажется, что эта девуш­ка с красивой косой, так идущей к этому нездешнему лицу, ей просто приснилась.

Рэй потрогала косу уже доставшей билет Алисы и от­чаянно-бодро выпалила:

— Ты б постриглась!.. Миленько, конечно, но как-то ты с ней по-дурацки смотришься в тусовке, не по-нашему.

— Да-да… Спасибо большое, что ты меня проводила.

— Делать-то все равно нечего; хотелось пошляться по свежему воздуху.

Алиса не любила дружеских поцелуев и протянула Рэй руку, та помедлила, но потом, чувствуя, как не вовремя вспотела ладонь, быстро пожала протянутую руку. Они попрощались, и Алиса, миновав проводницу, исчезла в вагоне. Рэй дождалась, когда увидела Алису в окне, и до­вольно замахала. Вдруг Алисино лицо приняло озадачен­ное выражение, и она что-то почти отчаянно стала выво­дить на стекле.

— Чего?! — Рэй прищурилась и, отодвинув проводни­цу, прошла в поезд, буркнув: «Я провожающая». Они столкнулись в тамбуре, и Алиса смутилась:

— Я просто хотела сказать, Кирш привет передавай, я надеялась ее сегодня встретить, но, к сожалению, не полу­чилось. В другой раз, значит.

— Ну да, — Рэй отвернулась и вышла.

Денег на такси до дома у нее все равно не было, зато был еще действующий билетик клуба, и Рэй побрела той же дорогой, какой они только что шли с Алисой.

У дверей ее насмешливо встретила Настена, как всегда вынувшая руку из кармана лишь для короткого рукопо­жатия:

— Домой отправила? Ничего так клава.

— Она красавица! — почти крикнула Рэй неожиданно для себя.

Настена присвистнула:

— Ого! А что ж домой отправила?

— Далеко домой-то — в Питер.

— Твоя, что ли? Она вроде в прошлый раз с Адой была…

Настена спросила это с тактичным безразличием; она была нелюбопытна, но втайне надеялась еще чему-то уди­виться на этом свете. Перевидав на своем веку сотни одина­ковых романов и прослыв в своем клубе лесбийским Ност­радамусом, Настена поневоле превратилась в циника, ле­леющего надежду не разочароваться в жизни окончательно. Вот и у Рэй она теперь видела глаза, которые тщетно пытались скрыть за прищуром какой-то новый, теплый снег.

— Пошли, угощу! — Настена похлопала Рэй поплечу и прошла вместе с ней в зал.

Под утро народ, уже успевший превратить похмелье в новую пьянку, отчаянно сгрудился на танцполе, только не­пьющие девушки и дамы в возрасте еще умудрялись хоть и с усталыми лицами, но двигаться в ритме танца. Рэй и Настена сидели у стойки, вцепившись в пивные кружки.

— …Она без пяти минут замужем, — продолжала раз­говор Рэй.

— Значит, и нашим и вашим, — утвердила Настена, выбрав из всех известных ей типов девиц наиболее, на ее взгляд, подходящий.

— Да нет, она, кажется, еще сама не определилась. Вро­де сказала, что у нее был один роман с женщиной, но, по-моему, врет.

Настена пожала плечами, продолжая с интересом на­блюдать новый взгляд Рэй.

— Наверняка врет: она смотрит как-то неуверенно. Мо­жет, так, полюбопытствовать захотела. Вот и будет, как все натуралки, выглядывать среди лесбиянок девочек, по­хожих на мальчиков, и ждать, когда они станут открывать перед ней дверь и уступать место.

За такую характеристику предмета воздыханий не толь­ко от Рэй, но и от любого другого уважающего себя буча можно было ожидать только одного — безудержной аг­рессии. Но Рэй неожиданно для себя не вспылила, а заду­малась, вступив в безмолвный спор с самой собой,

Настене встречались счастливые пары, и она знала, что нет лесбиянок — в смысле, двух любящих друг друга жен­щин, как нет однополой любви. Всегда есть полюса, и кто-то один принимает сторону жесткого, а другой — мягко­го, и это сложнее, чем просто «актив» и «пассив». Глав­ное, чтобы не было игры. Чтобы одна полюбила другую, уже изначально испытывая влечение к женщинам — на уровне головокружения от их вкуса, остающегося во рту, а другая — чтобы любила не только удовольствие от чу­жих прикосновений, а ту, которая рядом — с ее телом, мыслями и чувствами. Та, вторая, как уже знана Настена, теоретически может влюбляться в людей независимо от их пола. В ее жизни было именно так; тридцать лет назад лю­бимая женщина ушла от нее к мужчине. Она не любила так бездонно, как сама Настена, а просто искренне была влюблена сначала в нее, потом в него… Она ушла, как ухо­дят от одного человека к другому, а не так, как женщин «променивают» на мужчин. Но любая оставленная таким образом лесби воспримет уход «к нему» как двойной удар по самолюбию, как удар ниже пояса, и с тех пор Настена стала бескомпромиссной к бисексуалкам. «И нашим и ва­шим». Не для бесед с «тематической» общиной, а для са­мой себя у нее был другой аргумент; не важно к кому — уходят те, кто должен был уйти, кому не нужно быть ря­дом с тобой и не важно, кто ты — мужчина, женщина или неясное самому себе существо с топкими пальцами и огру­бевшей душой. Настена вспомнила свою прошлую жизнь и явственно представила себе, что будет чувствовать Рэй, когда эта с виду чопорная питерская барышня с косой сно­ва переметнется в объятия жениха. «Которые она, впро­чем, и не покидала», — добавила про себя Настена и глот­нула пива.

— Мы ж с ней только познакомились… Ей вообще на меня плевать. — Рэй крутила кружку, боясь смотреть Настене в глаза.

— Да, my friend, ты попала.

— Таких больше нет, она особенная, — Рзй констати­ровала это таким тоном, будто утерла нос самой себе — мол, смотри: не верила, а оно есть. — Эта ж вся публи­ка — они пустые, как бутылки!

Рэй имела в виду не ум и не расхожее: «С ними даже поговорить не о чем», — наполненность Алисы чувство­валась во взглядах, в жестах; это было женское, теплое, успокаивающее и к тому же облеченное в привлекатель­ную форму.

Настена же давно привыкла видеть в ангельском толь­ко коварство.

Женская сущность в человеке — что хрусталь в квар­тире: красиво, но в общем-то бесполезно и слишком легко бьется, не выдерживая тряски жизни. Теряя легкую походку под грузом, сгибающим плечи, утратив волнующие обер­тона в монотонности крика, женщина теряет свой взгляд — особенный, мягкий, примиряющий с жизнью самого от­чаянного скептика. Не бывает женственных рельсоукладчиц и женственных жен алкоголиков — хрусталь разбива­ется о муку; если не грубеют ладони, так тускнеет взгляд. Легкой, эфемерной женской сущности не придумать сур­рогата; она может воспрянуть в ласке, но только если еще жива, в противном случае бессильны косметологи и пси­хотерапевты: можно получить куклу с женским лицом, ноне женщину.

+1

10

Кому-то женского дастся больше, кому-то меньше и от­того легче теряется.

В Настене женской сущности было мало от природы, да и та, не успев расцвести, увяла в отрочестве под ремнем ее отчима. Сейчас она сидела напротив Рэй, упираясь в широко расставленные колени жилистыми руками, тор­чащими из закатанных рукавов клетчатой рубашки, и без особого энтузиазма искоса выглядывала в окружающем хаосе привлекательные фигуры. Рэй, против обыкновения, не поддерживала Настену едкими комментариями по по­воду местных клав, а меланхолично разглядывала дно сво­ей кружки.

— Не кисни, может, все сложится! — Настена похло­пала Рэй по плечу, а в ее глазах, собравших в уголках се­точки добрых морщинок, на секунду появилось неожидан­ное, почти материнское сострадание.

Когда Настена вразвалочку удалилась, со место рядом с Рэй поспешила запять Ада. В руках она крутила резинку от хвоста и то и дело отбрасывала со лба длинные пряди черных волос.

— Проводила Алису, да?

— А вы давно знакомы? — Рэй воодушевилась, увидев в пьяной Аде человека, способного рассказать ей что-то про Алису.

— Немногим больше, чем вы. — Ада задумчиво зака­тила глаза, стараясь избегать взгляда на танцпол, где Кот танцевала медленный танец с Феклой.

Ада закинула ногу на ногу и заговорщически накло­нилась к Рэй:

— Мне на них плевать, я вообще уеду!

— Надолго? — вяло поинтересовалась Рэй.

— Дня на три! — Ада ответила с такой отчаянной ре­шительностью, будто сообщила, что уезжает подальше от Кот как минимум на год. — У тетки остановлюсь, а мо­жет, у Алисы.

— Ты что, в Питер едешь?!

Рэй уставилась на Аду, еще не понимая, почему эта ин­формация так ее поразила. Вероятнее всего, мысленно она уже уехала в Питер сразу вслед за Алисой, и представить, что Ада окажется там раньше, было невозможно. Это не было ревностью: слова Настены по поводу того, что в про­шлый раз Алиса была с Адой, она не приняла всерьез: Настена не вдавалась в подробности неясных отношении и не знала о преданном чувстве Ады к Кот.

Ада, вглядываясь в лицо Рэй, видимо, сделала для себя неожиданное открытие, потому что взгляд ее в одну се­кунду прояснился, и она затянула:

— Рэй! Бли-ин! Но она же с Ки-ирш…

Рэй резко вскинула голову:

— А что ж она одна тут делала?! Уж Кирш бы не отпу­стила такую девочку…

Когда Кирш ехала с Ли Лит по ночной Москве, ей уже не верилось, что еще пару часов назад она сидела на Стеллиной даче, опустошая пивные бутылки. Ее постепенно покидала паника бездействия, и Кирш видела впереди три четких горизонта: разобраться со Стеллой, если понадо­бится скрываться дальше — уехать в деревню, где у них был маленький неблагоустроенный домик, и работать; а потом, когда все это закончится, найти Алису и заглянуть ей в глаза. Все должно получиться, думала про себя Кирш и с упоением рассказывала Ли Лит про Алису. Ей было все равно — кому, ей просто важно было говорить об этой девушке; голос ее, звучащий сейчас выше, но мягче обыч­ного, без привычной натужной сиплости, периодически обрывался посреди фразы, отчего Ли Лит переводила взгляд с дороги на Кирш и вопросительно щурилась.

— Как Максимка? — попыталась она сменить тему. — Слушай, мне до сих пор удивительно, что у тебя ребенок!

— Ну да, мне тоже… — Кирш усмехнулась. — Здоро­во, что он каким-то чудом появился на свет. Но я этого никогда не планировала.

— У меня тоже нет инстинкта деторождения, — жеман­но вздохнула Ли Лит.

— Да не только в этом дело! — по-мальчишески грубо отрезала Кирш.— Я как стопроцентная бикса слишком дорожила своими сиськами! — Ли Лит понимающе кив­нула. — Слушай, ты прикинь: природа — упрямая баба, придумала, что сила за мужчинами и ее не переспоришь! Я не слабая особа, в драке многим мужикам фору дам, от меня столько подруг родить хотели…

— Двух идиоток даже я помню! подтвердила Ли Лит.

— …А дело сделал один тщедушный хлюпнк-полупидер с холеной попкой, который по изнеженности всех моих женственных подруг переплюнет… — Ли Лит лукаво улыб­нулась, посмотрев на Кирш. — …С которым толком ниче­го и не было, кроме пародии на половой акт, где этот ми­ленький был в роли невесты и все больше попискивал, а на тебе — смог сделать ребенка!

— Зато теперь у тебя сеть единственный по-настояще­му любимый человек! — резюмировала Ли Лит назида­тельно, явно желая поднести черту под восхищением подруги посторонней девушкой.

— Какая ж ты язва, Ли! — покосилась на нее с ухмыл­кой Кирш. Помолчала, глядя на дорогу и подбирая слова. и наконец уверенно выдала: — Если хочешь, знай я зара­нее о том, что встречу Ее, ничего бы не было: ничего и никого, я просто ждала бы свою прекрасную Алису…

— Ох-ох-ох!.. — передразнила Ли Лит и, заметив, как напряглось лицо ее спутницы, спросила мягче: — Она что, правда такая хорошая?

— Она волшебная!

Кирш всегда говорила громко и четко — не просто про­износя, а вколачивая слова, и не выносила, когда кто-то начинал мямлить. Теперь ее старая приятельница отмеча­ла про себя, что Кирш не изменяет своей манере говорить, даже расписывая столь дорогое ей существо, как эта сти­хийно возникшая Алиса. Кирш говорила об Алисе так, как обычно декламируют стихи Маяковского, и только давно знающий ее человек мог разглядеть за этим напором пло­хо скрываемую нежность.

Ли Лит с неприязнью слушала, как Кирш привносит новые и новые штрихи в портрет своей новой знакомой: во-первых, даже в дружеских отношениях есть чувство соб­ственности, во-вторых, прежде Кирш никогда не отзыва­лась о своих знакомых барышнях с таким восторгом, так что у Ли появился неприятный шанс усомниться в своем абсолютном превосходстве над другими женщинами, в-третьих, сама она никогда не испытывала сильных чувств и теперь втайне опасалась, что этого ей просто не дано.

— Ты уже забыла Лизу? — неожиданно вставила она с упреком, когда машина подъехала к ее дому.

Но встретившись с Кирш взглядом, Ли Лит пожалела о своем вопросе. Оправдываться теперь было бесполезно, и она просто вздохнула. Кирш сидела молча, размышляя, стоит ли ей обидеться и хлопнуть дверью или объяснить Ли Лит, что Алиса — это событие, которое произошло бы неизбежно, независимо от факта существования Лизы, как ни жестоко это звучит.

— Рули, рули! — вместо этого бросила Кирш, отвер­нувшись к окну.

Кинув рюкзак в прихожей, Кирш присвистнула: при­вычного порядка в доме Ли Лит как не бывало, всюду раз­бросаны вещи.

— Это что — обыск?

— Типун тебе на язык, Кирюш! — захихикала Ли Лит, переступая через дорожную сумку. — Ты так спонтанно объявилась, что я не успела убраться. Я же на чемоданах сижу… Говорю же: бросила я своего продюсера оконча­тельно, и теперь мы едем в Штаты записывать альбом.

Кирш плюхнулась на диван, округлив глаза:

—Ты, что ль, будешь записывать альбом, Ли?! — Спра­шивая, Кирш в очередной раз поднесла к уху мобильный, номер Стеллы по-прежнему не отвечал.

— Да нет же… — Ли Лит поняла, что вся выстрочен­ная ею с пулеметной скоростью информация первых пяти минут встречи прошла мимо ушей Кирш.

— Ах, это твоя белокурая? Ну да, точно, sorry!.. И охо­та тебе переться… А где она, кстати?— Кирш начала ог­лядываться, будто новая пассия Ли Лит могла находиться втой же комнате незамеченной.

— Дома, конечно, мы у нее живем.

Ли Лит зашторила окна и, по-хозяйски окинув взглядом квартиру вместе с сидящей в ней Кирш, схватила ключи:

— Утром пойдешь Стелку караулить?

Кирш решительно кивнула. Ли Лит, открыв холодиль­ник и продемонстрировав гостье, что она не умрет с голо­ду, подытожила;

— Вот и чудненько. Я сейчас к своей, а утром заскочу к Настене — завезу пару песен моей новоявленной звезды, чтоб крутили уже.

Кирш передразнила интонацию Ли Лит и, после того как дверь захлопнулась, снова попробовала набрать но­мер Стеллы, потом выключила свет и прошлась по комна­те взад-вперед, сунув руки в задние карманы джинсов. Придумать хоть один мотив, побудивший Стеллу убить Лизу, не удавалось. Как бы глупо Лиза ни обошлась с Долинской, накликав на себя ее гнев, Стелла слишком любила себя, чтобы стать орудием Галины, и была доста­точно брезгливой для такой миссии… То, что сейчас ее нет дома, неудивительно: ночная богемная жизнь. Но под утро она должна вернуться. Кирш просидела в ванной около часа и, завернувшись в полотенце, вышла в сумрак пустой квартиры. В дверь позвонили.

— Кто там?

За дверью никого не было. Кирш закрыла уши рука­ми, чтобы не услышать звон снова. Скинув полотенце и натянув футболку, она нырнула под шерстяной плед и зак­рыла глаза, чувствуя щекой шершавую ткань дивана. Мытарства последнего времени приучили ее засыпать в разных местах, и постороннему взгляду уже трудно было бы поверить, что она больше всею на свете любит спать в собственной постели, набросив на голову мягкого бесфор­менного плюшевого медведя, заглушающего громкую застенную жизнь семейства Толяна.

Кирш беспокойно ворочалась и, проспав от силы пару часов, как по команде встала, оделась и вышла на мороз­ный воздух.

Стелла не вернулась и к полудню и по-прежнему не от­вечала на звонки.

Присев на скамейку у подъезда, Кирш курила пятую сигарету подряд.

— Не замерзнете, юноша? — Пожилая женщина, воз­вращающаяся с сумками, неодобрительно покачала голо­вой.

— Нет, спасибо… — Кирш вздохнула и рывком попра­вила бейсболку.

Она смотрела поверх подъезжающих машин на раска­чивающийся на ветру фонарь. Ау, девушка!

Остановив машину перед Кирш и открывая ей дверь, Ли Лит зашипела:

— Сумасшедшая! Я думала, ты уже сто раз вернулась! Голодная, холодная, и, не дай бог, могли менты увидеть!

— Харэ причитать, Ли, поехали к Галине: она тоже не отвечает.

— Ну уж нет! — взмолилась Ли Лит. — Едем ко мне и звоним Денису.

Кирш собиралась возразить, но осеклась, заметив, что у Ли был заговорщический вид и она явно что-то недого­варивала. Как все стервы, обычно так она подготавлива­лась к не самому приятному для собеседника сообщению.

— Ну?! Не томи! — то ли с нетерпением, то ли с угро­зой прорычала Кирш.

— Заезжала в «Перчатку». — Ли умолкла, желая по­смаковать свою новость.

— И? Не тяни!

— Ты в курсе, что там сегодня была твоя расчудесная Алиса?

— Вранье! — Кирш выплюнула жвачку в открытое окно и, поймав недовольный взгляд проезжающей в со­седней машине дамы, показала ей средний палец правой руки.

Ли Лит не без удовольствия заметила обескураженный оскал Кирш и, незаметно улыбнувшись, продолжила:

— А на вокзал ее ходила провожать наша милая душ­ка Рэй. — Ли Лит с упоением всматривалась, как начина­ли подрагивать мышцы на лице Кирш. — И Рэй, похоже, влюбилась в эту петербурженку не меньше твоего!

Ли Лит терпеливо ждала реакции своей спутницы.

— Чему быть — того не миновать! — сказала наконец Кирш ледяным голосом и всю дальнейшую дорогу ехала молча.

На последнем перекрестке дорогу им подрезал черный «жук».

— Недоумок! — возмутилась Ли Лит. — Куда встал? Теперь придется ждать, пока повернет. И ведь задел, ты смотри!

Кирш резко повернулась к Ли Лит, потом бросила та­кой же невидящий взгляд куда-то через стекло и вышла из машины, хлопнув дверью.

— Ты куда посреди дороги?! Сейчас же зеленый будет…

Ли Лит включила «дворники» и прильнула к лобово­му стеклу; кажется, Кирш просила водителя «жука» вый­ти, тот, судя по ее прищуру, отказался. Тогда Кирш сдела­ла шаг назад и с размаха ударила ногой по бамперу чер­ной машины. Ли Лит отпрянула от стекла. Кирш била машину исступленно, не обращая внимания на выскочив­шего из нее водителя, на возмущенные оклики из других автомобилей и мигающий светофор.

Алиса то и дело извинялась перед присутствующими, доставала из сумки телефон и высматривала на нем хоть какие-нибудь знаки, говорящие о пропущенном или при­ближающемся звонке — почти нереальном, но ожидаемом. К тому же со вчерашнего дня тоненькая, но все-таки тяну­лась ниточка из Москвы: Рэй прислала две эсэмэски: «Privet, как doehala?» м «Bez tebya v Moskve poholodalo!»

Они снова сидели в японском ресторанчике: Алиса, Ан­дрей и Капралов с английской женой. Иногда голоса с не­значительным повышением и понижением интонации сли­вались для Алисы в убаюкивающий гул, так что в обсуж­дении далекого от нее джаза, прошедшей выставки и гря­дущих перспектив Калиной деятельности она то и дело пропускала реплики, адресованные ей.

— Это эйфория после увольнения с работы, — конста­тировал Капралов и засмеялся. — Попятное дело, переходный период! К тому же Алиса рассеянна, как все неве­сты! Смотри, после свадьбы начинаем работать — вступаешь в ответственную должность!

Алиса поежилась, ощутив неприятную волну, вскипа­ющую внутри; Андрей поспешил оправдать ее отсутству­ющий взгляд:

— Две подряд поездки в Москву, слишком много впе­чатлений — сразу не отойти!

Алиса расправила плечи, отчего вязаный ворот, до того открывавший яремную выемку и ускользающую куда-то ниже цепочку, врезался ей в горло. Она решительно одер­нула его, и в голове молниеносно возникла конструкция того рассказа, в котором Алиса сможет хотя бы в общих чертах, завуалированно преподнести компании то, что сей­час ее на самом деле волнует. Когда хочется говорить о чем-то, можно говорить об этом в любой компании, глав­ное — выбрать верный угол. В ее сегодняшней компании «верный угол» предполагал мировоззренческий диспут.

Алисе хотелось говорить о новом мире, в котором жили интересующие ее теперь женщины, вернее, одна женщина. Она сказала, что неожиданно для себя преодолела барь­ер восприятия, мешавший ей доселе поверить, что если не всее люди, то по крайней мере женщины по природе бисек­суальны…

Андрей вздохнул, Капа приподнял брови, и только Мэри пропустила Алисину фразу мимо ушей, сосредото­чившись на неожиданном телефонном разговоре с Босто­ном.

— Алиса посетила лесбийский клуб… — обреченно кон­статировал Андрей.

Мэри, уже закончившая телефонный разговор, всплес­нула руками и брезгливо поморщилась.

— Крайне неприятные люди! Озлобленные, закомплек­сованные, вряд ли здоровые! — произнесла она, чеканя слова чужого ей языка.

Капа рассмеялся, покосился на Андрея и переглянулся
сАлисой.

— Не утрируй, Марусь, ну что ты! Главное — не отно­ситься к этому слишком серьезно.

— Как это?— В голосе Алисы прозвучала обида.

Она вспомнила случившуюся накануне беседу с сосед­кой Любой. Та зашла поинтересоваться о поездке на мни­мую свадьбу, и Алиса не удержалась от восторженного рассказа про новых знакомых… Люба, конечно, проявила любопытство, но именно того рода, какое проявляют, слу­шая рассказ путешественника о тарантулах: «а чем они опасны?», «а как они размножаются?» и т, д. Но Капа, как казалось Алисе, не имел права на такую обывательскую близорукость.

Устами Капралова лесбиянки были нарисованы осо­бами сердитыми, но безобидными, не представляющими опасности ни для общества в целом, ни для отдельно взятых­мужчин.

—Это эксперименты, чистой воды эксперименты… — Говоря это, Капа заметил, что Андрей рассеянно крутит свой бокал, а Мэри, часто моргая, недоуменно смотрит на Алису, яростно мотающую головой.

— Не думаю; для многих это жизнь, весь ее смысл, все­рьез.

Алиса задумалась, стоит ли рассказать историю Мар­го и Зои, а Капа воспользовался тем, что она замолчала.

— Это небольшой процент, сильное искажение созна­ния, а как следствие — дискомфорт от несоответствия нор­ме и озлобленность, агрессия. В целом само по себе лесбиянство — игра воображения, где физиология находится на последнем плане. В отличие от однополых отношений мужчин! — подытожил Капа.

— Не думаю, что здесь физиология на последнем пла­не, – не удержалась Алиса, — просто ощущения сложней, физиология – сложней!

Капа не сдавался и не терял спокойствия духа и неиз­менной улыбки.

— У сложно устроенных людей и физиология сложней, у примитивных — примитивней! Конечно, среди лесбийс­кого сообщества есть свои утонченные натуры и люди с хорошими амбициями, высокими планками, но, поверь мне, их мало, несравнимо меньше, чем остальных, тех, у кого отклонение принимает форму злого извращения.

Мэри развела руками, улыбнувшись Андрею.

— По-моему, у них научный диспут!

Андрей пожал плечами, и по выражению его лица было ясно, что он в любой момент готов зевнуть.

Когда Алисин телефон зазвонил, она вздрогнула от неожиданности — спор с Кипой отвлек ее от томительной зависимости от Москвы. Сердце заколотилось, но через секунду разочарованно ухнуло: это была не Кирш. Хотя по тому, как расслабленно улыбнулась Алиса, как легко отвернулась от собеседников и поспешила отойти в сто­рону, было ясно, что и этот звонок по-своему обрадовал ее. Ниточка тянулась, ниточка материализовалась…

— Ты как?

— Ничего, Ад. Как Кот?

Ада вздохнула:

— Она у меня на глазах дала Фекле отлизать.

Покраснев, Алиса покосилась в сторону столика и плотнее прижала к уху трубку.

— Как это? Как — при тебе?

— Мы вместе к Кот поехали, в компании, я знала, что это добром не кончится, меня чуть не стошнило: одна дев­ка — не знаю ее — стриптиз на столе танцевала перед бучом каким-то — тоже не знаю; пьяные все вдрызг…

— Что ж ты не ушла?

— Ой, да я тоже была хорошенькая и все надеялась — они разойдутся, а мы с Кот вдвоем останемся!.. Захожу в ванну, а там Кот сидит на стиральной машине, раздвинув ноги…

— Без брюк?— зачем-то уточнила Алиса и снова по­косилась на столик, где сидели Капа и Андрей.

— Естественно! И между ног — красная голова с мет­ровым языком…

— А они тебя заметили?

Ада снова вздохнула:

— Кот Феклу откинула, но не из-за меня… просто она это мероприятие не любит… Так, наверное, пара секунд слабости…

— Такой уж стиль жизни, видимо… — как могла, по­пыталась утешить ее Алиса.

— Я в Питер собралась съездить — развеяться. Погу­ляешь со мной? Может, в кафешку какую-нибудь сходим?

— Конечно!

Ада приехала в Питер на следующий день и вопреки намерению остановиться у тети тут же была доставлена на набережную Макаренко.

Алиса суетилась все утро. С вечера она предупредила Андрея, что три дня будет в распоряжении московской под­руги, желающей осмотреть Питер и окрестности. Утром, уже собираясь на вокзал встречать московский поезд, Али­са терпеливо выслушала вздохи Анны Михайловны: «Ты же почти не знаешь эту девушку!.. Это не совсем удобно: У нас так давно не было ремонта, квартира в ужасном со­стоянии, неподходящем для приема гостей… А эти обои!..»

— При чем здесь обои?! — то ли удивилась, то ли пристыдила бабушку Алиса и исчезла.

Анна Михайловна обессиленно села. Ее не столько сму­щал приезд незваной гостьи, сколько беспокоила внучка; что-то новое, не поддающееся контролю, уносило ее прочь от бабушкиной строгости, от прежней взвешенности и размеренности их жизни… На стене тикали часы, на книжных полках молчали книги, с любовью расставленные когда-то Алисой, альбомы в шкафу хранили прошлое, бронзо­вые подсвечники с достоинством держали высокие свечи, и Анне Михайловне казалось, что все это гарантирует са­мое верное, самое честное и спокойное противостояние времени и его искушениям… То, что она просидела так по крайней мере час, Анна Михайловна поняла, когда входная дверь снова распахнулась и Алиса крикнула с задо­ром, несвойственным ей даже в юные годы:

— Бабуль, вот и мы!

По дороге с вокзала они говорили о Кирш, и Алисе показалось, что все еще может быть… Точнее, Ада рассказывала про проблемы с Кот, про то, как та бессовестно променяла ее на Феклу, но из всех ее реплик Алиса выхва­тывала то, что хотя бы косвенно касалось Кирш. Так, вы­яснилось, что Кот отчаянно устремлялась на поиски Кирш, но Рэй только разводила руками, а Ли Лит, даже если б знала, ничего не сказала бы неприятной ей и недолюбли­вающей ее саму Кот. И Алиса вспомнила, что у Кирш двое друзей, значит, возможно, та красотка из иномарки и есть вторая…

— Скажи… — Алиса окинула взглядом весь Невский, лишь бы не встретиться глазами с Адой. — Ас тем, с кем дружишь, можно спать, по-твоему?

— Это ты про Кирш и Кот?— Алиса споткнулась и быстро подтянула сапог. Ада же задумчиво продолжи­ла: — Да нет, я знаю, что они спали в одной кровати, но у них точно ничего не было — просто спали.

— Я про Ли Лит, — не выдержала Алиса.

Ада поморщилась:

— Пафосная такая девица, я с ней не общалась; такие по переходам не ходят, как и Стелла твоя… А с Кирш они сто лет знакомы… Да нет, ты что, не спят, конечно. У Кирш с этим строго!

— В смысле?

— Она, по-моему, на разовые отношения не размени­вается, а раз они с Ли Лит этой сто лет общаются и при этом у Кирш уже сто романов было, значит, они не спят.

Не сразу поняв Адину логику, Алиса задумалась, тем более что ее спутница вновь заговорила про Кот. «Сто ро­манов» — не так страшно — значит, возможно, ни одного по-настоящему серьезного, решила Алиса и улыбнулась. И эта Ли Лит просто друг, конечно, просто друг, даже если в прошлом что-то у них и было…

Ада, казалось, до сих пор не придавала значения тому, что оказалась в другом городе, и, только когда они выш­ли на набережную Мойки, удивленно оглянулась:

— Ну надо же, Питер!

В подъезде они столкнулись с Любой, которая покоси­лась на Адину сумку и понимающе улыбнулась.

— С Московского?

Девушки кивнули, и Люба проводила их озадаченным взглядом — в хрупкой особе с длинным темным хвостом она не видела ничего такого, что выдавало бы ее особен­ную ориентацию. Алиса заметила этот взгляд и улыбну­лась: ее позабавило Любино любопытство.

Анна Михайловна сдержанно поздоровалась, незамет­но изучая Аду; поймав ее беглый взгляд, Алиса догадалась­, как именно бабушка для себя охарактеризует мос­ковскую гостью: «простовата, пэтэушный взгляд, плохо воспитана».

Они скрылись в комнате, бросили вещи, наспех выпи­ли кофе и, изучив все Алисины фотографии, отправились бродить по городу. Алисе казалось, что каждое слово, ска­занное Аде, хотя бы слабым эхом отзывается где-то в Москве, рядом с другой девушкой со взъерошенной стриж­кой и дерзким взглядом. Алиса еще не осознавала, что сно­ва замышляет побег; Ада была ее заложницей.

Так бывает, что сразу сорваться невозможно, что нуж­но попробовать прыгнуть, преодолев притяжение, призем­литься и прыгнуть снова, выше, и, может быть, так слу­чится, что однажды сила тяжести уступит место какой-то другой силе и у тебя получится не вернуться на землю или земля улетит от тебя сама…

Ада, и без того худенькая, казалась Алисе почти про­зрачной: последние пару дней после разрыва с Кот она ничего не ела.

Они шли по набережной, и Ада, сокрушенно вскиды­вая и роняя руки, рассказывала о том, что жизнь ее сделалась невозможной.

Она развелась с мужем, когда встретила Кот, и та бро­сила ее сразу же после этого. Почему? Ада размышляла вслух; Кот не нужны были жертвы, потому что она не со­биралась строить с Адой серьезные отношения; она вообще ничего не планировала, не обещала, не просила, но Аде показалось, что Кот смущает ее замужнее положение, ей мерещилась ревность и раненое самолюбие…. Казалось, мерещилось… Муж, бывший ее институтский преподава­тель, был старше Ады, он выслушал ее спокойно и предложил сохранить брак, дав зеленый свет ее страстям, но Ада сказала, что уходит к любимому человеку… и ушла в никуда: Кот не устраивали эти «гетеросексуальные замо­рочки», и она не собиралась становиться «Адиным мужем». С тех пор дверь Кот для Ады была закрыта. Они мири­лись ненадолго, причем в последний раз вдруг поверилось, что все-таки смогут быть вместе. Но рядом всегда была Фекла — девушка с напором танка, не требующая тонко­сти обращения. Ада посмела обидеться на то, что Кот удалилась куда-то с Феклой, Кот вспылила и ушла— окон­чательно, «потому что ей надоел постоянный контроль и Адино собственничество».

Алиса сосредоточенно слушала, и слякоть на набереж­ной начинала раздражать ее так же, как запутанный рас­сказ Ады, как неизвестность, как расстояние, отделяющее сердце от кого-то необходимого ему. Невозможно было забыть легкий запах «барбариски», и длинную шею, и вла­стные руки, и грустные глаза с теплым, янтарным светом. «Не женщина и не мальчик, но что-то сильнее меня…»

— Эй, Алис, слышишь? Это что за шпиль?

— Адмиралтейство… Как ты думаешь, Кот тебя любила­
,в смысле, любит? — спросила Алиса прямо.

Опустив плечи, Ада несколько секунд шла молча… — Знаешь, Алис, по-моему, она никого не любит. Кирш — ее недосягаемая мечта, Фекла —подручное средство, а я — просто живой человек, меня неудобно любить… Кот обычных отношений просто боится, избегает; мне так кажется.

Алиса не спорила: она уже успела уяснить, что в дру­гом мире есть другие законы, вернее, другие исключения. Она остановилась и посмотрела на Аду.

— Знаешь, я один адрес узнала… Я раньше не знала, что в Питере такие клубы есть… хочешь, сходим?

Ада протянула ладонь к ручке черной металлической двери и оглянулась на Алису.

— Тяжелая!

Ко входу, держась за руки, подошли две девушки: пол­ная, стриженная под машинку, и худенькая в очках, замо­танная длинным полосатым шарфом. Полная слегка под­винула Аду в сторону:

— Позвольте, дамочка…

Алиса вошла в клуб вслед за Адой и проводила взгля­дом пару, не размыкающую рук.

В клубе было мало народу, но нечем было дышать.

— Обычная уловка,— пояснила Ада,— отключают вентиляцию, чтобы разбирали напитки!

Они больше часа наблюдали за посетителями: посте­пенно девушек вытеснили пары геев, и Алиса предложила Аде уйти.

— По одним сразу видно, что педовки, а ведь некото­рые с виду самые обычные мужики! —удивилась Ада уже на улице, разглядывая вновь прибывающих в заведение.

Следом за ними, матерясь, вышла с сигаретой в зубах полная девушка, за ней — худая в очках.

— А что тебя удивляет? Мы только пиво берем, а пидеры при бабле всегда! — хрипловато констатировала де­вушка в очках.

Ада оглянулась и подмигнула Алисе:

— И здесь лесби выгоняют, если мест нет. Вот видишь, в микс-клубах плохо, здесь нашего брата, точнее, сестру не жалуют: не тот класс, невыгодно!

— А геи богаче?

— Ну их куда больше, и среди них больше тех, кто при бабках.

Алиса достала телефон:

— Продиктуй мне, пожалуйста, номер Кирш.

Белая фигурка Ады, стоящая в стороне, была подтвер­ждением того, что Кирш все-таки реальна, и потому Али­са удержалась от того, чтобы спешно нажать кнопку сброса после первого же длинного гудка. Никто не отвечал, и Алиса отправила sms: «Eto zvonit Alisa». Она едва успела передохнуть и собралась было перенабрать помер, как Кирш перезвонила сама;

— Привет, Алис, чего хотела?

Кирш говорила мягко, и Алиса осмелела:

— Узнать, как у тебя дела.

— Нормально. Но это не совсем телефонный разговор. — Вслушиваясь в голос Алисы, Кирш не улавливала прежних металлических ноток, а потому продолжила; — Ты, говорят, в Москву приезжала, в «Перчатке» была…

Алиса услышала упрек и улыбнулась:

— Кирш, я вообще-то к тебе приезжала…

– Да что ты! А почему же я этого не знала?! — В голо­се ее по-прежнему звучала обида.

— А тебе кто — Рэй рассказала?

— Не важно,

— Я искала тебя. Приехала на дачу Стеллы, а ты с ка­ким-то мужчиной, а потом — с женщиной, красивой…

Кирш присвистнула,

— Ты следила за мной! — крикнула она почти востор­женно.

— Да, — призналась Алиса.

— Ты в Москве?!

— Дома, в Питере.

— Когда ты приедешь? Я тебя встречу!

— Завтра, — неожиданно для себя ответила Алиса. Сообщив о своем желании уехать в Москву завтра же, Алиса предложила Аде задержаться у нее дома сколько та пожелает.

— А как же твой жених?

Алиса вздохнула. Вечером они зашли к Марго,

В квартире был порядок, но не более — ничего, что выдавало бы существование в ней дамы преклонных лет: ни цветов на подоконниках, ни затейливых салфеток на столах — только разбросанные повсюду газеты, журналы, книги и рукописи. Если бы девушки сами не сняли обувь, им вряд ли предложили бы это сделать: казалось, Марга­рита Георгиевна и не заметила бы, пройди они в комнату в сапогах. При этом пол был чист и хозяйка выглядела ухоженно и моложаво; от аккуратной седой стрижки — все того же «пажа» — до клетчатых шлепанцев, выглядываю­щих из-под темно-зеленого вельвета брюк.

Только отрешенный взгляд в сеточке морщин выдавал, что мыслями этот человек находится далеко от себя ны­нешнего и от своей комнаты со всеми ее вещами…

— Я тебя по телефону и не узнала — не девчачий уже голос. Как бабушка?

Марго спокойно разглядывала гостей, сидя в кресле под торшером, и Алисе показалось, что этой пожилой даме все равно: виделись они несколько лет назад, когда Али­са, только что пришедшая с выпускного вечера, получила от нее коробку грильяжа, или только вчера.

Алиса в двух словах рассказала про их жизнь, про маму и Америку, про папины письма и про то, как недавно они с бабушкой разглядывали альбом со старыми фотографи­ями, где на одной из них Алиса увидела их втроем…

— Ясно, — оборвала Алису Марго. — Эту? — Маргарита Георгиевна кивнула на книжную полку, где между стеклами стоял точно такой же, как у них, снимок со старыми подругами, обнявшимися под дождем.

Ада разглядывала фотографии на стенах и всячески пыталась привлечь к ним внимание Алисы — на них на всех они были вдвоем; Марго с дерзким взглядом из-под ко­роткой челки и Зоя, улыбающаяся в ореоле аккуратно уло­женных локонов.

— Я спросила бабушку, почему вы с ней перестали об­щаться — в смысле, так редко и только по телефону…

—Ичто она сказала? — Марго усмехнулась.

— Она рассказала вашу с Зоей Андреевной историю.

Алиса покраснела, но постаралась не отвести взгляд в сторону. Маргарита Георгиевна несколько секунд смот­рела на нее молча, потом чуть хрипло спросила:

— Зачем?

Алиса будто окаменела, поняв, что не подготовила объяс­нения своему неожиданному интересу к чужой любви.

— Понимаете, — тишину разрядил бодрый голосок Ады, — мы с Алисой познакомились в Москве на лесбий­ской вечеринке; она любит женщину, и я тоже, хотя и была замужем…

Марго изумленно посмотрела на девушек и, почесан кончик носа, отвернулась. Когда они снова встретились глазами, Маргарита Георгиевна щурилась на них с любо­пытством.

— …И у нас проблемы, сложности в отношениях с на­шими подругами, — звонко завершила Ада.

Марго встала из кресла и прошлась по комнате. Она буркнула себе под нос слова «лесбийская вечеринка», роб­ко пробуя их на вкус, и задумалась над тем, что за ними стоит.

— Не морочьте себе голову, девушки, живите, как бе­лые люди!

— Как «белые» не получается. — Алиса пожала пле­чами.

Маргарита Георгиевна явно не была расположена к разговору, не хотела вслух предаваться воспоминаниям и делиться опытом отношений. Она напоила гостей чаем с рижским бальзамом и сказала, что, по ее мнению, теперь в сферу моды попало гораздо больше, чем возможно себе представить, и стоит взвесить, не является ли нынешний уклон в жизни Алисы и Ады просто случайностью, увле­чением, данью моде. Марго произнесла эти слова не нази­дательно, а, скорее, утомленно, будто выполнила непри­ятную обязанность.

Узнав, что Алиса едет в Москву, Марго попросила ее об одолжении — завезти небольшую рукопись в библио­теку Института Африки.

— Не люблю связываться с почтой, — добавила Мар­гарита Георгиевна и вручила Алисе единственный экзем­пляр в красной папке с веревочками. — Вернешься — заг­лядывай. Бабушке привет.

Приход девушек пробудил в памяти Маргариты Геор­гиевны многое из того, что со временем ушло, казалось, навсегда.

…Марго не любила вспоминать эту историю. Пожа­луй, только теперь, в одиночестве, спустя годы после ухо­да Зон из этой жизни, ее седовласой подруге хватило му­жества вызывать из памяти и те воспоминания, которые были ей тяжелым и бессмысленно жестоким теперь уко­ром из прошлого.

Однажды, еще в молодости, Марго показалось, что Зоя разлюбила ее (если такое вообще возможно, жизнь не имеет смысла), а то и не любила вовсе. И поводов для таких не­утешительных выводов особых не было, только взгляд; Зоя перестала смотреть в одни лишь Маргаритины глаза и с интересом изучала чужие лица, характеры, отношения. Марго присматривалась к подруге, но не подавала вида, что внутри у нее закипает вулкан.

Как-то они вместе пришли на вечеринку при институте. Все танцевали парами; конечно, не было ничего пре­досудительного, чтобы женщина танцевала с женщиной: в послевоенное время на танцевальных площадках было много таких скучающих дамских дуэтов. Но Зоя и Марго были не из тех и не могли себе позволить медленный танец и посторонней компании. Они мило общались с вдох­новителями новой поэтической студии, когда перед Зоей неожиданно возник высокий статный мужчина в эффект­ном кремовом костюме; сначала Зоя отказалась от танца, но он скатал что-то такое, отчего она засмеялась и, улыб­нувшись Марго, пошла с незнакомцем на вальс. Все по­плыло перед глазами, и Маргарита несколько секунд не видела ничего, кроме его руки, лежащей на Зоиной талии. Она решительно бросила об пол бокал и, прошипев: «Шлюха!» — вышла вон. Ночью домой Марго не верну­лась — напросилась на ночлег к бывшей однокласснице, весь следующий день она пила портвейн и не подходила к телефону и затыкала уши, чтобы не слышать звонок в дверь. Только утром, по дороге на работу, она встретила дрожащую от холода Зою, укрывшуюся от дождя в теле­фонной будке.

— Ты чего тут? — спросила Марго, стараясь оставать­ся невозмутимой.

Зоя смотрела на подругу безумными глазами — ни со­жаления, ни вины, ни мольбы о прощении — только ужас и призыв к объяснению.

— Зачем ты так сделала, объясни мне?..

— А ты?! Как тебе незнакомец в кремовом костюме?!

— Он был на вечеринке с молодой женой, но она уде­ляла ему слишком мало внимания. Он захотел, чтобы она приревновала его к кому-нибудь. — Зоя говорила спокой­но, глядя на подругу с грустью.

— И кроме тебя, никого не нашлось?! — Марго всеми силами старалась не смягчить тон, но чувствовала, что уже колеблется. — Могла бы меня предупредить, — добавила она, уже глядя в сторону.

— Я думала, ты поймешь по моей улыбке, что не стоит беспокоиться. Если ты веришь мне, то и так должна знать, что не стоит беспокоиться.

Марго ненавидела свою ревность и дала ей такую волю впервые. Стоит отпустить эту охотничью собаку, как один из двоих начинает чувствовать себя преследуемым зверем, а второй — бесславным охотником…

Что-то надолго изменилось, надломилось в их отно­шениях после той истории, Зоя потеряла беззаботную улыбку, всегда прежде сопровождавшую их прогулки. Марго стала видеть за этим дурное предзнаменование и крепче сжимала губы от досады.

Испытания — как ветер: свечу он потушит, костер, на­против, раздует. Они ждали: свеча или костер; прошло время — оказалось, костер. Потом были другие пересуды, но женщины уже знали, что это не оторвет их друг от дру­га. Теперь Марго помнила каждое обидное слово, сказан­ное Зое, наверное, потому что та ни разу не ответила под­руге той же монетой.

Вспоминая приход Алисы и Ады, Маргарита Георги­евна ухмыльнулась: «У них проблемы с их подругами!» Она представила себе, что у такой мягкой девушки, как Алиса, подруга может быть только дерзкая и самолюбивая — под стать ей, Марго. И ей несложно было представить, как трудно, должно быть, приходится нежной Алисе в том мире, который она выбрала. Как часто в этом мире стал­киваются два обычно нежных друг к другу взгляда, про­являясь в иной ипостаси: в одном негодует задетое само­любие, в другом беспомощно бьется что-то больше похо­жее на отчаяние… «Бедная девочка!»— задумчиво прого­ворила себе под нос Маргарита Георгиевна, глядя, как коль­ца табачного дыма поднимаются к абажуру торшера.

На Московский вокзал Алису проводила Ада: она ре­шила остаться в Питере еще на пару дней — у тетки.

От чужой нелюбви можно спастись только любовью к самому себе, и умирают от безответных чувств не те, кого отверг кто-т о, а те, кто сам не сумел полюбить себя. Ро­ман с самим собой — беспокойная вещь, неясная посто­роннему взгляду, а потому человек ранимый, неуверенный в себе, зачастую презирающий себя может показаться дру­гим самовлюбленным эгоистом. Одиноки те, кто любит себя отраженной, как лунный свет, любовью, искомой в чужих глазах. А много ли других?

Алиса любила себя, как всякое хрупкое, но знающее себе цену создание: она была уверена, что окружающие непременно должны любить ее. Это был вечный огонь — ровный и постоянный, но абсолютно невозможный на нео­битаемом острове.

Кирш любила себя яростно, постоянно борясь с нена­вистью. Веру в свою неповторимость и бесценность она должна была подпитывать истово, как постоянно подкладывают поленья в костер: Кирш нужна была свита людей с восторженными взглядами.

И обеим казалось, что, если человек отвернулся, зна­чит, он просто решил по каким-то причинам скрыть или подавить свою любовь. Так кажется многим избалован­ным вниманием людям, но, если они вдруг начинают со­мневаться в себе, значит, скорее всего, пришел и их черед отразить чей-то свет…

Теперь, вновь подъезжая к Москве, Алиса раздумыва­ла, все ли обязательно должны любить ее и не напрасно ли она внушила себе, что тогда, танцуя, Кирш без слов призналась ей в любви…

Кирш же, бродя по Ленинградскому вокзалу, думала, что свита ей вовсе не нужна и что всего одна особенная девушка — это именно то, что должно быть на месте мно­жества обычных.

И Алиса понимала, что ее самолюбие висит на волоске, и Кирш осознавала, что становится более уязвимой. Лю­бовь защищает только от внешних дрязг, а внутри этой странной системы на двоих человек становится совершенно незащищенным, будто кто-то стянул с него кожу и поста­вил посреди степи: и легкий ветерок покажется ураганом, и мимолетный равнодушный взгляд может свалить с ног…

Кирш принимала это как данность и с интересом при­слушивалась к своим страхам. Алиса встречала эту новь настороженно: ей казалось, что, когда в этой степи стоят мужчина и женщина, один имеет право на жесткость, дру­гая — на капризы и дурные настроения; но две женщины имеют право на все: безжалостную жесткость и двойной каприз. Русская рулетка – страшно и притягательно.

…Кирш стояла на перроне, скрестив руки на груди и выставив вперед ногу в красном ботинке, — Алиса про себя улыбнулась. Они встретились взглядами.

— Чего? — настороженно, но с вызовом спросила Кирш, сузив глаза и пытаясь понять, не над ней ли смеется Алиса.

— Давай сумку.

Она закинула Алисину сумку на плечо и пошла по на­правлению к выходу с таким невозмутимым видом, будто встречала ее на вокзале каждый день и это мероприятие ей порядком поднадоело, как и сама Алиса.

Алиса послушно шла сзади. Кирш тащила сумку, а Али­са сжимала под мышкой красную папку.

— Ты что, кирпичей набрала?! — Кирш оглянулась на нее и наконец впервые улыбнулась, собрав в уголках рта забавные лучики.

Алиса уехала, оставив в недоумении Андрея и поссо­рившись с Анной Михайловной. Тяжелый осадок на серд­це утаптывался только красными ботинками, шагающи­ми рядом.

— Что это мы несем? — Кирш кивнула на папку,

— Одна женщина попросила завезти, я тебя потом с ней познакомлю.

Кирш пожала плечами, показывая, что ее совсем не обя­зательно с кем-то знакомить.

Им надо было на Большую Никитскую, и Алиса тихо спросила:

— А это ничего, что мы вот так запросто идем по цен­тру Москвы? Ты же скрываешься, у тебя же проблемы?..

Кирш отмахнулась и насупилась.

Охранник спросил документы; девушки переглянулись, и Кирш сказала, что подождет на улице. Но мужчина в форме, одиноко сидящий под высоким потолком с баре­льефами, зевнул и добавил:

— Можно по одному.

Алиса поспешила протянуть свой паспорт, и они с Кирш прошли во двор института.

Попав в этот двор-колодец, Алиса замерла на месте, а Кирш, сунув руки в карманы, присвистнула. Это было слишком нереально: глухие серые стены в сухих зарослях дикого винограда, а посреди, в снегу, — фонтан-дракон, к которому с разных сторон шли два черных металлических человечка — бородатые старцы с посохами.

Следом за Алисой и Кирш из двери выбежал в одном свитере какой-то мужчина и поспешил через дворик к дру­гой двери, но Алиса окликнула его:

— Простите, что это за человечки?

Мужчина остановился и ответил обстоятельно, как это обычно делает человек, привыкший больше общаться с книжками, чем с людьми. Выяснилось, что, вероятно, стар­цы были привезены старым хозяином особняка из какой-нибудь страны, скорее всего из Китая, что раньше здесь было немецкое посольство («Вряд ли это они поставили не их эстетика!» — хмыкнул мужчина), а еще раньше здесь жил граф, со времен которого фигурки, наверное, и стоят.

— Они вообще-то бронзовые, это их так уж краскойзамазали, для сохранности, наверно, их и перекапывали уже: чинили одного. Новый русский какой
-тохотел их себе на дачу, денег много давал, чтобы помогли их вывезти, не афишируя, никто возиться не захотел; так и стоят. Ско­ро институт в другое место перенесут, а это здание вместе с ними вот. — Мужчина кивнул на черных человечков. — Кто-то, кажется, в частное владение выкупает.

— Спасибо…

— Не за что.

Мужчина скрылся за скрипучей дверью, а Алиса обер­нулась к Кирш:

— Здорово, да? Завораживает.

Кирш пожала плечами.

— Человечки как человечки… Просто странный такой дворик.

— Весь вопрос в том, куда они смотрят. — Алиса обо­шла фигурки.

Со стороны казалось, что оба старца смотрят на фон­тан; один — чуть склонившись перед ним и опершись на посох, другой — встав на одно колено и придерживая по­сох рукой. Но если присмотреться, оказывалось, что один из старцев смотрит чуть в сторону: не на фонтан, а на вто­рого человечка. Алисе показалось, что и тот, обратисьлицом к фонтану, косится на своего старого приятеля, но это было не очевидно. Загадав про себя ответ Кирш, Али­са сжала кулаки и спросила:

— Куда они смотрят?

— Друг на друга, конечно, — констатировала Кирш и поторопила уже замерзающую подругу к двери.

Алиса счастливо разжала кулаки и прошла. Уже на об­ратном пути из библиотеки, вновь проходя через дворик с бронзовыми человечками, Алиса подмигнула им, а Кирш раздала по легкому щелбану.

Они шли по Москве, слегка сторонясь друг друга, и со стороны походили на юношу и девушку старшекласс­ников, не знающих, как вести себя на первом свидании. Алиса то и дело забрасывала на плечо соскальзывающую сумку. Кирш поправляла на носу очки. При этом они ожив­ленно разговаривали, но то, о чем на самом деле хотелось говорить обеим, оставалось между произносимых слов и повисало в воздухе, как обнаженные электрические нити. Кирш удивилась, узнав о приезде Ады в Питер и об их неожиданной дружбе с Алисой, но Алиса поспешила объяс­нить Кирш мотивы, и та, как показалось Алисе, смогла расслабиться.

— Хорошая девчонка Ада, только Фекла ее близко к Кот не подпустит, — с уверенностью и одновременно с со­жалением произнесла Кирш.

Возле перехода Алиса поскользнулась и ухватила Кирш за рукав — та подала ей руку, и они пошли под руку мол­ча. Кирш сжала Алисину кисть крепче и вздохнула:

— Ледяная совсем! — Не выпуская Алисиной руки, она опустила ее в теплый карман своей куртки.

Несколько шагов они сделали молча, привыкая к но­вому ощущению; Кирш вспомнила, какой маленькой по­казалась ей рука Алисы тогда, в клубе; ее спутница затаи­ла дыхание, чувствуя приятное тепло, разливающееся по телу.

— И давно ты живешь с женщинами?— ни с того ни сего, спросила Кирш.

Электрические нити начали рассеиваться.

Алиса замялась и, посмотрев на Кирш исподлобья, по­мотала головой. Кирш вопросительно подняла бровь, по­казывая, что по-прежнему ждет ответа.

— Мы когда танцевали в клубе, ты была без очков… Было лицо открытое, а теперь как будто закрытое… Мож­но померить?

Кирш потерла кончик носа (это было похоже на жест Марго) и протянула Алисе очки, сказав при этом:

— Так я жду ответа, моя снежная королева!

Стекла очков явно не подходили Алисе, и она часто заморгала из-под них, глядя на Кирш.

— Кстати, тебе идет оправа: ты в них на стерву похо­жа! — Кирш усмехнулась и поправила чуть было не выскользнувшую из кармана руку Алисы.

Алиса подняла очки на лоб, закрепив на берете, и от­вернулась:

— Ты чего? Это же был комплимент! — Кирш сжала руку Алисы в кармане.

— Я не потому…. Я никогда не жила с женщинами…

Кирш понимающе поджала губы. Признание Алисы од­новременно и смущало и радовало: не хотелось поверить, что это просто каприз, но, с другой стороны, Кирш была первой женщиной для многих своих бывших подруг, и никто из них не отказывался от нее, наоборот, женщины бросали из-за нее семьи. Ей это было не нужно, как Кот не нужны были жертвы Ады. Кирш оставляла готовых на все подруг не потому, что ее тяготила их самоотверженность, нет, напротив, их самоотверженность начинала тяготить ее, потому что тяготили они сами, и она уже начинала от­даляться. Отношение Кирш к женщинам всегда было вспышкой — яркой, но короткой, а она не собиралась об­щаться с кем бы то ни было из жалости. Таких людей на­зывают влюбчивыми, но на самом деле в них так яростно желание любви, что они не ждут, а ищут се, каждый раз веря, что сердце екнуло именно на ту, единственную. Но потом… то избранница появлялась без косметики и при­чески, то демонстрировала свой целлюлит, то случалась какая-то другая неприятная оплошность, вроде кусочка сигаретной бумажки, прилипшей к губам, и Кирш начи­нала ненавидеть любовницу, как опошленную мечту, унич­тоженную сказку. Кирш ждала женщину, которой она про­стит любой изъян.

Сейчас, держа в своем кармане Алисину руку, она при­слушивалась к себе и понимала, что ей безразлично лю­бое «но» в этой девушке: оно просто не имеет значения, не имеет силы. Страшно было представить, что именно она сможет отказаться от Кирш, пережив ее как яркий, чув­ственный, но лишь эксперимент своей жизни,

— Может, не стоит пробовать?— поинтересовалась Кирш, стараясь придать голосу задиристость.

Алиса промолчала.

Целую вечность — минуты две — они не разговарива­ли; Кирш сняла с Алисиной головы свои очки и надела их сама. Вскинув голову, она шла без шапки, и приходилось время от времени смахивать с волос снежинки. Когда Кирш собралась с мыслями и повернулась к Алисе, чтобы что-то сказать, в Алисиной сумке заверещал телефон: пришло сообщение. Пока Алиса читала его, Кирш с любопытством заглядывала:

— От жениха, да?

Алиса смущенно улыбнулась:

— От Рэй. Спрашивает, как там Питер.

У Кирш напряглись скулы.

— Кому ты еще в «Перчатке» телефон дала? — Кирш выпустила Алисину руку из кармана.

Замотав головой, Алиса испуганно вцепилась в рукав своей спутницы.

— Мы просто общались! И для меня самое главное в Рэй — что она твой друг.

Кирш недоверчиво ухмыльнулась:

— А для нее в тебе?.. Ответь ей, что будешь вечером на московском концерте своей землячки Сургановой.

Алиса быстро набрала текст сообщения и через не­сколько секунд получила в ответ улыбающуюся рожицу и несколько восклицательных знаков. Взглянув через плечо Алисы на экран ее телефона, Кирш снова ухмыльнулась, и над переносицей у нее появилась недовольная складка.

— Мы идем на концерт? — Алиса улыбалась.

— На самом деле мне гам нужно встретиться с одним человеком. Я тебя провожу в клуб, а после концерта забе­ру, и мы поедем в деревню. Если ты, конечно, не против.

Алиса была не против ехать с Кирш куда угодно, но не­сколько вопросов для порядка задать было необходимо:

— К тебе на дачу?

— Да. Это, конечно, не Стсллииа дача — это далеко, и там собачий холод. Но я туда съездила сразу после твоего звонка и привела все в божеский вид. Печку будем топить.

— А как же мы доедем ночью?

— Нас Денис довезет — тот мужчина, которого ты видела. Но сперва заедем к Ли Лит за моим рюкзаком: она только ночью вернется, а утром улетает за границу.

— Это та девушка, которую я видела? — передразнила Алиса.

Кирш не ответила — она думала о чем-то другом.

— Слушай, Алис, а ты где Новый год встречать собра­лась?

Уже темнело, и город заливали цветным светом празд­ничные огни, на витринах красовались модно украшен­ные елки, и Алиса только сейчас, после вопроса Кирш, осознала, что все это великолепие не просто так украшает их путь, что со всей неотвратимостью приближается ее любимый праздник. Обычно она уже за месяц начинала покупать подарки, мишуру, новые шарики на елку, а тут — забыла вовсе.

— Так это же вот-вот, на днях… А ты где?

Кирш поторопилась замаскировать свой затаившийся страх отказа недоумевающей уверенностью:

— Как где? С тобой в деревне! Если не боишься опаль­ной компании…

В голове у Алисы пронеслись скорбные лица: Андрея, когда он узнает о новых планах Алисы, бабушки, которой придется встречать семейный праздник в одиночестве и пе­реживаниях за внучку, и почему-то — Капы, который не сможет понять, почему эта с виду вменяемая и внушаю­щая доверие девушка с косой отказалась от такой инте­ресной, выгодной работы.

Алиса посмела промолчать несколько секунд, и Кирш затаила обиду.

+1

11

У входа в клуб толпились девушки, и это походило на высадку марсианского десанта на Землю: прически у мно­гих были, очевидно, плохо знакомы с земным притяжени­ем, да и взгляды у большинства были слишком воинствен­ными для существ, уверенно чувствующих себя на этой планете.

Кто-то замахал Кирш и хрипло выкрикнул ее имя, на этот крик обернулись еще несколько голов, и среди них Алиса узнала Кот, про себя отметив, что у стоящей рядом с ней Феклы весьма довольное выражение лица. «Бедная Ада», — подумала Алиса и тут же напротив, почти впри­тык, возникла Кот, сделавшая всего пару решительных гигантских шагов. Они перекинулись с Кирш парой слов, и, чтобы спастись от скошенного на нее оценивающего взгляда черных глаз, Алиса стала сосредоточенно рассматривать окружающих. Она опомнилась, когда Кот уже не было рядом, а из приближающейся от метро толпы к ним навстречу шагнула Рэй.

Она посмотрела на Алису, потом на Кирш и останови­лась с каменным лицом. Кирш протянула ей руку, и они обнялись.

— Рада тебя видеть.

— Взаимно, — ответила Рэй, снова глядя на Алису.

— Привет, Рэй. — Алиса попыталась улыбнуться, по­нимая, что невольно стала виновницей возникновения не совсем приятной ситуации между старыми друзьями.

— Здорово, что ты приехала, Алис. — Рэй почесала ку­лаком щеку и уже собралась отойти в сторону, когда Кирш вдруг остановила ее и обратилась к Алисе:

— Билеты купит Рэй, концерт через чае, я заеду за то­бой через три часа, если не передумаешь, хорошо?

Алиса кивнула, и Кирш отвела Рэй в сторону, незамет­но сунув ей деньги:

— Это вам на билеты.

Рэй попыталась увернуться, но Кирш настаивала:

— Не выдумывай! У тебя же сейчас нет.

— Есть! — Рэй действительно одолжила деньги на кон­церт у своей милиционерши, и это, как обычно, был бес­срочный кредит.

Кирш сунула деньги ей в карман и, помахав Алисе, ушла, крикнув напоследок:

— Если что — звони!

Алиса испуганно замерла: во-первых, стало страшно, что Кирш исчезнет совсем и не приедет через три часа, во-вторых, было обидно, что она препоручила ее Рэй, даже зная, что та ей симпатизирует, и, в-третьих, было немного боязно вновь оказаться среди «марсиан» после того, как потребность в их обществе была исчерпана, раз найдена Кирш…

Вид у Рэй был потерянный, она вместе с Алисой смот­рела вслед уходящим красным ботинкам.

Кирш чувствовала их взгляды спиной и старалась по­бороть в себе желание ссутулиться. Она уже злилась на себя, что доверила Алису Рэй, и боялась признаться себе, что это была проверка обеим: старому другу и любимой девушке. И не было острой необходимости ехать сейчас на встречу к Денису: он мог бы все рассказать и по доро­ге в деревню, куда уже пообещал отвезти их. Кирш уси­лием воли ускорила шаг, чтобы ноги сами не повели ее обратно.

Из-за концерта народа в клубе было гораздо больше, чем обычно. И Алиса открыла для себя, что «тема» — это намного больше, чем завсегдатаи «Перчатки» и «Пуш­ки» — со всеми ее уличными и переходными обитателями. Взрослые и спокойные, юные и дерзкие, с отрешенными или цепкими взглядами, — она уже узнавала «тематичес­ких» женщин в уличной толпе, а здесь, собравшись вместе, они напоминали членов таинственной, лишенной во­жака, но имеющей культ унисекса секты.

Рэй, уже держащая в руках номерки от гардероба и би­леты, слетка подтолкнула Алису внутрь.

— Ты о чем задумалась?

— Да ни о чем конкретном… Подумала, что люди из­вне видят все это не так.

— В смысле? — Рэй с удивлением отметила про себя, что ее и вправду интересуют даже отвлеченные мысли Алисы,

Они присели у стены, и Алиса пустилась в простран­ные рассуждения о том, что окружающий мир недооцени­вает «тему», что в них видят лишь извращение, распущен­ность, разврат, но не подозревают, что за современными лесби стоит новая идеология…

— Интересно, какая?— Рэй смотрела на Алису с по­кровительственным недоумением.

— Как какая?! — Алиса растерялась, — Это же рево­люция-унисекс, утверждение среднего пола — пола без пра­вил и стереотипов! И символично, и бесповоротно в этом то, что это новое исходит от женщин…

Рэй часто заморгала, а Алиса продолжала облекать в словесную форму рождающуюся в ее сознании идею. Она пыталась убедить Рэй, что геи никогда не совершат ника­кого переворота общественного сознания, потому что они просто геи, пусть даже заполонившие все влиятельные сфе­ры государственной жизни; они не несут идеологии и не собираются ни с кем бороться. Другое дело женщины — не те, что охотно «меняют пол» в тюрьме за кусок колба­сы, а другие — с философией бесполой любви и свободой выбора стиля жизни. Женщины могут то же, что и мужчи­ны, во всех областях — от науки и бизнеса до постели, а значит, мужчина перестал быть объектом завоевания, ради чего прежде женщины были вынуждены придумывать раз­ные ухищрения для завладения его вниманием. Теперь каж­дый ведет себя, причесывается и одевается соответствен­но своему истинному нутру; женщина не обязана быть Женственной в прежнем понимании, продиктованном мужчиной, и может любить того, кого хочет, независимо от его пола.

— По идеологии унисекса высокие каблуки, длинные ногти — это все вульгарные, пошлые, устаревшие приман­ки, — продолжала Алиса нашептывать Рэй, отбросив косу на спину.

— А мне нравится, когда женщины на высоких каблу­ках… — улыбаясь, парировала та.

— Так ты не согласна, что наступает эпоха-унисекс?

Впрочем, Алиса увлекалась не теориями, а людьми, свя­занными с ними. Кирш была много больше, чем просто увлечением, и, хотя она не делилась с Алисой никакими идеологическими выкладками, связанными с ее ориента­цией, той нравилось думать, что Кирш спокойно несет веч­ную печаль в своем взгляде — такую же, как на полотнах прерафаэлитов, являясь при этом чудесным представителем новой генерации человечества. Алисе было уже не восем­надцать, и она умела владеть собой в той степени, чтобы не выглядеть крикливо-восторженной инфантой: она стара­лась говорить отстранение, будто содержание беседы каса­ется ее только как наблюдателя. Но глаза блестели, и Рэй не могла этого не заметить. Она лукаво смотрела на Алису и чувствовала в себе вместо привычного сарказма одну лишь расслабляющую добрую иронию. Было по-прежнему стран­но видеть эту тургеневскую девушку в таком клубе, была забавна ее потребность в умных рассуждениях и поисках тайных смыслов, а говорить с ней хотелось только о том, что же все-таки связывает их с Кирш и есть ли хоть какой-то шанс у нее, у Рэй… Но Алиса в запале своего монолога по-свойски дернула Рэй за рукав свитера и едва заметно кив­нула на двух девушек, стоящих в обнимку у стены:

— Смотри, а вон та пара — как два мальчика, разве можно сказать, что они любят женщин?! Это не лесбиян­ки. То, что общество по старинке называет «лесбиянка­ми», — это уже новое человечество, игнорирующее пол как таковой. Унисекс — это не значит пытаться быть похожим на другой пол, а значит, игнорировать пол как таковой, стирать все отличия…

Рэй посмотрела на девушек в одинаковых приспущенных­ брюках, потом исподлобья на Алису:

— Эта вся твоя идеология — ее, может, Света Сурганова поддержит, на концерт к которой мы пришли, мо­жет, еще кто-нибудь, но я тебя уверяю: основной массе лесбиянок глубоко фиолетово все, кроме их собственных комплексов!

— А тебе? — нс сдавалась Алиса.

— А мне — тем более, — Рэй улыбнулась почти вино­вато, — Да я и не лесбиянка. Кирш вот говорит, что глав­ное не играть в мужчин; а я и не играю, я себя много лет на «он» называла, операцию хотела делать… И по-прежнему хочу…

— Рэй, а ты уверена, что ты не играешь, в смысле, не заигралась?

Алисе было неловко за свой вопрос, и она с ужасом посмотрела в глаза Рэй, ожидая, что та вот-вот взорвется. Но Рэй спокойно помотала головой, задумчиво поджав губы.

— Знаешь, Алис, не знаю, как у других — кому-то игра, кому-то идеология, кому-то еще что, — а у меня это ка­кой-то капитальный сбой в голове, что-то вроде родовой травмы. Мне по-другому не нужно, я не могу… Что будем пить?

Алиса ждала, когда начнется концерт, чтобы с первы­ми аккордами песни начать отсчет до их встречи с Кирш. Через два часа… С правой стороны Алиса постоянно чув­ствовала пристальное внимание Кот: еще бы, она же уви­дела их вместе с Кирш… Потом началось: «Солнце вык­лючает облака…»; Рэй пыталась что-то шепотом расска­зывать Алисе, но та вспоминала танец, и руку, бережно держащую ее ладонь, и запах «барбариски»… Рэй замол­чала и, рассеянно дослушав последнюю перед десятими­нутным перерывом песню, снова отправилась к бару. В тот же момент рядом с Алисой возникла красная голова Феклы:

— Привет.

Алиса отпрянула, увидев в непосредственной близос­ти лицо, с таким остервенением жующее жвачку, что вздра­гивали даже колечки в бровях.

— Добрый вечер. — Алиса снова перевела взгляд на временно покидающих сцену музыкантов.

— Чего Кирш-то ушла?

Судя по всему, Фекла уходить не собиралась.

— У нее дела.

— А ты с ней или с Рэй? — Фекла косилась в сторону Кот, и Алисе стала ясна причина допроса.

— Рэй — просто друг. А какое это вообще имеет зна­чение?! По-моему, это не ваше дело.

— Очень даже наше.

Алиса покраснела от гнева, понимая, что дольше такой беседы она не вынесет. На ее счастье, подошла Рэй, она про­тянула Алисе два бокала и склонилась над Феклой:

— Тебе чего?

Фекла встала и сунула руки в задние карманы джин­сов.

— Да ничего, Рэй, отдыхай.

— Сейчас ты у меня отдохнешь, дуй отсюда!

Алиса старалась смотреть в сторону, но, почуяв нелад­ное, резко повернулась: девушки стояли, вцепившись друг в друга мертвой хваткой. Вразвалочку подошла Кот, от­тянула матерящуюся Феклу в сторону до того, как окру­жающим захотелось позвать охрану, Рэй, в момент осу­шив бокал, смотрела перед собой:

— А ты говоришь — «идеология»!

Алиса вздохнула.

Остаток концерта Алиса старалась ровно держать спи­ну и не оглядываться. Почти не улавливая смысла песен, которые еще недавно так хотелось услышать живьем, Али­са мечтала лишь о том, чтобы Кирш скорее забрала ее из этих стен.

Они с Рэй уже стояли в очередь в гардероб, а Кирш все еще не появлялась, и Алиса вглядывалась в темноту за входной дверью,

— Кирш выглядываешь? Не бойся, раз обещала — за­едет, может только опоздать на час-другой…

Рэй постаралась придать голосу ледяное спокойствие, но вместо этого в нем прозвучало столько упрека и сожа­ления, что Алиса невольно сжалась от невозможности от­ветить Рэй хоть каким-то участием.

Застегивая перед зеркалом куртку, Алиса увидела за своей спиной пристальный черный взгляд. Кот что-то ска­зала Рэй, попытавшейся ее остановить, отодвинула ее ус­покоительным жестом и шагнула к Алисе, Алиса вопро­сительно оглянулась — Кот ответила ей примирительной улыбкой,

— Не обращай на нее внимания, — кивнула она на сто­ящую у выхода Феклу. — Не знаешь, где Адка?

— В Питере.

— Ну и хрен с ней. А с Кирш у вас серьезно? Это не просто любопытство, — тут же оговорилась Кот и посмот­рела на Алису прокурорским взглядом.

Алиса разглядывала лицо Кот и про себя считала до пяти (считать до десяти, чтобы совладать с собой, Алиса считала паузой непозволительно долгой для диалога). Кот перемялась с ноги на ногу и, почесав за ухом, сказала чуть тише и ниже, будто сообщая Алисе какую-то тайну, будто вручая ключ от тайника:

— Знаешь, нужно сильно изъе…ся, чтобы с Кирш быть.

— То есть как «быть»? — Алиса почувствовала сла­бость в ногах.

— Ну, в смысле, остаться.

Алиса пожала плечами, показывая, что не считает Кот личным советником или Нострадамусом, Кот усмехнулась на прощание и гулливерскими шагами пошла обратно в зал; Фекла громко выругалась и обиженно засеменила за ней.

На улице Алиса оглянулась: Кирш нигде не было. Рэй стояла перед ней, задрав воротник:

— Прогуляемся?..

Алиса осталась на месте, все так же ожидающе глядя в арку, и Рэй не стала повторять свое предложение. Она молча закурила и, прищурясь одним глазом, смотрела на Алису со стороны. Больше никто не торопился покидать клуб сразу после концерта, и они стояли на снегу, желтом от проливающегося через стеклянные двери света, вдво­ем. Рой чувствовала, что начинает ненавидеть Кирш.

— У вас какие планы, сразу домой? — решила Рэй провести разведку.

Слово «домой» понравилось Алисе, и она улыбнулась:

— Мы в деревню едем.

Рэй поперхнулась дымом и закашлялась. Она готова была в голос кричать Алисе, что любит ее, по-настоящему любит ее одну, как не любил никто, как не может любить ветреная Кирш… На счастье Рэй, в арке резко притормо­зила машина, хлопнула дверь и появился красный боти­нок. Кирш мельком взглянула на Рэй, стоящую поодаль, быстрыми шагами подошла к Алисе и, заглянув в глаза, взяла ее руку, коснулась губами середины ладони:

— Не замерзла? Пойдем скорей.

Держа Алису за руку, Кирш сделала шаг к Рэй:

— Как концерт?

Рэй брезгливо поморщилась.

— Ты домой?

Затушив сигарету, Рэй сунула руки в карманы.

— Да нет, я вернусь, потусуюсь… Счастливого пути! — Рэй, не отрываясь, смотрела на Алису и, сопротивляясь собственному желанию промолчать, спросила ее неожи­данно громко: — Мы еще увидимся до твоего отъезда до­мой?

На этот раз от слова «домой» Алиса почувствовала пробежавший по телу озноб. Кирш выжидающе смотрела на нее и, поняв по растерянному взгляду, что Алиса ждет от нее помощи, решительно и одновременно дружелюбно пожала Рэй руку.

— Как получится, Рэй! Удачи.

Алиса тоже хотела пожать ей руку, но Рэй, резко раз­вернувшись, уже была у стеклянных дверей.

— Она в тебя влюбилась по уши! — констатировала Кирш и зашагала к машине.

Алиса поторопилась за ней.

Ден наблюдал за ними через лобовое стекло, откинувшись на сиденье, и потом, когда они тронулись с места, через зеркало заднего вида. Он видел многих бывших под­ружек Кирш и каждый раз мог сказать про себя: «Это не­надолго!» Не то чтобы Денис считал Кирш ветреной или подружек недостойными ее, но он видел в ней натуру за­воевателя, а в ее подружках — лишь поначалу упрямых, но быстро сдающихся жертв; они были разными — хруп­кими, статными, смазливыми, эффектными, юными или зрелыми, но во всех было что-то общее, обрекающее их на то, чтобы потом устраивать слезные истерики и упрекать Кирш в жестокости и в бессердечии. Ей надоели женские слезы, они перестали трогать се, потому что делали неког­да милые ей лица безобразными и, быстро высыхая, усту­пали место злобе и унизительным для обеих сторон упре­кам. И стоило Кирш снова обратить свое невозмутимое лицо в их сторону, как злые в своей растоптанности дамы вновь превращались в милейшие существа. Не было нео­братимости, не было настоящей боли и не было достоин­ства. «Мелко, все на этом свете мелко!» — как-то сказала Кирш Денису, и это почему-то отложилось в его памяти. И вот теперь он настороженно всматривался в лицо но­вой подруги Кирш: тоже мелко?..

У этой Алисы был дерзкий взгляд, но она поздорова­лась робко и вежливо, ей шла ее коса, в одежде не было вызова, но был вкус, Денис прислушивался к разговору девушек и понимал, что Кирш провоцирует Алису на эмо­ции — значит, испытывает на прочность. Алиса париро­вала эти выпады спокойно, но за внешней невозмутимос­тью и сдержанностью голоса пристрастный взгляд Дени­са отмечал сдерживаемые немалой силой страсти. И все же что она такое нашла в этой девушке с косой, чего нет в других? Неужели все решает внешность?.. Или в самой женственности Алисы есть что-то примиряющее силу Кирш с миром?.. Неужели амазонке Кирш нравится хруп­кая сила, не облаченная в латы и кольчугу?.. Придя к та­кому выводу, Денис перестал коситься в зеркало, чтобы видеть своих пассажирок, уставился прямо перед собой на ночное шоссе.

— Ты о чем задумался, Ден? — спросила Кирш улыба­ющимся голосом.

— Да так, на дорогу засмотрелся…

— У какого-нибудь населенного пункта останови у ма­газина, ладно?

То, что Кирш слегка пьяна, Алиса поняла, как только они сели в машину у клуба. Потом, когда Кирш зашла им сумкой к Ли Лит, она вышла уже покачиваясь. Теперь, когда она шагала от магазина, по-боевому побрякивая пакетом, Алиса сильнее вжалась в заднее сиденье и покоси­лась на Дениса, пытаясь понять, не намечается ли у них на оставшуюся ночь пьянка на троих. Алисе не хотелось пить, потому что она быстро пьянела и начинала ощущать дур­ноту, и не хотелось, чтобы Денис остался в их компании. И еще больше Алисе не хотелось, чтобы пьяной была Кирш.

Денис не проявил к пакету никакого интереса, только задумчиво сообщил Алисе, что они будут на месте через полчасика.

Кирш поставила пакет на пол и, расставив ноги, что­бы колени не упирались в переднее сиденье, откинулась назад.

— Как концерт-то? — решила наконец поинтересовать­ся она, улыбнувшись Алисе.

Алиса начала было рассказывать, но вскоре заметила, что Кирш спит… Только на повороте она приоткрыла один глаз, буркнула: «Убью обеих!» — и прислонилась к Алисиному плечу.

Денис кивнул зеркалу:

— Проблемы у человека, пусть поспит.

12


…В доме было холодно, но когда Кирш на пару с Де­нисом растопили печку, появилась надежда, что через час-другой можно будет снять верхнюю одежду.

— Если бы я вчера не приехала протопить — еще хуже было бы. Вечная мерзлота! — рассмеялась Кирш.

Алиса прислушивалась к ее смеху: у изрядно выпившей Кирш он звучал низко, хрипловат о и слегка надсадно.

Электрический чайник вскипел быстро, и все трое, при­сев прямо в куртках у большого стола, накрытого клетча­той клеенкой, молча пили чай, грея руки на чашках. Блюд­ца не прилагались, и Алиса, не сообразив, куда выбросить заварочный пакетик, пила, как и остальные, игнорируя его присутствие в чашке. Будь сейчас рядом бабушка, она по­смотрела бы на нее с укором, но Кирш, заметив Алисину секундную неловкость, стала лишь с интересом наблюдать за ней.

Клетчатая клеенка, чайные пакетики, замерзшие руки на горячем фарфоре и сконфуженный взгляд девушки — такие мелочи ничего не решают в этой жизни и, возмож­но, недостойны почетного места в нашей памяти, но час­то и врезаются в нее вопреки всякой логике. Они ничего не решают, но меняют — легкими, едва заметными мазка­ми вносят в большую картину жизни теплые краски.

Кирш усмехнулась себе под нос и, улыбнувшись Али­се, принесла маленькую тарелку.

— Пожалуйста, барышня!

Чуть помедлив, Денис встал из-за стола,

— Ну, дамы, мне пора, я, конечно, привык сутками не спать, но у меня с утра дела.

Кирш предложила Денису остаться и переночевать в маленькой (маминой) комнатке.

— Там только одеяла с подушками сырые — их я не подготовила…

Но Денис уже попрощался с Алисой коротким покло­ном и развернулся к двери. Кирш вышла за ним на улицу, не накинув куртки, и через пару минут, вернувшись с оза­даченным лицом, бросила громко:

— Козлы!

— Кто? — Алиса растерянно посмотрела на Кирш.

— Люди! — отмахнулась Кирш и решительно подошла к печке. Она присела и, со скрипом приоткрыв чугунную дверцу, принялась подбрасывать туда щепки.

Она все еще была пьяна и всякий раз, пытаясь сунуть в печку очередную деревяшку, обжигала руку и ругалась. Она не оглядывалась на Алису, и та, сидя у стены напротив, держалась руками за лакированную поверхность ска­мейки, как за спасательный круг, будто ухватилась за ку­сочек реальности в мире какой-то нереальной Кирш. Она уже усомнилась, правильно ли поступила, приехав сюда: глядя на Кирш, можно было подумать, что ей не очень-то и нужно присутствие Алисы в этом доме. Оглядывая дере­вянные стены чужого жилища, Алиса пыталась убедить себя в том, что в ее жизни бывали и более сумасбродные поступки, но не могла припомнить ничего, кроме разве что весеннего побега на море на втором курсе института. Бабушка была уверена, что внучка готовится к экзаменам у подружки на даче, а Алиса тем временем прогуливалась по Рижскому взморью в компании задумчивого прибал­тийского брата своей сокурсницы; сессия была сдана на «отлично», и Алиснн побег оставался для бабушки тай­ной до тех пор, пока внучка сама не рассказала о нем в теплой вечерней беседе за чаем.

…Щепки потрескивали, и на лице Кирш отражался свет полыхающего в печке огня. Она сидела на корточках и вдруг, прикрыв глаза, слегка покачнулась. Алиса вскочи­ла, увидев выскользнувший из печки огонек, но тут же ус­покоилась: Кирш коснулась рукой пола чуть поодаль го­рящей головешки.

— Ты чего, Алис? — Кирш вопросительно смотрела на нее.

— Наверное, тебе лучше сейчас лечь спать, я послежу за печкой.

— Это почему же? Откуда ты знаешь, что мне лучше? — Кирш смотрела на Алису с вызовом, и та почувствовал легкую тошноту, которая обычно охватывала ее при силь­ном волнении.

— Просто ты пьяна, и это опасно…

— Да пошла ты!

От этих слов у Алисы зазвенело в ушах и по щекам потекли слезы. Заметив их, Кирш вскочила и беззвучно прошептала что-то — за слезами Алиса ничего не могла разобрать и, смущаясь их, поспешила закрыть лицо ру­ками.

Кирш развернулась и хлопнула дверью. Решительным шагом войдя в маленькую комнатушку, где летом обычно спала мать, она быстро разделась и рухнула лицом в от­сыревшую подушку.

Алиса вздрогнула, услышав, как от удара посыпалась труха с косяка. Она сидела в темноте, скрестив руки на коленях, и чувствовала, как к глазам подступают новые слезы.

Говорят, есть легкие слезы и есть тяжелые — горькие, те, что «дальше» от глаз. Слезы беззащитности и непони­мания проливаются легко, но кто наверняка может назвать их все?..

Наверное, самым правильным было бы взять сумку и уйти прочь, но Алиса, к ужасу своему, понимала, что ее удерживает от такого шага отнюдь не ночь и не расстоя­ние до Москвы, — просто обычные правила здесь были бессильны, и уйти ей отсюда было уже невозможно… Она встала и прошлась по комнате, пытаясь поверить в реаль­ность собственных шагов, отдающихся скрипом под по­ловицами.

Кто не стоял в тишине, глядя через окно в темноту ули­цы из темноты чужого дома, кто не видел холод в глазах, обещавших любовь, и не оказывался среди ночи в неизве­стной ему местности, тот, возможно, не знает, что такое одиночество. Алиса чувствовала себя невыносимо, незас­луженно одинокой и, чтобы справиться с этим чувством, с готовым вот-вот вновь прорваться потоком слез, по свое­му обыкновению, начала раздумывать о жизни с позиции наблюдателя. Ее дедушка, за которым водилась та же чер­та, называл это в свое время «самолечением философией», но, в отличие от него, Алису ее раздумья обычно не утешали, а придавали жизни неподъемную для ее женского сердца обреченность.

Алиса думала о главном изъяне человеческого суще­ствования — об одиночестве. Что есть у нас на этом свете?

Стены? Они нам только кажутся, Люди? Им бывает оди­ноко рядом с нами. Говорят, есть дорога, «дорога без конца»… Но стоит сесть в поезд и поехать неизвестно куда, как поймешь, что нет никакой дороги, нет побега, нет ни­чего где-то там, чего бы не было здесь. Но есть холод или тепло, сосущее чувство голода и запах хлеба, есть желание бежать и желание возвращаться. И единственное, что у нас есть всегда, — имена тех, к кому хочется вернуться…

И затягивают омуты, и кружат вихри, и обволакивают другие имена, и время отнимает силу; мы теряем чьи-то следы и привыкаем называть чужие имена, мы черствеем от собственных измен и сутулимся под тяжестью слов… И все это, наверное, важно… По Алисиным щекам горячими струйками полились слезы… Но куда важнее, думала она, чтобы было в душе у человека в его последние минуты имя, которое ему захотелось бы прошептать с болью и благо­дарностью, с любовью и виной — уже не ошибаясь. В этот миг все карнавальные маски и костюмы будут свалены в сундуки — перед смертью человек голый, так что у нет есть? Только свое имя, но оно ему и не важно, и то, другое, имя. А больше ничего и нет.

Алисе захотелось позвонить Андрею, но она, молча по­смотрев на свой открытый телефон, выключила его и, прислонившись к печке, задремала.

Утром, выйдя из своего убежища и наморщив от не­ловкости лоб, Кирш обнаружила Алису, кое-как пристро­ившуюся спать на узкой скамейке: лицо ее, даже с закры­тыми глазами, выглядело несчастным. Кирш с возмуще­нием отвернулась и отправилась на кухню с грохотом ору­довать посудой. Алиса потерла глаза и присела на скамейке, глядя на нависшую над ней Кирш.

— Что, нельзя было пойти в комнату?! Я со своей пья­ной, так не поправившейся вам вчера рожей, специально в мамину пошла спать! Чтобы ваше высочество отправились спатеньки в приличных условиях, без неприличного сосед­ства!

Кирш говорила ядовито, и Алиса никак не могла по­нять, чем смогла вызвать такое негодование.

Весь последующий день они разговаривали мало и только короткими взглядами давали друг другу понять, что им, несмотря ни на что, хочется находиться рядом. Случалось, что у Кирш вырывалась резкость, тогда она с замиранием сердца, но не выдавая своего волнения, сле­дила за реакцией своей гостьи: больше всего она боялась, что та может уйти.

Невозможно сделать себя совершенно другим, начать эту странную картину под названием «я» с белого листа; в наших силах только усиливать или смягчать цвета, уже выбранные для нас кем-то свыше. Кирш хотела теперь при­глушить в себе красный, но он сопротивлялся, играя ог­ненными сполохами…

Кирш привыкла встречаться с людьми в поединках, уве­ровала в их твердокожееть и твердолобость, и научилась презирать слабость; общение с изнеженными существами обычно быстро утомляло ее, раздражало и казалось слиш­ком скучным и бесцветным. Алису она увидела по-друго­му: Алиса — это были цвета раннего летнего утра, шелест, дуновения и тихие голоса; ее хотелось целовать, хотелось просить у нее прощения, хотелось укрыть от всего суще­ствующего в мире зла, но пока что не удавалось защитить даже от собственного взрывного права… Мысленно Кирш ругала себя за несдержанность, а вслух — Алису за «замороженность» эмоций.

Они чистили картошку, топили печку, разбирали лю­бопытные безделушки на чердаке, и Алиса ни разу не выс­казала Кирш претензии по поводу вчерашней обиды. Та ловила лишь легкий укор во взгляде и наконец не выдер­жала:

— Ты всегда такая спокойная?! Я бы уже сто раз хлоп­нула дверью!

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — Алиса уже словно ус­пела забыть о себе прежней, и если что-то и удерживало ее рядом с Кирш от отчаянных глупостей, то только зало­женная бабушкиным воспитанием привычка по возмож­ности сохранять достойный вид.

Кирш отчаянно замотала головой:

— Нет.

У Кирш часто звонил телефон, она хватала его со сто­ла и разочарованно клала обратно — она ждала какого-то конкретного звонка. Он наконец раздался, когда уже стемнело; Кирш вышла с трубкой в другую комнату, и Алиса слышала только отрывистые: «И что?», «Когда по­едет?», «Они не знают?», «Ясно».

Когда Кирш вернулась, она положила телефон на стол, взлохматив ладонью волосы, выдохнула, потом выкинула на Алису указательный палец:

— Тебе от Дениса привет.

— Все в порядке?— поинтересовалась на всякий слу­чай Алиса, заметив, что после этого звонка Кирш начала напряженно насвистывать и рассеянно смотреть сквозь предметы.

— Более чем! — ответила та оживленно. — Появилась ясность, и наметилось одно мероприятие.

— А этот Денис — он тебя любит, да? — Алисе хоте­лось задать этот вопрос со вчерашнего дня.

Кирш поморщилась и хмыкнула:

— Вряд ли. Мы просто друзья! Спать еще не хочешь?

Алиса неопределенно пожала плечами. и Кирш выш­ла за ведрами. Они нагрели побольше воды, чтобы залить ее в бак импровизированного душа, и, едва Кирш вышла из «банного закутка», завернутая в большое полотенце, как снова зазвонил телефон.

— Кот? Здорово. Чего хотела? В клуб? — Кирш улыб­нулась Алисе: — Алиса, мы пойдем в клуб? — Потом Кирш снова сказала трубке: — Вряд ли мы пойдем. Мы с Али­сой в деревне.

Кирш несколько секунд слушала ответ трубки, потом ответила:

— Язва ты, Кот!.. Да пошла ты! Ладно, удачно вам по­веселиться! Адке привет, ну и Фекле заодно.

Кирш выключила телефон и вошла в комнату, незас­луженно пустовавшую прошлой ночью. Она открыла скри­пучую дверцу старого комода и задумчиво остановилась напротив, потом достала с полки длинные трикотажные шорты и спортивную майку и скомандовала заглянувшей в дверь Алисе:

— Отвернись, я оденусь! Тебе что дать; есть пижама, есть футболки…

Алиса уже открывала свою сумку, доставая футляр с зубной щеткой.

— Спасибо, у меня с собой есть футболка.

Когда Алиса вернулась, Кирш уже лежала на разоб­ранной постели, свернувшись на краю, Алиса осторожно пробралась к стенке и легла, натянув на себя одеяло. Она не знала, что должно быть дальше и должно ли быть во­обще; ей хотелось поцеловать Кирш, хотелось, чтобы та обняла ее и прижала к себе. С минуту Алиса смотрела в потолок и прислушивалась к едва различимому запаху «барбариски»… Потом она повернулась к Кирш — та ле­жала к ней спиной, и наверху, над белым воротом футбол­ки, виднелись та самая шея, тот загривок, который Алиса так бережно гладила тогда, в клубе…

Алиса осторожно провела кончиком пальцев от тем­ного затылка до середины белой футболки. Кирш, обыч­но грубо пресекающая такое поведение подруг, кокетли­во поежилась:

— Вы что, девушка?! Давайте спать,

Алиса быстро повернула голову к стене, чтобы не раз­рыдаться от обиды, но почувствовала нежный поцелуй в затылок.

— Спокойной ночи, Алисочка!

— Спокойной ночи…

Им обеим и вправду стало впервые за последнее время спокойно на душе. Кирш обняла ее так, что голова Алисы казалась на плече подруги, и они тут же заснули.

Жизнь же нового клуба в эти часы только начиналась, С человеком, вырвавшим себя на какое-то время из при­вычного уклада жизни, по возвращении назад обычно слу­чаются всякие метаморфозы. Почему? Не то чтобы он чувствовал меньше притяжения к старому, но, вероятно, у него расширяется угол зрения. То же произошло и с вернувшей­ся из Питера Адой. Она задержалась там всего лишь на день дольше Алисы: неделя была не в ее силах, да и тетя не выражала большого восторга по поводу ее присутствия.

Ада не умела размышлять о жизни отвлеченно, как Алиса, не любила бродить по улицам в одиночестве, как это водилось за Кирш, — она шла по чужому городу, ози­раясь на прохожих, равнодушно читала вывески и рекла­мы и, как все любящие и просто влюбленные люди, виде­ла все это через лицо своей неприступной Кот. Оно было прозрачным, за ним ходили люди и проезжали машины, но стоило закрыть глаза, и лицо становилось четким, на нем оживала мимика, и Аде хотелось заговорить с Кот наяву. Всю дорогу она спорила с самой собой: одна Ада стремилась скорее преданно заглянуть Кот в глаза, пусть даже, как всегда, без всяких перспектив, другая — хотела раскрыть какую-то тайну доступа к ее сердцу. Что-то нуж­но было изменить в себе, и, поскольку ничего более серь­езного на ум не приходило, Ада решила последовать доб­рой женской традиции. Она решительно стянула с волос резинку и завернула в ближайшую парикмахерскую: в том, чтобы постричься в чужом городе с задумчивыми серыми мостовыми, ей виделось что-то особенное, волшебное.

Ада село в кресло, молча глядя на свое лицо в зеркале: теперь вместо шеи и тела сразу под головой была только голубая накидка, повязанная серьезной парикмахершей. Та вопросительно посмотрела на клиентку, и Ада припод­няла брови, одновременно пожав плечами.

— Просто форму придадим или коротко будем? — спросила серьезная парикмахерша, поправляя свой ней­лоновый халатик.

— Коротко не надо, сделайте что-нибудь интересное, пожалуйста…

Ада закрыла глаза и вновь посмотрела на свое отра­жение, когда над ее головой уже стихло позвякивание ножниц и гудение фена. Волшебство произошло, новая Ада выглядела куда более эффектно и решительно, и ей понра­вился собственный взгляд, оттененный новой челкой. «Ну здравствуй, Кот!» — сразу же захотелось сказать Аде, и она отправилась на Московский вокзал. Уже не огляды­ваясь на прохожих, Ада шла уверенной походкой, твердо решив для себя, что это будет последний бой: нельзя рас­таптывать себя, и даже чужую нелюбовь нужно принимать с достоинством. Унизительно вращаться на запасной ор­бите, выжидая своего часа. Их с Кот час уже был, и, ско­рей всего, это необратимо. Нужно вернуться, чтобы по­ставить точку, чтобы расстаться на совсем. Закончится зима — ее просто надо пережить, а там… Аде вдруг пове­рилось, что в лучах весеннего солнца, переступая через ручейки тающей зимы, из-за поворота к ней шагнет ее сча­стье, и она снова начнет жить, забыв о переходе на «Пуш­кинской», об агрессивной Фекле и о прокуренной «Пер­чатке»… Какое счастье? Мужчина или женщина?.. Ада всматривалась в проходящие мимо нары и не могла пред­ставить рядом с собой его… Улыбчивая, сильная, дерз­кая женщина, а может быть, и нет — любовь зла! — дума­ла Ада и представляла рядом существо неясного пола, но способное любить ее, только ее одну…

— Привет, Кот, — сказала незнакомка в приталенном шерстяном полупальто и с наброшенным вокруг шеи длин­ным оранжевым шарфом.

Она подошла еще ближе к гудящей группе, скопившей­ся у входа в новый клуб, и остановилась. Несколько чело­век замолчали, и, оглянувшись, Кот наткнулась на взгляд таких же, как у нее самой, черных глаз, возле которых за­вораживающе развевались от ветра прямые иссиня-черные волосы разной длины.

— Ада?!

Следом за Кот замолкла и повернулась в ту же сторо­ну красная голова. Фекла почесала бровь между двумя се­ребряными колечками и отвернулась, брезгливо фыркнув.

Нет людей, мечтающих о грубом, черством и эгоистичном спутнике. Любя грубую Кирш, Кот любила в ней все спрятанное, опальное — то, что та ненавидела в самой себе. Редкую и неожиданную нежную улыбку, проскальзываю­щий иногда распахнутый детский взгляд и мягкие, капризные интонации в голосе, которые Кирш позволяла себе только среди своих: с мамой и Максимкой, с Лизой и по­чти никогда — со знакомыми по «Перчатке».

При грубости Феклы опальная беззащитность была пе­леной: Фекла могла по-детски надуть губы, расплакаться, после чего мгновенно рассвирепеть и отомстить обидчику внезапной отборной бранью или не по-женски тяжелым кулаком. В Аде все женское было слишком открыто, и быть рядом с ней женщиной Кот было неприятно.

Теперь перед ней стояла какая-то другая Ада: не не­уверенная в себе девочка, а женщина с чувством собствен­ного достоинства.

То, что всегда тяготило Кот в Аде — ее обожание и зави­симость, теперь исчезло. Изменилась прическа? Это не главное. Главное — стал другим взгляд: Ада смотрела теперь на Кот с прохладцей. Такие перемены в симпатичных нам по­клонниках обычно не оставляют нас равнодушными, и Кот не захотела отпустить этот спутник со своей орбиты…

Она весь вечер не отходила от старой подруги, не обращая внимания на негодование Феклы. Кот не любила медленных танцев, но, едва закончилась официальная программа презентации клуба, она, подтянув приспущенные на бедрах мужские штаны, взяла Аду за руку и потянула на танцпол.

— Ты как-то изменилась, Ад…

— А ты, к счастью, нет!

— Ты пахнешь сладко!

— А у тебя все тот же табачный мужской парфюм.

— Мне кажется, мы сто лет не виделись…

Ада промолчала и улыбнулась.

Они протанцевали весь медленный блок; Ада непри­нужденно клала руки на плечи Кот и торопилась их уб­рать, как только заканчивалась песня. Кот усмехалась и укладавала руки партнерши обратно. Пожалуй, в эти ми­нуты она как никогда близко была к желанию полюбить Аду по-настоящему…

С появлением Алисы Кот не сразу, но начала понимать, что ее горизонт — Кирш удаляется еще дальше, что на пути к ней вырастает океан. Журавль в небе — синица в руке… Одно другому не мешает, думала Кот, но, оглядываясь вокруг, понимала, что в «теме» никто не ограничивается одной синицей и вокруг каждого больного самолюбия собираются целые птичьи базары. И уже не каждая мечта­ет о журавле: лучше синица в руке, чем птичий базар вок­руг пустого дома…

— Адка, ты боишься одиночества?

Они танцевали, и Ада, прислушиваясь к своим ощуще­ниям от близости Кот, не сразу услышала вопрос, а пото­му посмотрела на подругу с непониманием.

— О'кей, объясню, — продолжала Кот. — Тебе не ка­жется иногда, что мы все успеем побыть одинокими по­том, когда сдохнем, а здесь, когда вокруг куча людей, быть одиноким просто глупо: нужно просто искать подходяще­го для сосуществования человека?!

— Так, по-моему, все люди только этим и занимаются. Только найти-то его трудно.

— Ерунда. Просто не надо усложнять и выдвигать не­реальные требования!

Кот притянула Аду ближе, и дальше они танцевали молча. Когда Фекла в очередной раз развернулась к танцполу, она увидела их поцелуй — как ей показалось, слиш­ком нежный и слишком долгий.

— Ах ты… коза черноголовая!

Локоть Феклы соскользнул со стойки, и водка выплес­нулась на колено сидящей рядом девушки. Тут же перед Феклой возникло тощее существо в просторной рубахе на­выпуск, его взгляд вряд ли можно было назвать миролю­бивым. Вместо извинений Фекла отодвинула рукой объект, перекрывший ей обозрение; тощая девушка оказалась до­вольно сильной и, вцепившись в Фсклины плечи, тряхану­ла ее об стойку. Вскочив с места, Фекла взвыла и, выхва­тив из-под себя увесистый стул на длинной стальной нож­ке, замахнулась… Девушка успела увернуться, народ на­чал стягиваться к дерущимся, и, когда остановили музы­ку, пары на танцполе услышали истошную брань. Koт на­чала пробираться к стойке.

— Кто там мутит-то? — спросила она у девушки, наблюдавшей за потасовкой с высоты стола.

— Да бучара какая-то красноголовая… Мама!

С этими словами девушка спрыгнула со стола: люди расступились, и перед носом у Кот появилась Фекла, воо­руженная все тем же стулом.

— Убыо тебя, сука!

Подняв одноногий стул как штангу, она резко удари­ла Кот по голове и, когда та схватилась за лоб, с размаху снова занесла свое оружие над ее головой; в этот момент кто-то с силой оттолкнул долговязую Кот в сторону, и вместо нее перед Феклой появилась Ада… Удар пришелся прямо по голове: хрупкая Ада сложилась как карточный домик, показавшись совершенно крошечной, и через не­сколько секунд распласталась на полу. Все замерли, и только Кот, исступленно озираясь, заорала;

— «Скорую» ей! Быстро!

…Зимнее утро в деревне кажется игрушечным: за кро­шечными окошками — тишина, а в ней — открытое но и ровный белый горизонт, как будто там, за стенами игрушечного же домика, — макет мира, еще не заполненный предметами, не раскрашенный красками… Печка, скамей­ка, ведра с водой, пестрые занавески и забавные фигурки на старом комоде — «сосланные» сюда из города за нена­добностью… Только холод в остывшем за ночь доме на­стоящий.

Кирш проснулась оттого, что кто-то чиркает спичкой. Босиком сойдя с кровати, она выглянула в дверь; Алиса, закутавшись в куртку, пыталась растопить печь с помощью щепок и газет. Кирш натянула шерстяные носки и вышла.

— Тебе помочь?

Взяв пару березовых поленьев, Кирш присела рядом.

Алиса завороженно смотрела на дуэт Киршиных рук и разрастающегося пламени… Мышцы — не по-женски развитые, пальцы длинные и изящные, с красивыми, коротко обрезанными ухоженными ногтями… Эти руки умеют ва­ять, писать, бить и ласкать, думала Алиса, любуясь. Когда огонь разгорелся, Кирш по-деловому сказала:

— Надо елку из леса притащить: Новый год на носу… Я его хотела с сыном встречать, но меня там могут ис­кать — его побеспокоят…

— Мне надо уехать, — тихо сказала Алиса.

— Ясно, — коротко отозвалась Кирш, побледнев. — Когда?

— Сегодня. Чтобы вернуться на Новый год.

— Ты не вернешься…

Спорить Алиса не стала: миссия, которая предстояла ей дома, была настолько тяжела для нее, что можно было просто не найти сил на скорое возвращение.

Алисе показалось, что у Кирш испуганный, полный от­чаяния взгляд, но та быстро перевела его на огонь и, по­дышав на кулак, закрыла маленькую чугунную дверцу и бодро вскочила.

— Так, надо завтрак готовить!

Москва — Питер… На душе — смута, на улице — сля­коть; это была дорога непонятно откуда и уже не совсем ясно куда; формально— из пункта А в пункт В, а на са­мом деле — распутье; ни туда, ни сюда, на одном месте, в середине розы ветров… Такое хоть однажды переживает каждый человек: когда жизнь вдруг решает перетекать в будущее не плавно, а рывком — со ступеньки на ступень­ку… По таким ступеням даже седовласый мудрец шагает как годовалый малыш; не зная наверняка, получится ли у него правильно перенести центр тяжести с одной ступень­ки на другую, а то вдруг случится, что вообще не разбе­решь, откуда куда шагаешь.

Алиса смотрела на тяжелые снежные облака и почему-то думала о том, на что смотрят они: на чистое небо над ними или на землю внизу? Не могут же они одновременно смотреть вверх и вниз

Мысли – тяжелые, как эти снежные тучи… Прежней жизни — бабушкиных чаепитий с ожиданием звонков от Андрея, Капы с его проектами и любимого блюза, уже не вернуть, а новой-то жизни и нет… Шаг вперед — два на­зад, настороженно, будто встречаются два врага, забывших, почему они должны враждовать; такова женская любовь?.. Вокруг Кирш глухая стена, которой она зачем-то защищается то ли от Алисы, то ли от самой себя. Или почудилась эта любовь?.. Или она, Алиса, не такая, чу­жая для Кирш? Рэй хочет быть мужчиной, а Кирш — не хочет, но при этом не чувствует себя женщиной и боится быть на нее похожей. Тогда кто она? Кому тяжелей: Кирш или Рэй? И почему вообще такое происходит с людьми? И как любить человека, который не уверен в своем отраже­нии в зеркале?.. Раньше Алисе не нравилось, когда любовь сравнивали с войной, она не принимала этой метафоры и теперь, но отчего-то ей вдруг стали понятны и воинствен­ные взгляды «тематических» женщин, и их камуфляжные штаны. Борьба была не в любви, борьба была внутри них, и они защищались, как будто шапка-невидимка можем помочь тому, кто вышел на минное поле…

Телефон завибрировал, и на экране высветилось сооб­щение: «Как delа? Bcz tebya ploho! Kirsli».

Кирш шагала по улице, вновь нацепив на нос очки и сунув руки в карманы. Слишком много людей вокруг, по­думала она и, потоптавшись на месте, собралась войти в магазин с большой зеркальной витриной. На секунду ос­тановилась: в отражении витрины ей улыбалось лицо; жен­щина лет тридцати пяти с красивой прической и тонким макияжем больше вписывалась в картинную раму, чем в реальность гудящих за ее спиной автомобилей. Кирш с интересом оглянулась, представляя, как легко лепится лицо с такими правильными чертами.

— Простите… девушка… Вы не подскажете, как на Мо­ховую?

— Подскажу.

Кирш начала объяснять, но заметила, что женщина не следит за указывающим движением ее руки, а лукаво улы­бается ей из черного меха полушубка.

— А нам случайно не по пути? — У женщины был при­ятный низкий голос.

— Боюсь, что нет. Я человек семейный.

— Муж сеть? — с той же улыбкой спросила незнакомка,

— Нет, любимая девушка. — Кирш прищурилась и, по­смотрев на собеседницу из-под очков, собралась войти в магазин.

— Очень жаль, хотя я не имела в виду ничего дурного.

— Минутку! — Кирш торопливо достала из кармана телефон.

Пришло сообщение от Кот: «ADA V BOLNITSE, YA PODIHAYU DОМА, J1ZN — GOVNO!»

— Пардон, мадам, удачной вам прогулки!

В травмпункте по печальной традиции была длинная очередь страждущих. В холле свободных мест не было, и Кирш слегка подтолкнула Кот к кушетке в коридоре; си­дящая на ней с краю женщина недовольно покосилась на вновь прибывших.

— Господи, и не поймешь: то ли мальчики, то ли де­вочки… тьфу!

Они уселись, одинаково упершись руками в колени, и молча смотрели в пол.

— Да-а-а… — протянула наконец Кирш. — Что-то Фек­ла прогнала по бесовой…

— Дурдом по ней плачет, — отрезала Кот.

— Надо было тебе сразу к врачу, а не выжидать сут­ки!.. Бедная Адка! Надеюсь, спасут девочку.

Из клуба Кот поехала следом за Адой — в «скорую» ее не взяли, и она, превозмогая головную боль, села за руль своей машины, с трудом удерживая внимание на дороге. Уже к полудню, когда Аду оперировали, обессиленная Кот, бросив машину, добралась до дома на попутке и, выпив горсть таблеток, заснула. Проснувшись от боли, поняла, что у нее нет ни сил встать, ни желания жить…

Теперь, вечером, Кот сидела на кушетке, обхватив го­лову, и время от времени постанывала и материлась: ладонь то и дело попадала в сочащуюся и кое-как обрабо­танную рану.

— Слушай, а чего ты в той же больнице не обратилась, куда Аду привезли? — тихонько спросила Кирш, пытаясь сдерживать сочувственно-плаксивую гримасу.

— Будто меня до этого по башке не били!.. К тому же Адке хуже было по-любому…

Очередь на рентген двигалась медленно, несколько че­ловек, принесенных на руках или приведенных под руки, прошли без очереди: девушка, сбитая машиной, бабушка, выпавшая из автобуса, и несколько человек «по блату». Остальные — ожоги, ушибы и переломы — угрюмо бес­нуясь, ждали своей очереди: льготы здесь не действовали. Если бы здоровых людей время от времени приводили на экскурсию в российские травмпункты и больницы, они лучше бы следили за своей безопасностью: страшно знать, что проломленный череп на много часов будет предостав­лен самому себе…

Из ровного многочасового гула разговоров сплетались грустные и скучные истории, чужие жизни… Пожилая со­седка по кушетке уже смотрела на Кирш и Кот более ми­ролюбиво; пару раз Кирш таскала ее наполовину парали­зованного мужа покурить. Уже ночью старик заплакал и, повернувшись к девушкам, жалобно и невнятно затянул: «Бээуэо…» Жена тут же перевела:

— Это он вам про «Беломор» рассказывает…

— Что именно? — поинтересовалась Кирш.

— Да нет у него ничего в этой жизни, кроме этою не­счастного «Беломора» — жалуется! Слепой почти — теле­визор смотреть не может, глухой — так и радио не послу­шаешь, только лежит да курит целыми днями… А по но­чам вот из окна выбрасывается: жить не хочет, — тихо до­бавила женщина, тяжело вздохнув.

Кирш и Кот одновременно повернули головы.

— На первом этаже живете? — на всякий случай уточ­нила Кирш.

— На девятнадцатом… — снова вздохнула женщина.

Девушки с сомнением посмотрели на собеседницу. Та, промокнув платком слюни глядящему в стену старику, про­должила;

— У нас под обоими окнами — и на кухне, и в комна­те — лоджия, а он все забывает про нее и выбрасывается…

— Зачем?! — пробасила Кот, округлив глаза. Побледневшая Кирш, не отрываясь, смотрела на ста­рика, а женщина устало улыбнулась;

— Ну как, устал он уже! Пять лет как не живет, а суще­ствует, после инсульта!

— Вам-то как тяжело! — тихо сказала Кирш.

Женщина согласилась:

— Не говорите! Как на ножах сплю, честное слово, — лишь бы не сделал с собой ничего!

+1

12

Дедушка что-то простонал, повернувшись к жене.

— Очередь длинная? А то! Падать не надо, дедушка. Вот и не сидели бы в этой очереди! Ох, как же мне тебя до золотой свадьбы дотянуть, дедуля…

— А долго еще? — неожиданно включился в разговор пребывавший до того в пьяной полудреме парень с под­битым глазом.

— Ой, четыре года! — вздохнула старуха.

— Человек семь до тебя, — ответила парню Кирш, по­няв смысл его вопроса.

Старик снова застонал.

— Эвон! Говорит, не доживет столько, надоело!

Кирш встретилась с дедушкой глазами, и по телу про­шла дрожь: у него были совершенно живые, полные стра­дания карие глаза, где-то там, внутри изношенного, обез­движенного тела, жила не соответствующая ему, желав­шая иной жизни душа… Скулы свела легкая судорога, в глазах защипало, и Кирш отвернулась, чтобы старик не увидел ее взгляда.

Кот снова обхватила больную голову; Кирш долго раз­глядывала черный прямоугольник казенного окна, потом тихонько толкнула Кот плечом:

— Слышишь, жужжит?

— Что «жужжит»? — не поняла Кот.

— Ну лампы эти жужжат, больничные, дневного света! Рэй все говорила, что у нее на работе так же: грязные пробирки, казенные стены и это жужжание невыносимое.

Кот усмехнулась, не поднимая головы, и низко протя­нула:

— Кирюш, ты, наверное, тоже головой ударилась. Ты, часом, с Алиской-то своей волшебной не подралась, а? Чего тебе эти лампы с их жужжанием?!

— Воплощенная беспредельная тоска!..

Кот равнодушно пожала плечами и скоро впала в дре­му. Дедушка тихо плакал, старуха спала, ссутулив плечи и не расслабляя нахмуренного лба. Кирш достала телефон и начала набирать сообщение, проговаривая его шепотом себе под нос: «Ночь без тебя еще темнее, одиночеству в ней нет конца, когда нет тебя!»

Трещины не обнаружилось, и, наложив повязку, Кот отправили домой на щадящий режим и наблюдение поли­клинического хирурга.

— Оставайся?! — попросила она, когда Кирш, доста­вив ее до дома ранним утром, собралась уходить.

Кирш помотала головой и, поставив в углу пакет с куп­ленными в ночном магазине продуктами, закрыла за со­бой дверь.

Она хотела попасть в деревню до пробуждения мили­ционеров. Нужно все подготовить к встрече Нового года, если, конечно, не придется встречать его в одиночестве: Алиса ответила на вчерашнюю дневную эсэмэску очень скупо: мол, дела нормально, едет…

Зазвонил телефон, и Кирш включилась, не сомневаясь, что это Кот. Но определился номер Стеллы.

— С каких это пор ты так рано встаешь? — спросила Кирш ледяным голосом.

— Меня забирают, слушай…

Кирш первый раз слышала настоящий Стеллин го­лос — без слащавости, без кокетства, без утомленного вы­сокомерия — просто испуганный женский голос.

…Стеллу поджидали дома Левушкнпы братки, об этой засаде знали опера, и их взяли всех вместе с хозяйкой…

Стелла взволнованно шептала в телефон, икто-то грубо поторапливал ее… Кирш остановилась ислушала Стеллу, стоя посреди темной еще, пустынной улицы.

Стелла рассказывала про то, как долго кричала в свое единственное посещение Галинипого дома Лиза: бедная Лиза хотела, чтобы Долинская оставила в покое Кирш, и ещехотела денег и в красках расписывала, как «накроет» Галинину золотую героиновую жилу…

— Глупый шантаж! Бедная девочка! Я правда не хоте­ла, Кирш! Я думала, мы просто увеличиваем ей дозу — ив этом месть, я не знала, что она вообще не употребляла! Галина обманула меня, она вообще уничтожила меня! Прости меня. Кирш!!! — исступленно шептала Стелла.

Кирш молчала, массируя двумя пальцами веки. Нако­нец спросила:

— Тебя забирают, да?

— Кирш, единственное, чем я могу отомстить ей: она сейчас в аэропорту, у нее через пару часов самолет в Же­неву! Я слышала — менты сказали. Они туда сейчас по­едут.

— Я буду там раньше, — сказала Кирш, уже убрав те­лефон, и решительно направилась к шоссе.

13

— Апчхи!

Соседка Люба стояла наверху стремянки и подавала Али­се одну за другой пыльные книги темно-зеленого цвета.

— Хоть примерно, в каком томе-то?

Алиса покачала головой.

— У Маргариты Георгиевны в отдельном сборнике, а у меня в новом трехтомнике вообще цикла «Подруга» нет.

— А ты раньше-то читала?

Алиса кивнула. Делиться с Любой сокровенным не хо­телось, и она говорила только в общем, без лишних эмо­ций и подробностей.

Наконец Люба решила открыть оглавление сама и вскоре, победно цокнув, взмахнула книгой над своей го­ловой и начала быстро спускаться по ступенькам стремянки,

— Держи!

Алиса присела на диван и открыла заветный том. Люба уселась на стремянку и выжидающе молчала, наконец не выдержала:

— Ну?!

Алиса начала читать сдержанно, без выражения, при­слушиваясь к собственному голосу:

Вы были уже с другой,

С ней путь открывали санный,

С желанной и дорогой.

Сильнее, чем я — желанной…

…И был жесточайший бунт,

И снег осыпался бело.

Я около двух секунд —

Не более — вслед глядела.

И гладила длинный ворс

На шубке своей — без гнева.

Наш маленький Кай замерз,

О Снежная Королева».

— Ну надо же-с… — Люба сидела расширив глаза. — Цветаева — и женщину любила!

Алиса захлопнула книгу и встала.

— Я верну.

— Ты еще к ним поедешь, к знакомым-то своим? Как у них дела-то? — спросила Люба уже в дверь.

Садясь за свой письменный стол с открытой книгой, Алиса шепотом проговорила только что прочитанную строчку: «Не женщина и не мальчик, но что-то сильнее меня!» И ей показалось, что нет и не было молодой жен­щины Алисы — дипломированного специалиста с пяти­летним опытом серьезной работы, с увлечениями, давно переросшими в спокойный интерес, нет ее, взрослой, а есть только девушка с испуганными глазами, живущая лишь своими страстями, есть Алиса без «вчера» и «завтра» — Алиса сегодня… Стало немного страшно, как обычно ста­новится человеку, попавшему в снежный вихрь и в безволь­ных жестах рук осознавшему свою невесомую беспомощ­ность…

…Объявили регистрацию на рейс.

Галина вышла из туалетной комнаты и, увидев реши­тельно приближающуюся к ней знакомую фигуру, поначалу улыбнулась. Но тут в общем гуле явственно раздался крик Левушки:

— Уберите эту чумовую!..

Потом Левушка сипел почти беззвучно, согнувшись от удара металлическим носом ботинка.

— А не путайся под ногами!

Долинская, испуганно отпрянув, начала доставать из сумочки телефон. В следующую секунду он, выбитый но­гой Кирш из рук хозяйки, уже валялся в нескольких мет­рах от нее.

Свирепея, Кирш всегда чувствовала, как сжимаются ее челюсти, и переставала узнавать свой голос, становящий­ся в такие минуты низким, тяжелым и монотонным; вот и сейчас она доставала слова из глубин, как булыжники:

— Мадам, твою мать!.. Всегда говорила, что женщин не бью. Но какая ты женщина, ты — паскуда!

Галина сузила глаза, стараясь не выдать охватившей ее паники.

— Кирюш, мы же взрослые люди, мы же можем дого­вориться,..

— С чертом в аду будешь договариваться!.. Девочку убила, с-сука!

Двух ударов оказалось достаточно, чтобы Долинская потеряла равновесие и, ударившись о стену, съехала по ней на пол.

Вокруг начали собираться зеваки, кто-то позвал ми­лицию. В ту же секунду, расталкивая народ, появились не­сколько мужчин в штатском: двое за руки удержали неис­товствующую Кирш, двое подняли с пола Галину, и один из них звякнул перед ее разбитым носом наручниками, показывая их товарищу:

— Бесполезная затея, да?

— А-а… Убирай! — махнул тот рукой, видя, что Долинская теряет сознание, — Этой вот лучше надеть! — Он кивнул на Кирш.

— Этой не надо, мы же договорились.

Рядом с Кирш как из-под земли возник Денис… Когда они вдвоем вышли на улицу — каждый с откры­той бутылкой пива, Денис покосился на Кирш и вздохнул:

— Могли бы тебя задержать, вовремя я… А ты зачем сюда приехала? Ты же официально еще под подозрением…

Кирш промолчала и, сделав несколько глотков, вни­мательно посмотрела на своего спутника.

— Спасибо тебе, Ден. Слушай, а ты на машине?

— А что? — Денис остановился.

— Как что?! Мне к сыну надо, раз я теперь не опальная.

— Ну да, Новый год — семейный праздник…

Кирш ошарашенно смотрела на приятеля:

— Сегодня Новый год?.. Денег не одолжишь?

Денис кивнул, открывая машину.

— В «Детский мир» поедем: мне тоже надо Кире куклу купить.

Кирш села на заднее сиденье и
,как только они трону­лись, легла, поджав ноги так, что колени уперлись в спин­ку переднего кресла. Рассказа Дена о ходе расследования и о том, сколько статей теперь повесят на Галину, Кирш уже не слышала; после бессонной ночи она провалилась в иное измерение, едва успев сомкнуть веки.

Безвозвратно человек уходит в бездонную глубину лишь с камнем на шее: на самой глубине боли, когда ка­жется, что уже не хватит ни сил, ни желания подняться, он должен знать, что сил всегда достанет, что терпеливого поднимет к воздуху невидимая любящая рука. «Так плохо бывает только перед взлетом!»— не раз утешала Кирш опустошенную очередным неудачным романом Ли Лит или Рэй, вновь разуверившуюся в смысле своего существо­вания. Сама она всегда боялась, что та глубина, где ей уже невыносимо, еще не самая страшная из уготованных ей глубин…

Когда Кирш очнулась оттого, что машина останови­лась, она несколько секунд боялась открывать глаза: нуж­но было попять, в каком мире она находится. И, просыпа­ясь окончательно, Кирш вспоминала: теперь ее не счита­ют убийцей Лизы, теперь она отомстила за нее, как могла, теперь она может не прятаться, ездить к сыну и встретить с ним Новый год, — все изменилось к лучшему. Но что-то все же было не так… Что? Не приехала Алиса и вряд ли объявится в оставшиеся до волшебного боя курантов пят­надцать часов…

Максимка бросился Кирш на шею, даже не взглянув на пестрые мешки с подарками — такие же большие карие глаза, как у нее, но на маленьком еще лице восторженно хлопали в ответ на ее улыбку.

— Меня бабушка в школу на будущий год запишет, в местную!

— Нет, Максим, в школу ты пойдешь в Москве, — спо­койно ответила Кирш, поставив сына на пол и присев на корточки.

— Я в Москву жить не поеду, мои легкие не выдержат вновь того воздуха!.. Нам с Максимкой и здесь хорошо! — обиженно констатировала мама Кирш, присев на стул в коридоре.

— А мы няню наймем. — Кирш прижимала к себе сына, а он уже хлопал в ладоши:

— Мы тетю Мальвину в няни наймем!

— Кого?! — Кирш старалась быть суровой, но с тру­дом сдерживала смех.

— Она сама ему так разрешила ее звать, я против была, буркнула мать, не поворачиваясь, входя обратно в комнату.

Они наряжали елку и бегали друг за другом в масках, а когда по дому разлился теплый запах сдобного теста и ба­бушка прилегла отдохнуть, Кирш и Максимка на цыпоч­ках пробрались на кухню, где, накрытые полотенцем, на горячем противне прятались румяные пирожки. Кирш прислонилась к косяку и потерла нос: счастье — смеющееся лицо твоего ребенка, жующего самый вкусный на свете пирожок…

Она тоже заглянула под полотенце и, откусив пиро­жок, присела рядом с сыном на корточки. Разговаривать с набитым ртом было неудобно, и они просто улыбались друг другу.

— Наелся?

Сын кивнул такой же короткой темной челкой, как у Кирш.

— Тогда пошли, пока бабушка нас не разоблачила.

Максимка бегом устремился к незаслуженно забытым, хотя уже давно развернутым подаркам, и спустя несколь­ко минут они вместе запускали по железной дороге, про­ложенной вокруг ритуального дерева, веселый голубой вагончик.

— К нам на нем приедет Дед Мороз, да? — Максимка отбежал, чтобы снова утащить с кухни пирожок.

Кирш улыбнулась ему вслед и вздохнула.

— Надеюсь, что Снегурочка. Хотя…

Максимка вбежал, держа в одной руке пирожок, а в другой — мамин телефон;

— Ты его на столе забыла, он там жужжал! Пропущенный вызов…

Набирая Алисин номер, Кирш боялась, что на том конце провода может быть слышен стук ее сердца…

Они говорили не дольше минуты, как будто уже давно условились, что Алиса приезжает сегодня вечером, просто нужно было напомнить друг другу о старой договореннос­ти. Кирш предупредила, что собирается встречать Новый год с сыном, с которым сейчас пускает паровозик, и при­гласила присоединиться, после секундной паузы Алиса кив­нула, будто собеседница могла это увидеть, и попросила, чтобы Кирш не встречала ее и объяснила сообщением, как доехать до этого «помнится, очень далекого места»…

…В заснеженной темени у дороги Алиса увидела на обо­чине две фигуры; высокую и маленькую… Она вышла из машины, закинув на плечо большую сумку, и, мельком улыбнувшись Кирш, присела к Максимке.

— Привет! Я думала, ты уже спишь — ночь на дворе…

Максим выпятил нижнюю губу и промолчал.

— Он себя малышом уже не считает, да, Максим? Нам в школу скоро!

Алиса извинилась и, с трудом совладав с молниями на сумке, достала Максимке блестящий сверток:

— Это тебе!

Он взял его и повертел в руках, проговаривая на од­ной ноте себе под нос:

— Спасибо-а-спать-в-Новый-год-даже-дети-рано-не-ложатся…

Кирш усмехнулась:

— Алис, ты что, подарки же в полночь!

Но Максимка уже стянул зубами варежки и развора­чивал сверток.

— Это от Деда Мороза — в полночь, а от меня сей­час, — Алиса наконец встала с корточек и глубже натяну­ла свою бежевую ушанку с замшевым верхом.

— Я же тебе говорила, что она Снегурочка, — сказала Кирш, и они все втроем пошли домой, — Там еще дома кроме нас моя мама и Мальвина.

Алиса понимающе кивнула, будто присутствие сказоч­ных персонажей в новогоднюю ночь не может вызывать вопросов… Она еще не бывала так далеко — дальше, чем в космосе; она оторвала себя от прежней жизни, сказав всем на прощание странные слова.

Она вспоминала чужую боль. Бабушка закрылась в комнате и не спала всю ночь: Алиса обещала, что будет писать и, когда устроится на работу, пришлет деньги… Андрей, узнав, что свадьбы не будет, пожал плечами и за­курил. «Ты же бросил курить?!» — сказала Алиса, он про­молчал… Капа первый раз за их недолгое знакомство не улыбнулся и, пропустив разговор о Центре, грустно спро­сил: «А как же Андрюха, как вы?..» А ей, в ответ им всем, хотелось плакать. Ах, если бы можно было остановиться, быть сильнее этого магнита… «Учитесь властвовать со­бой…» Когда бабушка со всей строгостью, на которую была способна, напомнила Алисе эту фразу, внучка отве­тила, что тогда и жить незачем… А жить, если так боль­но, — возможно? И почему больно?..

По дороге Кирш несколько раз спотыкалась о свои ши­рокие джинсы: она, не отрываясь, искоса смотрела на Али­су — та шла неуверенным шагом, то семеня круглоносыми коричневыми ботинками, то выбрасывая их далеко вперед, почти как Кирш.

— Прикольная шапочка! — заметила Кирш и стала смотреть себе под ноги.

Уже в подъезде Алиса пропустила Кирш с Максимкой вперед и, торопливо стянув ушанку, встряхнула головой. Кирш оглянулась, чтобы что-то сказать, и замерла на ходу, не успев закрыть рот: перед ней, то ли виновато, то ли рас­сеянно хлопая глазами, стояла вовсе не девушка с косой, сошедшая с портретов старинных мастеров, а, скорее, ко­ролевский паж с портретов тех же мастеров — у Алисы была короткая стрижка.

— Миленько…

Голос Кирш так безыскусно дрогнул, что Алиса неволь­но схватилась за голову:

— Что, так ужасно?!

— Да кошмар вообще! Не стоило, наверное…

— Мне с косой просто надоело, я ее переросла или пе­режила — не знаю, как точнее…

Чтобы не заплакать, Алиса начала рыться в сумке в поисках расчески. Кирш, взяв Максима за руку, снова начала подниматься по лестнице.

— Да ладно, расслабься. Мне, конечно, больше пра­вятся женщины с длинными волосами, но это все детали, к тебе это уже не относится.

Алиса почувствовала, как слабеют ноги:

— В каком смысле?

— В смысле, что при знакомстве это было важно, а сейчас — плевать, с косой ты или лысая, я тебя воспринимаю уже по-другому, — ответила Кирш, открывая дверь квар­тиры.

Близилась полночь, зазвенели вилки с ножами, зажур­чали напитки, и начали опустошаться тарелки… Звякнули бокалы — «за уходящий год», Кирш наклонилась к Алисе и шепнула:

— Здорово, что мы встретились, да?

Потом поздравлял телевизор, били куранты, бокалы звенели за год наступивший и смешивались голоса на фоне поющего телевизора…

Алису снова посетило ощущение нереальности: Новый год — ив чужом доме… Молчаливая мама Кирш, женщи­на с синими волосами, маленький мальчик, запускающий вокруг елки голубой вагончик, любовно прикрытая ков­риками незнакомая потертая мебель, чужая посуда, оливье по-советски в большой стеклянной вазе, добродушный кот, спящий на подоконнике и там, за ним, в окне, си­ний снег и станция вдали, а позади нее — лес. Если бы не Кирш, украдкой посылающая Алисе улыбку, можно было бы назвать этот праздник воплощенным одиночеством: оно — не только пустота, оно праздник в чужом доме, который ты наблюдаешь, будто ты — путник, проходив­ший мимо и случайно заглянувший в окно дома, стоящего на обочине.

Алиса сидела на краю дивана перед телевизором и те­ребила уши большого плюшевого зайца. Кирш, сидящая на корточках у железной дороги, по которой неутомимо бегал голубой вагончик, случайно поймала взгляд своей гостьи и присела рядом.

—Я хотела тебя завтра домой пригласить, но там сей­час дурдом будет; звонки, визиты всякие ненужные — не криминально, как раньше, но тоже неприятно…

Если бы в этот момент Алиса не сидела на диване, она наверняка покачнулась бы; когда секунда бесконтрольного волнения истекла, девушка сумела справиться с окаме­невшими мышцами лица и натянуто улыбнулась:

— Все в порядке, я и приехала-то всего на пару дней, мне второго на работу…

Кирш привстала с дивана и села на корточки перед Алисой.

— Девочка моя, ты же шутишь, да? Разве мы не поедем в деревню?

— В деревню? — переспросила Алиса, не понимая.

— Ну да. К Максимке завтра братья двоюродные при­едут погостить, да, Макс? Слышишь, сынок, к кому завт­ра гости приедут?

Мальчик был очень занят: нужно было провезти на голубом паровозике маленького человечка, который все время падал.

— Максим, людям трудно долго удерживаться на го­лубом вагоне — притяжение земли действует…

Максимка не слушал и упрямо ползал вокруг желез­ной дороги, пытаясь усадить на убегающий состав своего пассажира. Кирш повернулась к Алисе и улыбнулась:

— Я один бой Настене обещала, а потом мы же пожи­вем в деревне, если ты не против?..

— Не против…

Алиса хотела что-то добавить, но Кирш, заметно по­веселев, уже стояла с пультом напротив телевизора.

Клуб гудел; когда диджей объявила начало боев и му­зыка стихла, Кирш подмигнула своей сопернице, и они вышли из раздевалки. Подходя к рингу, Кирш взглядом отыскала за столиком Алису и улыбнулась. Несколько девушек, заметивших этот взгляд, с неприязнью и любо­пытством оглянулись на Алису. Она, не замечая их, с вос­торгом смотрела на Кирш: ей казалось, что та возвышается над рингом величественной стройной воительницей и к ее ногам непременно должны падать восторженные цени­тели ее дерзкой грации.

— Ты бы с такой хотела?

Алиса вздрогнула, приземлившись в реальность клу­ба: рядом с ней переговаривались два юных создания. Одна из девушек мечтательно пожала плечами:

— Даже не знаю… Ништяк в постели, это точно, на­верняка.

Алиса покраснела и почувствовала подступающую, да­тую волну ревности.

…Широкие плечи, узкая талия, безупречная линия спи­ны… Резкий выпад длинной ноги: в каждой мышце — сила, и от щиколотки до бедра завораживающее сияние — кожа, отливающая бронзой. Удар сваливает соперницу с ног. Кирш спокойна и напряжена одновременно: она видит, что это еще не нокаут, она успевает снова взглянуть на Алису и улыбнуться, затем, расправив плечи, готовится к ново­му удару. Соперница поднимается на ноги и, кажется, ме­тит Кирш в челюсть, и та, кажется, не успеет закрыться. Алиса зажмуривается, но, когда резко выброшенная впе­ред рука в перчатке почти достигает цели, Кирш гордо вскидывает голову и, слегка повернувшись всем телом, с разворота наносит удар другой ногой.

— Она тноя подружка? — Незнакомая женщина лет со­рока, стоящая у столика, улыбается Алисе и пилит недо­брожелательным взглядом.

Алиса пытается не реагировать, но, чувствуя на себе этот взгляд, вновь поворачивается к женщине:

— Что, простите?

— Да вы с Кирш вроде вместе пришли… — Женщина икнула и, подмигнув Алисе, сделала глоток коньяка из большого бокала.

— Вместе, — подтвердила Алиса и повернулась к рин­гу, где соперница Кирш вновь смогла подняться на ноги. Чуть не пролив остаток коньяка, женщина вновь склони­лась к Алисе, на этот раз почти коснувшись ее уха губами:

— Повезло тебе, детка… Она тут весь клуб отыметь мо­жет одним обаянием, детка. И гибкая какая: красиво, ког­да такая между ног склоняется, и руки сильные…

Алиса нахмурилась и в этот момент поймала взгляд Кирш: та посмотрела на нее вопросительно и, сбив парт­нершу прямым ударом, не оглядываясь на судью, в два шага оказалась рядом с Алисой, смерив беседующую с ней даму возмущенным взглядом: та ухмыльнулась, пытаясь скрыть испуг, и поспешила отойти подальше от ринга.

— Вес в порядке? — Голос Кирш звучал встревоженно.

— Да. Она восхищалась тобой! — тихо ответила Алиса. Кирш недоверчиво кивнула и вернулась в свой угол на ринге; казалось, ей было безразлично, что бой выигран.

Настена заглянула в раздевалку, когда Кирш уже выш­ла из душа,

— Слушай, Кирш, тут одна дамочка упакованная хо­чет тебе подарок сделать, я вообще-то предупредила, что ты ее пошлешь,

— Пошлю, конечно, а какой подарок?

— Да вроде поездку в Европу… — Настена усмехну­лась и добавила: — С ней вместе!

Кирш нашла среди толпящихся у раздевалки девушек Алису и, взяв ее за руку, ответила Настене с улыбкой:

— Пусть она свою поездку себе засунет куда-нибудь, ясно?!

Настена спокойно усмехнулась, а Кирш, обняв Алису за плечи, добавила:

— Мы в деревню едем!

…И дни потянулись вереницей незамеченных рассве­тов и закатов.

Метель заметала все дорожки к дому, а Кирш и Алиса не стремились в мир по ту сторону забора. Это не было похоже на обычное уединение влюбленных: при свете дня все было похоже на игру, призванную скрыть смущение и растерянность. Кирш не стремилась окружить Алису обо­жанием, и, терпя ее дерзости, беглая питербурженка удив­лялась себе: неужели она оказалась среди тех женщин, ко­торые находят хамство привлекательным? Неужели обая­ние Кирш в ее хамстве? Алиса признавалась себе, что лю­била другую Кирш, без доспехов и меча.

Замечая, как Алиса отворачивается, пытаясь скрыть стоящие в глазах слезы, Кирш бережно брала подругу за локоть, заглядывала в глаза, прижимала к себе и думала о том, что готова убить себя, лишь бы Алиса не была несча­стна. Но женские обиды злопамятны, и Алиса заглядыва­ла Кирш в глаза, пытаясь понять; эти маленькие царапин­ки-обиды в сердце, что они способны сделать, помножив себя на время — помогут сердцу огрубеть или научат его болеть вечно?.. Чтоб всю жизнь «горело»… Кирш принесла с чердака старые шахматы.

— Любишь шахматы? — удивилась Алиса.

— Не хочу, чтобы тебе было скучно!

— А мне не скучно!

Играть получилось недолго: тонкие Алисипы руки дви­гали фигуры неуверенно, и Кирш с умилением следила за озадаченным лицом партнерши, витающей где-то далеко от поделенной на квадраты доски. Почесав кончик носа, Кирш хмыкнула, встала и, проведя рукой по беспорядоч­но топорщащимся темным волосам, бросила Алисе:

— Ладно, Элис, я пойду чайник включу, пока ты там свой мат рассчитываешь!

— Нет, я не мат, я просто ход, — оправдалась Алиса.

— Я в курсе, — сказала Кирш мягче, — ты вообще на мат не способна, на нападение как таковое.

— Почему? — Алиса почти обиделась.

— Потому что ты хорошая, добрая, нежная девочка…

Алиса умела скрывать эмоцию, но не могла скрыть то, о чем она думала в данную секунду особенно настойчиво; любая мысль читалась на ее лице и была настолько мате­риальной, что другой человек мог почувствовать ее, стоя к Алисе спиной. Каждая обида Алисы рождалась следом за выводом: «Кирш может долго разговаривать при мне по телефону с кем-то другим, не торопясь закруглить раз­говор, значит, ей скучно со мной или ниточка, связыва­ющая ее с тем человеком, так же важна, как и наша». Кирш говорила кому-то: «Ты же знаешь, родная, что все они дуры!» Алиса делала еще один вывод и отворачивалась. Кирш спешно заканчивала разговор и подходила к ней; «Ты обиделась? Я же не про тебя». Алиса требовательно поворачивалась, а потом произносила мягко: «Зачем ты меня все время отталкиваешь? Мне надо вспылить и уйти?»

«Если бы я поняла, чтоты можешь это сделать, мне стало бы по-настоящему страшно». Алисе было страшно отто­го, что Кирш могла обманывать: ее или саму себя.

Алиса пыталась понять: «Она держит в напряжении меня или прежде всего саму себя?» Балансируя между воз­вышением и унижением, Алиса чувствовала себя оголен­ным проводом, и что-то неизбежно должно было изменить­ся: то ли ее хрупкость, то ли напор Кирш, то ли скорость жизни, то ли ее цвета…

Как в клубе во время медленного танца Кирш могла неожиданно легонько оттолкнуть Алису от себя, так и те­перь она не позволяла им долго растворяться в объятиях. Изредка Алиса интересовалась: «Зачем ты так делаешь?» Если Кирш замечала в вопросе подруги досаду, она тре­вожилась; «Обиделась? Не надо!» А однажды, отвернув­шись от Алисы, Кирш ответила серьезно и тихо: «Я про­сто не хочу тебя потерять».

И Алиса знала, что весь мир за окном существует ради этих слов.

Однажды Кирш заговорила про Лизу:

— Я была недостойна ее искренности, как сейчас недо­стойна твоей.

— Кирш, а почему женщины считают тебя недоступ­ной и говорят, что надо сильно извернуться, чтобы быть с тобой?

Кирш оживилась и присела на подушке.

— Кто так говорит?!

— Ну не важно…

— Важно. Кто?

Ну эта, которая Кот, например… Кирш ухмыльнулась и потянулась за сигаретой.

— Потому что у меня было очень мало женщин — толь­ко те, в которых я была влюблена. Точнее две. С ос­тальными — не считается: без поцелуев и орального сек­СА: трахнуть и забыть!.. Таких, к сожалению, было много.

Алиса покраснела.

— А они?

— Что? — не поняла Кирш,

— Только ты их, ну…

— Трахала? Да, это точно.

Алиса отвернулась к окну и, когда Кирш обняла ее за плечи, тихо спросила:

— А они тебя там целовали?

Кирш потупилась и уткнулась Алисе в плечо, чтобы скрыть смущение:

— Мне это не нужно; пару раз случалось, когда я была в бессознательном состоянии — обнаруживала чью-то го­лову между ног, но я быстро это пресекала!

Кирш курила при Алисе много больше обычного и часто отводила глаза. Алиса привыкала к своим новым именам: «Элис», «Лиса» и «Лисенок». Она знала, что пос­ле обращения «Элис» последует что-то, не имеющее зна­чения для их отношений, за «Лисой» ее ждет какое-то пред­ложение, призыв, просьба или упрек. А нежное «Лисе­нок» — тихо, чуть хрипло — могло быть только в темно­те; под покровом ночи или утром, когда Кирш еще лежа­ла под одеялом, уткнувшись Алисе в плечо. От этого ма­ленького и хрупкого, в которое вдруг перерождалось ее чопорное имя, Алисе хотелось съежиться и повторять про себя: «Я — Лисенок, для нее я — Лисенок! Счастье, несом­ненно, в этом».

Кирш любила, закинув ногу на ногу, разглядывать раз­девающуюся Апису, но сама стягивала майку и джинсы быстро, отвернувшись. Было странно видеть Кирш сму­щенной. У многих ее друзей были фотографии без купюр: Кирш в одних трусах сидит в кресле с сигаретой в компа­нии нескольких коренастых девиц. Кирш ню загорает на крыше с соседом, Кирш совершенно голая позирует неиз­вестному фотографу, стоя с бутылкой коньяка на разоб­ранной кровати, и т. д. Такие фотографии Алисе попада­лись у Стеллы, наверняка были у Рэй, у Кот — у многих знавших, желавших, получивших или частично получивших Кирш, в основном у тех, кто, по ее признанию, был ей по большей части безразличен. Но при Алисе она стеснялась своей наготы. Стеснялась и огрызалась на ее удивление.

— Чего смотришь?!

— Почему ты не раздеваешься при свете? Я же тебя не стесняюсь, и в постели мы все равно голые…

— Отстань!

Когда Кирш готовила завтрак (часа в три пополудни) и отходила к окну с сигаретой, Алиса обвивала ее сзади руками и целовала в шею. Кирш оборачивалась, не вы­пуская сигарету, целовала Алису с какой-то стремитель­ной нежностью и теплотой, потом тихонько отталкивала от себя и отворачивалась, улыбаясь: «Отстань!» Алиса отставала и начинала без умолку болтать о всяких пустя­ках. Тогда Кирш садилась в кресло, положив под подбо­родок кулак и приподняв бровь, и смотрела на подругу с шутливым умилением в глазах. Та осекалась, садилась к ней на колени, и они молчали, обнявшись: Кирш гладила ладонь Алисы, иногда прижимая ее к губам, а та утыка­лась носом в Киршин висок и теребила ей волосы на заг­ривке. Потом произносилось слово — любое, и оно на время снова разделяло их. Кирш вставала за сигаретой, Алиса шла варить кофе, а потом они на кухне снова под­ходили друг к другу вплотную, глядя друг на друга: Кирш то с ухмылочкой, то озадаченно потирая лоб двумя паль­цами, Алиса испытующе глядя исподлобья. Дальше сле­довало несколько надрывно-шутливых па танго, и они опять расходились, чтобы сесть друг напротив друга и говорить ни о чем — на самом же деле познавая друг дру­га в слове. При свете дня всегда было видно, что между ними есть расстояние, их могли разделять стол, стул, сте­на… Только ночь размывала предметы и соединяла деву­шек, Они никогда не засыпали раньше утра.

Могли просто говорить, но уже не так, как днем: мяг­че, искренней, проникновенней. И Кирш была женствен­ной и трогательной, и тело ее казалось Алисе похожим на стройную лозу. И они не отпускали друг друга в путеше­ствие к себе: или были переплетены ноги, или одна из де­вушек лежала головой на груди или животе у подруги, или (когда Кирш курила) они просто держались за руки, при­жавшись друг к другу.

— Кирш, а знаешь, — сказала как-то Алиса, — древние­ китайцы считали, что раньше, не имея словесного обо­значения, понятия имели форму круга, а после, обретя названия, стали квадратными? Не было термина «человеко­любие», но оно было само по себе, а появилось это слово, и смысл стал утекать из него…

Говоря это, Алиса размышляла о том, почему они с Кирш не говорят о любви: обе они могли часами описы­вать свои чувства друг к другу, но никогда не называли их.

— Ты это к чему?— насторожилась Кирш и, не дав Алисе собраться с мыслями, передразнила ее восторжен­ный взгляд: — Кстати о кругах и квадратах! А ты знаешь, Алиса, что декорация к спектаклю по пьесе Крученых «Победа над солнцем» — это…

— «Мерный квадрат» Малевича, — покорно кивнула Алиса.

— …Это что — символ победы над светящимся кругом?!

Алиса вздохнула:

— Я всегда знала, что это не картина, которой стоит восторгаться, а просто манифест! И не стоит смотреть на этот квадрат, восторженно отходя на несколько шагов, будто внутри этой черноты, поглотившей мир, есть что-нибудь заслуживающее внимания, что-то кроме пустоты.

— Премудрая моя, ты уж разберись, что там в квадра­те — мир или пустота!

Кирш рассмеялась, увидев, как насупилась Алиса. Но они посмотрели друг другу в глаза и перенеслись друг в друга… Если бы люди могли долго смотреть глаза в глаза, а не возвращались к собственным мыслям через несколь­ко секунд, возможно, они стали бы понятнее друг другу…

У Кирш было табу на слово «любовь», она давно раз­меняла его на мелкие смыслы и бессмыслицы, унизила и оттого стала презирать. Теперь оно рождалось заново и становилось словом с безупречной репутацией, настоящим словом, обозначающим чувство, а не тысячи его двойни­ков. Но все равно, Кирш по-прежнему не могла произнес­ти: «Я люблю тебя», даже признав про себя, что любит всей душой. Алиса не выпрашивала этих слов, как нищий подаяния, она терпеливо ждала, когда наступит их время. И оно пришло — неожиданно и просто.

Однажды Алиса, по их с Кирш обыкновению, наруши­ла недолгую ночную тишину вопросом: «О чем ты сейчас думаешь?» Прозвучал самый частый у них ответ: «О тебе» (иногда вместо него следовал жест указательным пальцем, упирающимся в подругу).

— А что ты думаешь обо мне? — спросила Алиса.

И тут наконец услышала:

— Что я люблю тебя…

Это прозвучало просто, тихо, как из глубины какой-то заветной пещеры. И Алиса благодарно прижалась к Кирш,

Иногда за девушек разговаривали их тела. И тогда Кирш уже казалась Алисе не лозой, а дикой пантерой: силь­ной, гибкой и своевольной; она требовала не ублажения себя, а подчинения своим ласкам. И это не были заучен­ные жесты: Кирш бережно и внимательно познавала Али­су, и та постоянно чувствовала силу, но никогда — наси­лие. «Ласковый и нежный зверь»… Почему-то Алиса ни­когда не думала так о мужчинах: они не были черно-белы­ми; они вмещали в себя только себя, как и было заведено веками: мужское — у мужчин, женское — у женщин, сила — у мужчин, слабость — у женщин… Алиса была слишком избалована мужчинами, Кирш — женщинами…

Мужчина для Алисы всегда был одного резкого цвета и, играя нежность, не умел быть нежным внутри. Только в Кирш звериное было настоящим, неистовым, жестким, а нежное — абсолютным, женским, трогательно-беспомощ­ным. В одном человеке. Кто, что может не разрываться, имея два равнозначных полюса? Если только планета. Кирш была планетой, на которой Алиса уже перестала чувствовать себя инопланетянкой.

Когда-то Алисе казалось, что женщины могут любить друга только платонически: страстно, возвышенно, жела­тельно на расстоянии, чтобы писать друг другу длинные надрывные письма. Но постель… Алиса представляла, что это только беспомощное унижение чувств: ласки без че­го-то главного, без законченности, без борьбы и победы. По жизнь подбросила ей загадку: ей нравились мгновен­ные превращения Кирш. Секунду назад та еще лежала, как испуганная нимфа: лебединая шея, тонкая талия, девичья грудь, длинные стройные ноги и раскинутые как крылья руки. Она позволяла ласкать себя, а потом вдруг резко опрокидывала Алису на спину и нависала над ней в дру­гом, почти дьявольском обличье: плечи оказывались ши­рокими, руки мускулистыми, на шее напряженно пульси­ровали жилки, заметные даже в полумраке, и лицо вместо нежного овала приобретало какое-то грубое, хотя по-пре­жнему красивое очертание. Над Алисой нависала скала. Только в таком положении Кирш подолгу смотрела Али­се в глаза — не отводя взгляд. Менялся и сам взгляд: он мог быть светящимся — тогда на лице была ласковая, признающаяся в любви улыбка, амог быть жестким, из-под прикрытых век — жаждущим признаний не только души, но и тела. Они долго смотрели так друг на друга; Алиса снизу, Кирш сверху. Они встречались губами, а потом Кирш отправлялась в путешествие по Алисиному телу и наконец проникала в нее; сначала языком, потом — Али­се почти не верилось, что на такое способны руки… По возвращении они сквозь сбившееся дыхание снова цело­вались… И снова рука… Они смотрели друг другу в гла­за — много дольше, чем несколько секунд, сердца стучали с двух сторон, потом пропадали звуки, и тела вздрагива­ли… Кирш клала голову Алисе на грудь и прислушива­лась. Алиса гладила ее волосы (без привычного геля они были совсем мягкими), и иногда у нее вырывалось: «Де­вочка моя родная!»

Как-то, когда Кирш разговаривала с кем-то по теле­фону, выйдя с ним на улицу, Алиса вынула из давно заб­рошенной за кровать дорожной сумки зеленый томик и села читать… Кирш подошла сзади незаметно и хотела было поведать что-то подруге, но, взглянув на книгу, пе­редумала,

—У Лизы такая же была…

Алиса неслышно вздохнула и, ведя пальцем по тексту, начала читать:

Опахалом чудишь, иль тросточкой, —

В каждой жилке и в каждой косточке,

В форме каждого злого пальчика, —

Нежность женщины, дерзость мальчика.

— Это про тебя, — подытожила Алиса и отложила кни­гу. — Помнишь, я тебе про Марго рассказывала? Про Мар­гариту Георгиевну?

— Ну?— Кирш листала книгу.

— Так вот ей эти строчки Зоя Андреевна, Зоя, ее под­руга, на фотографии написала…

— Ну и что?

Алиса пожала плечами:

— Завораживает эта «ироническая прелесть» — «Что Вы — не он».

Кирш внимательно посмотрела на Алису:

— Бросишь ты меня, Элис, знаешь ты об этом?

Алиса с чувством замотала головой в знак отрицания, а Кирш пошла топить печку.

Но особенно удивительно для Алисы Кирш станови­лась в те минуты, когда она начинала заниматься своими ногтями: с мальчишеской ухмылкой, короткой стрижкой, раскинув мускулистые ноги в мужских шортах, она, сидя­щая на кровати за маникюром, превращалась в такие ми­нуы в вальяжную, изнеженную даму…

Сколько себя помнила, Алиса не могла выйти в люди, если ее ногти не были аккуратно пострижены и накраше­ны красивым лаком, но она не знала названий инструмен­тов, которыми добиваются красоты ногтей, не ведала о том, что ногти можно полировать, подпиливала их ста­рой металлической пилочкой и стригла обычными мани­кюрными ножницами. У Кирш был набор инструментов, незнакомых Алисе даже по виду, она ловко орудовала ими, потом строго разглядывала свои ногти и втирала в них косметическое масло — Кирш ворожила над своими ру­ками с пристрастием избалованной и изнеженной женщины, вынужденной, правда, временно обходиться без услуг салонной маникюрши… Алиса, разглядывая альбом с Максимкиными рисунками, исподлобья поглядывала на подругу, слегка выдвинувшую вперед нижнюю челюсть и от старания прикусившую нижнюю губу, как иногда делают женщины, когда хотят скрыть повышенный интерес к собственной внешности. С таким лицом они чисто стоят перед зеркалом и магазине, любуясь своей фигурой, удосто­веряются в неотразимости своих глаз при контрольном заглядывании в зеркальце пудреницы, — вот с таким лицом Кирш делала маникюр, чувствуя неловкость оттого, что этопроисходит на глазах у Алисы.

— А это что? Это чтобы ногти на ногах стричь? — Кирш недоуменно проследила за взглядом Алисы и равнодушно отчеканила:

— Как что? Щипчики для обработки кутикул. — Алиса уважительно поджала нижнюю губу и не смог­ла сдержать улыбку.

— Ты чего? — спросила Кирш грубо, Алиса покачала головой.

— Смеешься надо мной?— спросила Кирш уже испуганно и бешено округлила глаза. — Нe смей надо мной смеяться!.. Хорошо?..

Прежде Алиса стеснялась своей наготы: она никогда не раздевалась при других женщинах, лишь по этой причине не ходила в баню и даже в спортзал и бассейн, где нельзя было избежать открытых душевых кабин и раздевалок. Но Кирш Алиса не стеснялась совершенно: если в доме было хорошо натоплено, она могла расхаживать по комнате не одеваясь и вести беседы о космосе, присажива­ясь в таком виде возле дышащей на кулак с лукавым видом­полностью одетой Кирш.

— А мне очень плохо со стрижкой? — спросила Алиса плаксиво, присев на корточки возле Кирш.

— Не очень!

Кирш привыкла к новому облику Алисы, почему-то даже с этой короткой стрижкой она казалась ей девушкой из старины — тонкой и трогательно-старомодной, как слово «любовь» сего истинным смыслом…

— Ты знаешь, что ты самая красивая девочка на свете?..

Алиса стала любить ночь, которую прежде боялась за темноту и грустные мысли. Она потеряла утро, так как в это время суток они вдвоем погружались в сон. Она при­нимала день, потому что просыпалась рядом сКирш. И она снетерпением ждала вечера, когда, выходя из само­дельного душа, знала, что через несколько шагов очутит­ся по-настоящему рядом с той, которую любит. Конечно любит. Разве можно бросить всю свою прошлую жизнь с ее планами и надеждами к ногам нелюбимого человека. Так думала Алиса, глядя сквозь утепленное ватой окошко деревенской кухни на белую пустыню за окном.

Было счастливо, грустно и непонятно. Там, за окном, все подсказывало: мосты сожжены, нет пути назад — толь­ко засыпанные следы, заметенные снегом дорожки в сот­нях километров от ее родного города…

Щелкнул вскипевший чайник, и проснувшаяся Кирш крикнула из комнаты: «Ты где?» Алиса улыбнулась окош­ку и подумала: «Уходя — уходи! Прежней Алисы уже нет».

— Я здесь! Сейчас чай будем пить…

14

Рэй была в гостях у Кот впервые. Теперь, после выхо­да из больницы, здесь жила Ада, и Рэй с любопытством наблюдала, как долговязая Кот снует из кухни в комнату и обратно, принося полулежащей на кровати подруге бу­терброды, яблоки, конфеты и прочие гастрономические радости. Ада смущенно улыбалась и объясняла Рэй:

— Кот очень добра ко мне, но, когда я буду совершен­но здорова, она выставит меня за дверь!

— Зачем пургу гонишь? — обиделась Кот, войдя в ком­нату с кружкой, испускающей ароматный пар.— Она и Кирш так же по телефону сказала! Даже не думай так, слы­шь?!

— А Кирш все еще с Алисой? — спросила Рэй, выждав паузу, и взяла со стола одну из принесенных бутылок пива.

— Ну прям! — Кот зло усмехнулась, но, поймав Адин взгляд, смягчила тон: — Она небось с сыном сейчас жи­вет — звонит все время из загорода. А Алиса эта — что ж ей
,век тут тусоваться?

Ада цокнула с легким упреком и незаметно подмигнула Рэй:

— Хорошая она — Алиса. Букет цветов с доставкой мне прислала — на мой домашний адрес, мама моя сюда привезла, приятно было, здоровский букет.

Рэй ехала к Алисе. Она смотрела в окно своего голубоговагона и радовалась, что заснеженные поля и побеленныекрыши деревенских домиков уплывали назад, подтвер­ждая, что земля крутится в нужную сторону и колеса при­ближают ее к Алисе. Ну и что, что она была с Кирш? Глав­ное, чтобы она захотела быть с ней, с Рэй. А если не захочет? Если не захочет, тогда можно повеситься. Нет, она будет ждать… Ждать сколько потребуется, чтобы Алиса привыкла к ней… А чтобы привыкла, можно предложить ей для начала просто дружбу… Бред.

Рэй ехала к Алисе, не зная, что время той замерло в тихой подмосковной деревушке и что Алиса в эти самые минуты подбрасывает щепки в ненасытную печь… Накануне Рэй позвонила Кирш из «Перчатки».

— Как жизнь? — спросила Рэй, запивая свой нехитрый вопрос водкой: ей было страшно услышать, что Кирш до сих пор с Алисой.

— Провожу ее с волшебной девушкой! — ответила Кирш, сладко зевнув.

— Которую я знаю?..— спросила Рэй, чувствуя, как обрывается и падает душа.

— Вряд ли ты ее знаешь, — задумчиво произнесла Кирш, поглядывая через край трубки на спящую Алису.

— Ну та, что с косой… — не выдержала уже Рэй.

— Да нет, у нее короткая стрижка.

Закончив разговор, Рои возблагодарила небо за то, что Кирш так ветрена. А вдруг Алисе от этого плохо? Рэй по­пыталась представить Алисины страдания, и ей стало так тошно, что вот теперь, в поезде, Рэй везла Алисе свою любовь, в то же время до смерти боясь предложить ее. Она заготовила целую речь о том, что не ждет подаяния, а про­сто дарит себя, но слова путались, их удачные сочетания тут же забывались, и, стоя на пороге Алисиной квартиры, Рэй уже совсем не знала, как доступно объяснить девушке цель своего неожиданного приезда…

Дверь долго не открывали, наконец, когда Рэй, потоп­тавшись, уже надумала выйти на улицу, щелкнул замок и из полумрака, пахнущего лекарствами, на нее взглянули запавшие, тусклые серые глаза. Старая женщина в длин­ной шерстяной кофте теребила в руках очки, и, когда Рэй сделала шаг навстречу, она надела их на нос.

— Вам кого, молодой человек?

Рэй замялась и сильнее втянула шею в высокий ворот пик дутой куртки.

— Да я… А Алиса дома?

Анна Михайловна никогда прежде не видела у Алисы таких знакомых.

— Алиса в Москве, — ответила она тихо, с едва улови­мой в голосе безнадежностью.

Рэй вскинула голову и часто заморгала,

— Надо же, а я из Москвы… Вы Алисина бабушка, да?

Бабушка отступила в квартиру, будто увидела перед собой несокрушимую силу, и пригласила Рэй войти.

— Анна Михайловна, а к вам как обращаться?

— Меня зовут Рэй.

В голосе Рэй прозвучала неловкость. Хозяйка вздох­нула и, стараясь говорить громче и четче, произнесла:

— Будьте любезны, посидите в гостиной, через четверть часа будем пить чай и разговаривать…

Анна Михайловна снова вздохнула и, закрыв за собой дверь своей комнаты, прилегла на кровать.

Рэй просидела в одиночестве с полчаса, разглядывая большую папку с фотографиями и бумагами: Алиса в му­зыкальной школе, грамота Алисы за отличную учебу, гра­мота за первое место на конкурсе искусств, красный дип­лом института, диплом за первое место на межвузовском конкурсе научных работ… Рэй не уставала тихо присвистывать и нашептывать себе под нос: «Господи, зачем такая хорошая девочка — и в такое говно влезла…»

В какой-то момент, прислушавшись к тишине, Рэй отложила папку и встала. Она заглянула в кухню — никого, постучала в дверь маленькой комнаты и, ничего не услышав в ответ, несильно толкнула дверь.

Алисина бабушка лежала, схватившись обеими рука­ми за ворот кофты и шепча что-то пересохшими губами, на тумбочке возле кровати были только книга и светиль­ник. Рэй, все поняв, начала озадаченно озираться, расче­сывая выбритый затылок.

— Сейчас-сейчас, Анночка Михайловна! Сообразить бы, где тут у вас лекарства…

Наконец распахнула тумбочку и нашла сверху, в коро­бочке для лекарств начатую пластинку нитроглицерина.

Так Рэй осталась «погостить» на набережной Макарен­ко на несколько дней.

Анна Михайловна почти не вставала с постели, гово­рила с трудом и, когда Рэй приносила ей на подносе чай, смотрела на нее с невыносимо-беспомощной неловкостью.

На редкие телефонные звонки Рэй отвечала одинаково:«Перезвоните позже, хозяйка приболела».

Рэй не любила ухаживать за больными и вряд ли мог­ла вспомнить, чтобы ей вообще приходилось о ком-то заботиться. Теперь она существовала в чужих неприятно-навязчивых запахах и вздрагивала ночью, боясь пропус­тить чуть слышный зов о помощи совершенно посторон­ней ей старухи. Но делала она все это в равной степени как без неприязни, так и без сострадания: начиная со слов «Алиса в Москве» Рэй чувствовала себя марионеткой, выпавшей из кочевого фургончика кукольного театра… Как-то они поспорили с Кирш; Рэй, махнув рукой, сказала, что если уж на сцене жизни суждено быть просто не­заметным актеришкой с бессмысленной ролью, то бесполезно пытаться сочинять ее, легче примам и драматургам; Кирш сказала тогда:

— Ты гонишь! Никто не пишет пьесу жизни — все ра­зыгрывают ее по ролям, и среди нас нет ни одного кукловода.­ А опасность есть только одна: если актер прячется от мира в куклу, все смыслы теряются — слишком легко стоит кому-нибудь чикнуть по ниточкам ножницами. Нити это иллюзии смыслов, потерять их так же легко, как уронить костыли.

— А сели мне жить то хочется, то не хочется, это зна­чит, что вместо любви к жизни у меня одни костыли, или как их там, ниточки?! Чушь! Просто нет его, этого смысла, и все!

Рэй сделала паузу, ожидая, что Кирш сможет переубе­дить ее, но та лишь пожала плечами:

— А! Это все такая муть!

Теперь Рэй чувствовала, что перерезана последняя ниточка, выбит найденный на дороге костыль, и непонятно, кто кого тащит: Рэй больную Анну Михайловну или не­мощная старуха здоровую, но впавшую в уныние Рэй. Двигались руки и ноги, а головы — будто и небыло. И страшно было представить, что старушка выздоровеет и вежливо скажет ей: «До свидания!»

На третий день Анна Михайловна уже смогла дойти до кухни самостоятельно и сидела там в плетеном кресле, глядя, как Рэй моет посуду. Рэй по локти была в мыльной пене и не раз ловила на лету выскальзывающие тарелки.

— Лена, мне так неловко: заставить незнакомого, чу­жого человека возиться с собой, больной старухой…

Анна Михайловна отвоевала себе право называть Рэй ее настоящим именем, сославшись на косность и консер­ватизм старости. И теперь смотрела на нескладную коре­настую гостью — как на Лену с сочувствием: та каза­лась ей внешне абсолютно неинтересной, к тому же не ре­ализовавшейся к тридцати годам, а потому несчастной женщиной.

— Ерунда! А потом, мне Алиса не посторонний человек­
,— ответила Рэй, с грохотом, одной кучей сгрузив в сушилку вымытые ею столовые приборы.

— В самом деле? Вы же так недавно знакомы… — Анна Михайловна слегка поморщилась: она привыкла мытькаждую ложечку в отдельности и ей становилось дурно при мысли, что приборы могут быть липкими или жирными. В дверь позвонили: Рэй неохотно отступила перед мужчиной, кивнувшим ей приветственно и уверенно сделавшим шаг в квартиру.

Андрей не мог не примчаться, услышав короткий ком­ментарий незнакомого голоса о болеющей хозяйке: нака­нуне он звонил из другого города и, едва вернувшись в Питер, устремился навещать одинокую бабушку своей любимой женщины. Они были теперь соратниками — ос­тавленными, а может, насовсем покинутыми соратника ми по несчастью.

Анна Михайловна за последнее время привыкла смот­реть на людей с чувством неловкости и даже вины, будто она была соучастницей какого-то преступления. Так она встретила и Андрея. Обреченно пригладив волосы, которые не были, как обычно, аккуратно уложены, пожилая женщина смотрела на него так, словно объясняла взгля­дом: «Вот так я воспитала внучку: исчезла непонятно куда… А я сама — видите, как, оказывается, стара и нелепа
…»

Андрей поцеловал ей руку, положил на край стола бу­кет солнечно-оранжевых цветов и, бросив на Рэй вопро­сительный взгляд, забарабанил пальцами по столу.

— Анна Михайловна, я жду ваших указаний: лекар­ства, продукты… что вам нужно?..

Анна Михайловна смущенно затеребила края кофты;

— Брось, Андрюшенька, благодарю! Я уже поправи­лась, да и не оставили меня тут без опеки…

Она подозвала Рэй, уже собирающую в коридоре свой нехитрый багаж.

— Куда это вы, Леночка?

Рэй, очередной раз вздрогнув от своего имени, потоп­талась на месте.

— Да я это… Пора мне уже возвращаться…

— Леночка, это Андрей — Алисин жених!

Андрей закашлялся и произнес вполголоса:

— Будьте милосердны, Анна Михайловна, она же все отменила.,.

Анна Михайловна нахмурилась, и на ее лице впервые за последние три дня появилось выражение воли, негодо­вания и протеста, она с силой махнула указательным паль­цем, будто рассекла им в воздухе невидимую нить.

— Глупости это все! Не могла Алиса эту особу полю­бить, тебя она любит! И точка! Это дурман какой-то, Андрюша, это затмение!.. — Она отдышалась. — Вот, кста­ти, Лена — Алисина знакомая из Москвы.

Повисла пауза: Рэй, сидя на кушетке, смотрела на Ан­дрея из полумрака коридора, он выдавил из себя: «Очень приятно» и недоуменно посмотрел на хозяйку, Анна Михайловна пояснила:

— Это, конечно, не та; это просто знакомая, приятель­ница…

— Пойду я, пожалуй, Анна Михайловна, выздоравли­вайте! — Голос Рэй прозвучал так громко и холодно, что Андрей вздрогнул.

Рэй наскоро простилась с виновато-благодарным взглядом Алисиной бабушки и, выйдя на лестничную пло­щадку, выдохнула, прислушиваясь к тяжести в левой сто­роне груди.

— Алиса, Алиса… — Рэй тихо выпустила это имя на­ружу, тщетно пытаясь понять задавившую ее пустоту.

Все эти дни в доме Алисы Рэй спала на ее кровати, си­дела за ее столом, разглядывала вещи в ее шкафу и пила чай возле постели ее бабушки — она погрузилась в мир Алисы, и он казался уютным, тихим, спокойным, напол­ненным. А она-то ехала сюда с желанием предложить Али­се себя вместе со своим миром! Но сейчас ее собственный мир казался ей ничтожным и недостойным того, чтобы быть подаренным такой девушке… Но девушка, эта девуш­ка зачем-то бросила свой уютный мир, и где она сейчас? Она с Кирш, конечно, с Кирш, которую Рэй знает как саму себя, с Кирш, которая идет по женским сердцам, как по камням мостовой, и наверняка раздавит Алису. Рэй не рв­алась выйти из подъезда: там, за порогом, надо куда-то идти, а куда ей идти?.. Она вспомнила, что ее уже нет, что она похоронена единственным живым родственником и никому не нужна на этой земле, даже себе…

Это как застарелая болезнь, о которой на время забы­ваешь, — вспомнить о своем разладе с миром. Рэй с новой тяжестью ощутила, что ее окружает абсурд гораздо боль­шего масштаба, чем ей казалось, когда она видела его в двух ипостасях: не знать, чего хочешь от жизни, и не ра­зобраться с тем, чью же вести жизнь: женскую или мужс­кую, словно ты актер, которому дали роль без имени.

Нелепо звучит это: «вести жизнь». Будто жизнь и вправ­ду игра, а человек — это нападающий на футбольном поле. Да еще это глупое сочетание; «женская» или «мужская» жизнь. Какая, в самом деле, разница?! Рэй раздумывала об этом лет десять назад, а теперь, когда она стояла, при­валившись спиной к чужой двери, ей было уже совеем без­различно, есть ли какая-то несправедливость в том, что слова «жизнь» и «смерть» женского рода, а «смысл», ко­торый скрыт в обеих, — мужского… Ей было все равно — мужчина она или женщина: она просто хотела жить в уютном мире и понимала, что его нет… Нет мира, желающего вместить Рэй, а значит, нет и Рэй… Что, Алиса вернулась? Рэй вздрогнула: по лестнице спускалась какая-то де­вушка с мешком мусора.

— Что?

— Ну вы вроде Алису окликали?

Люба остановилась напротив Рэй и внимательно ог­лядела ее, пытаясь сделать свой взгляд, скользящий с лица на руки и на ботинки, как можно более безразличным.

Ничего не ответив, Рэй развернулась иначала спус­каться.

— Погодите, — окликнула ее назойливая особа, — вы, наверное, из Москвы?

Рэй, не оглядываясь, кивнула.

— Это вы та самая Кирш? — Любин голос звучал звон­ко и еще более настойчиво.

Рэй передернуло, и она быстро побежала по лестнице; только когда входная дверь хлопнула, она почувствовала облегчение и рывком застегнула молнию на куртке.

Рэй шла по Питеру так же безучастно, как неторопли­вый мокрый снег, и, если его тяжелые хлопья попадали ей за воротник, обжигая холодом голую шею, Рэй даже лень было поежиться.

Завернув за угол, Рэй остановилась: вспомнился один случайный адрес.

На окраине Питер выглядел еще более сумрачным. Не­сколько человек неясного пола стояли, тихо переговари­ваясь, у черной металлической двери и, увидев подходя­щую к ним Рэй, замолчали. Она подошла вплотную к две­ри и дернула ручку.

— Рано еще, закрыто, — услышала Рэй справа от себя чей-то хрипловатый голос и, оглянувшись на него, увиде­ла несколько, как ей показалось, одинаковых лиц.

Она прислонилась затылком к холодному металлу и прикрыла глаза.

— Хреново? — поинтересовался тот же хриплый го­лос. — Шмали хочешь?

Рэй замотала головой,

— Ты одна, без подруги?

— Без.

— Ничего, найдешь.

Рэй промолчала и снова прикрыла глаза.

— Не местная?

— Из Москвы.

Девушки присвистнули, и уже другой, бархатно-низ­кий голос удивился;

— Там-то больше мест, где можно познакомиться, это в Питере лсеби-тусовок раз-два — и обчелся!

— Я не лесбиянка. — Рэй оторвалась от двери и по­смотрела наконец на своих собеседниц. Одна из них от­кашлялась в кулак и пробасила:

— А я-то думала, лесбиянка — это женщина, которая спит с женщинами; ы что, типа, не женщина?

— Нет.

Пару секунд они удивленно молчали, потом одна из них усмехнулась:

— Ага, ну да, конечно, не парься, тут все свои! Знаем: «женщина» — это для буча оскорбление!

— А кто тут бучи?! — Девушка с бесцветными ресни­цами задиристо вскинула на приятельницу курносый нос и, наморщив лоб, искоса посмотрела на Рэй из-под корот­кой челки.

Одна из говорящих присела на корточки и, закурив, снова пробасила:

— Че тут пиздодельную философию разводить: буч — это не лесбиянка, это педо-мужик, она права.

— Да нет, это, скорей, не-до-ба-ба! — засмеялась дру­гая девушка.

— Слушай, а ты мне нравишься: молчишь, как парти­зан! — Девушка с хриплым голосом решительно подошла к Рэй под пристальным взглядом той, что присела закурить.

Девушкам было не больше восемнадцати; Рэй переве­ла взгляд на ту, что встала рядом с ней: лицо красивого мальчика в обрамлении коротких, похожих на сено волос, вброви — маленькая сережка, очки в тонкой оправе, шея замотана в длинный полосатый шарф; девушка протяну­ла руку:

— Ты, как и я, клевый парень, я вижу! – и добавила: — Меня Юля зовут.

Рэй взглянула на тонкие длинные пальцы, протянутые к ней из серого рукава мужского полупальто, и почесала нос.

— Юля… А говоришь — парень… Ничего, если не за­играешься, все пойдет путем!

Кто-то снова усмехнулся.

— Да у меня все и так нормуль! — Юля убрала руку и присмотрелась к Рэй: — Уделанная, что ли, москвичка?…

— У тебя глаза красивые, почти как у нее. — Рэй по­смотрела сквозь ту, что представилась Юлей.

— Как у кого? — спросила та.

Полная девушка, сидевшая на корточках, отбросила в снег дымящийся окурок и встала.

— Ну чего ты до нее домогаешься? Тебе же дали по­нять: ты не в их вкусе! Пошли домой!

Юля сняла очки и шагнула к Рэй вплотную:

—Как у кого? У кого «у нее»?

Полная схватила ее за руку:

— Пошли, говорю, обойдемся сегодня без танцев!

Юля выдернула руку, продолжая смотреть на Рэй.

— А я давно в Москве не была…

— Пойдем, говорю! — Подруга снова взяла Юлю за руку, и на этот раз вывернуться той было труднее.

Юля снова надела очки и, сжав губы, прошипела:

— У тебя кровать скрипучая, Диночка!

— А у тебя маман не догадывается, чем ты на моей скрипучей кровати занимаешься!

Рэй сплюнула и зашагала прочь. В метро захлопнулись такие пугающие москвичей чугунные ставни, и Рэй захо­телось сжать голову ладонями, чтобы не слышать гула уво­зящего ее поезда. Под беспощадным неуютным светом друг напротив друга сидели в полудреме незнакомые ей люди.

Она совсем не думала об Алисе, о ее доме и о себе, от­чего-то вспоминались немытые колбы под жужжащими лампами, малиновый халат милиционерши, ошалевшие глаза Пули, возвращающейся в родной город, барная стой­ка в «Перчатке», Адина забинтованная голова, плакатики на стенах в Кризисном центре —словом, мелькающие бес­смысленные картинки, которыми заполняется жизнь меж­ду своими главными событиями. Рэй посмотрела на свои ноги, ступающие на тающий снег, — в белом оставались темные следы от ее ботинок; она оглянулась — темные следы засыпало новыми хлопьями снега…

«Что в том городе, что в этом — все одно, — думала Рэй, — нелепы мои следы…»

Она зашла на мост и посмотрела вниз; вода и лед — безразличный холод. В сущности, граница между жизнью смертью еще менее незаметна, чем чугунная ограда моста.

Можно не произносить последних слов, но, если такое право дается даже при казни, почему бы не использовать его? Рэй достала телефон: если села батарея или уже вык­лючен за неуплату — значит, не судьба сказать эти сло­ва… Батарея уже мигала, и голос в балансе сообщал о не­обходимости пополнения счета, но выключен телефон еще не был, и Рэй набила сообщение. Потом телефон брякнул­ся на льдинку и, отпрыгнув в воду, исчез.

Рэй не осталась в этом городе и не вернулась в другой, и больше у нее не было следов…

— Кирш! — Алиса вышла из душа, наматывая на го­лову полотенце: в доме было прохладно из-за стоящих на дворе морозов.

— Чего, Алис?— Кирш, не поднимая головы, ловко орудовала карандашом.

— Мне сегодня сон дурацкий приснился. Как ты дума­ешь, тебе Долинская мстить не будет, раз у вас такая война криминальная завязалась? Она хоть и попадет в тюрьму, но ненадолго, ты ж понимаешь, да и руки у нее длинные…

— Зачем ей это нужно? Она глупостей уже достаточно наделала… Алис, у тебя, кажется, эсэмэс!

Алиса кивнула Кирш и подбежала к подоконнику, на котором лежал телефон.

— Это от Рэй. — Алиса начала читать.

— Ну что? — Не дождавшись ответа, Кирш шумно ото­двинула стул и, в один прыжок очутившись за Алисиной спиной, выхватила у нее телефон. — Да ты уже стерла!..

Кирш швырнула телефон на подоконник и презритель­но отвернулась.

— Да она просто спросила, как дела…

— Ну-ну… — Кирш вернулась к столу и снова села за эскизы.

Алиса присела на подоконник, продолжая вытирать го­лову полотенцем. Забавная эта Рэй, подумала она… «До­рогая Алиса, жалко, что не застала тебя дома. Я тебя, ка­жется, даже точно любила»…

Алиса просыпалась намного раньше, чем Кирш, — привычка, выработанная рабочим режимом: будильник, всегда заведенный на семь тридцать, звонил теперь не на тумбочке у кровати, а в голове.

Она звонила бабушке раз в несколько дней (денег на телефоне оставалось мало). Закутавшись в тулуп и присев у крошечного окна на кухне, Алиса набрала питерский номер и тихо, чтобы не разбудить Кирш, спросила:

— Бабуль? Ты как?

— Спасибо, — сдержанно ответила Анна Михайлов­на, — К тебе приезжали гости, Лена, она мне очень по­могла. Когда увидишь ее, поблагодари.

— Какая Лена? Рэй? Ясно, бабуль, Как ты себя чув­ствуешь? — Алисе показалось, что голос бабушки ослаб.

— Как и подобает переживающей бабушке, Алиса. И мне снился дурной сон.

Алиса вздохнула:

— Сколько себя помню, нам с тобой дурные сны поче­му-то синхронно снятся!

Алиса постаралась закончить разговор ласковой ин­тонацией и, когда отложенный телефон вдруг заверещал на подоконнике, думала, что и бабушка решила сменить гнев на милость. Но номер определился незнакомый. При­ятный женский голос сообщил, что его обладательница имела счастье и одновременно несчастье быть в прошлом подругой Кирш.

— Кирш рядом? Прошу вас, не произносите моего име­ни, скажите, что звонит ваша подруга из Питера! По­жалуйста, всеми правдами и неправдами сумейте выбрать­ся сегодня на встречу со мной без Кирш, умоляю вас!

— Думаю, нам не стоит продолжать разговор. — Али­са ответила тихо, но решительно.

+1

13

Звонившая энергично запротестовала, и объясняя, что, узнай Кирш о ее звонке, она обязательно захочет встре­титься с ней.

— Почему вы так уверены? — спросила Алиса, немно­го обидевшись.

— Ах, это долгая история… — вздохнула женщина на том конце провода.

Незнакомка хотела вернуть Кирш через Алису денеж­ный долг и несколько личных вещей старой подруги. День­ги были кстати, но не сказать об этом звонке Кирш Алиса не могла, о чем и сообщила собеседнице. Та не настаива­ла, но утомленно обронила:

— Дорогая моя, вы можете сказать ей о моем звонке, когда вернетесь с рандеву; мне, поверьте, все равно, но это в интересах ваших отношений — почему-то с годами я ста­ла сентиментальна и забочусь о чужих союзах: мне сказа­ли, что вы милая пара и Кирш повезло.

Алиса походила по дому в недоумении и, не в первый раз заглянув в комнату, где спала Кирш, наконец, закры­ла туда дверь. В сумке Кирш было расписание электри­чек — ближайшая на Москву через полчаса. Если она по­едет на ней, то прибудет к месту назначенной встречи на два часа раньше. «Но это лучше, — подумала она, — чем дожидаться пробуждения Кирш». Алиса взяла денег на билет до Москвы — это ничего, там, в Москве, уже деньги будут, потом присела к столу и, помусолив края блокно­та, написала: «Бегу от тебя, моя любимая, чтобы скорее вернуться к тебе!» Алиса проверила, работает ли телефон Кирш, и решила, что пожелает ей доброго утра уже из элек­трички, спросит, чего вкусненького купить к чаю, и обя­зательно на обратном пути найдет какие-нибудь симпа­тичные занавески на кухню…

Белые поля проплывали мимо, домишки, осевшие под тяжестью собственных побеленных крыш… Какая скучная и однообразная, должно быть, жизнь у аборигенов этих придорожных деревушек, думала Алиса: только стук ко­лес проезжающих поездов да заботы о своем нехитром быте… Она попробовала набрать помер Кирш. Звонок не проходил, сообщение тоже. Алиса с досадой вдавливала и вдавливала кнопки аппарата.

Кирш тоже, едва проснувшись и прочитав записку, начала набирать телефон Алисы — механический женский голое в трубке объяснял; «Sorry, the mobile number is temporary blockcd!» Алисин телефон был временно забло­кирован.

— Блин! — Кирш схватилась за голову. — Ну куда ее понесло?!

Алиса не появилась ни в тот день, ни на следующий. На утро третьего дня Кирш, не спавшая уже две ночи, с отчаянием захлопнула дверь и направилась к станции.

Человек не может жить в мире, который не может объяс­нить. Осознание — первый шаг к приспособлению, к адап­тации, к выживанию. Умение объяснить себе ситуацию — это залог человеческого спокойствия. Если гремит гром и небо рассекает гигантская огненная стрела, значит, это не что иное, как волеизъявление богов, если на лугу пасется огромный мамонт, а желудок сводит от голода, значит, они — мамонт и желудок человека — созданы друг для дру­га; если к соседке приходит мужчина, значит, это ее любов­ник. Это не логика, это гарантия обывательского несумасшествия. Не истина, так хоть что-то похожее на нее. Если Алисе пришло сообщение от влюбленной в нее Рэй, кото­рое та сочла компрометирующим и стерла, а на следующий день после него Алиса исчезла, значит, она поехала к Рэй.

Уже в электричке Кирш набрала номер Рэй — автоот­ветчик грубоватым голосом хозяйки отвечал: «Если вы слышите эту запись, значит, я катаюсь по питерскому мет­ро!» Кирш швырнула телефон в сумку.

В Питер поехали, голубки!

Уже на подъезде к Москве Кирш почти успокоилась. Выпив по дороге три бутылки пива, она рассуждала: ко­нечно, она уехала — там у нее жених, бабушка, интерес­ная работа; а Рэй неприхотлива, она может безропотно состоять при всем этом, совмещая понравившуюся ей утон­ченную Алису с кучей других баб… Кирш знала, что с ней тяжело, но никто никогда не уходил от нее, заскучав, все­гда удалялась она. От трогательной девушки, бросившей ради нее церковь, от женщины, сорвавшей из-за Кирш свои полковничьи погоны, и от многих, многих других, Алиса была первой женщиной, оставившей Кирш… Четвертая бутылка пива на голодный желудок явно была лишней — Кирш начало мутить.

…Следователь — невысокая полная женщина со ста­ромодной шестимесячной химией и маленьким загнутым книзу носом — смотрела на Алису круглыми выпуклыми глазами.

— Милочка, здесь не вы обвиняете, а вас собираются обвинить. Вы утверждаете, что вас, попросту говоря, под­ставили, по пока я этого из вашего рассказа не увидела: вас задержали с большим свертком героина и вы оказали сопротивление сотруднику милиции, да еще какое сопро­тивление! А вы говорите, что во всем виноват какой-то звонок!

Алисе казалось, что она сходит с ума. Она прокручи­вала эту историю вновь и вновь, рассказывала ее в под­робностях и не понимала, почему люди в погонах не слы­шат се…

Встреча произошла в центре Москвы. В той женщине, вызвавшей Алису из их с Кирш затворничества, почти все было изысканно — даже придававшая ей какую-то манерность большая темная родинка над верхней губой, от кото­рой Алиса поспешила отвести взгляд. Незнакомка же, не стесняясь, оглядела Алису с ног до головы через тониро­ванные очки и, бросив быстрый взгляд по сторонам, неза­метно передала ей ключ от камеры хранения на вокзале.

— Я немного пьяна и боялась таскать с собой такую сумму, я проездом в столице!.. Там деньги и шкатулка с драгоценностями Кирш, ключ у нее есть, я выбросила его, чтобы не было искушения продать их, как она и предлага­ла в пору моих сильных материальных затруднений…

— Кирш носила драгоценности? — Алиса смотрела на собеседницу то ли с удивлением, то ли с подозрением.

Женщина поправила очки пальчиком с французским маникюром.

— Мадемуазель, драгоценности не носят, в них вкла­дывают деньги!

Алиса несколько раз повернула ключ и открыла двер­цу ящика в камере храпения. Там был пакет, в котором лежали долларовые купюры — целая пачка, считать Али­са не стала, и действительно запертая деревянная шкатул­ка. Она забрала пакет, переложила его в свою сумку. Те­перь в ее ближайшие планы входило заплатить за мобиль­ный и скорее связаться с Кирш. Денег у нее не было: Зна­чит, надо менять доллары. Но подойдя к обменному пун­кту и снова заглянув в пакет, Алиса поняла, что не может трогать эти деньги, что отвезет их Кирш, а та сама пусть уж решает — тратить их или выбросить в окно. Алиса уже жалела о своей поездке и бежала на электричку, желая ско­рее увидеть Кирш и объяснить, что хотела сделать ей при­ятное, что просит прощения за свой глупый поступок… Она села к окну, прижав к себе сумку. Электричка тронулась, картинки за окном начали наконец незаметно перетекать одна в другую; ей казалось, что поезд тянется еле-еле… Перед следующей станцией двое крепких мужчин, кото­рые ехали вместе с Алисой от самой Москвы, вдруг вста­ли со своей скамьи и направились к ней.

Надо же, контролеры! «И ведь видели, что я не поку­пала билет…» — вдруг подумала Алиса и съежилась.

— Пройдемте, девушка! — сказал один из мужчин, то­ропя Алису выйти на платформу.

— Но это не моя станция! — запротестовала девушка.

Когда электричка ушла, мужчины представились оперуполномоченными, и перед Алисиным носом мельк­нули соответствующие корочки.

Они спустились с платформы на маленькую станцион­ную площадь, где уже стояла наготове милицейская ма­шина, возле которой курили два человека в форме.

— Наконец-то, — сказал один из местных милиционе­ров, заметив приближающуюся троицу. — Кого они там приволокли-то?

— Да девку какую-то они ждали… Говорят, много «бе­ленького» у нее.

Они смерили Алису взглядом и кивнули подошедшим с ней операм на мужчину и женщину, стоящих неподалеку:

— Вот двух местных подогнали в понятые!

Понятые переглянулись и придвинулись ближе. Уже у машины один из онеров лукаво улыбнулся Алисе и, достав нож, ловко вскрыл запертую шкатулку — в нее до самого верха были утрамбованы пакетики с белым порош­ком. Вскрыв один из них, опер довольно принюхался,

— Что итребовалось доказать! Что ж ты, Алиса, та­кую кучу героина — ив электричке!

У Алисы дрожали губы; ее не смутило, что милицио­неры знают ее по имени, она понимала только, что сейчас ей наденут наручники и она не сможет вернуться к Кирш. Алиса попятилась, озираясь по сторонам, будто на этой серой пустынной даже средь бела дня станции может от­куда ни возьмись появиться космический корабль, способ­ный спасти ее. Но вместо космического корабля рядом громоздилась лишь куча металлолома,

— Некуда бежать, мадам, лет на семь казенные апар­таменты вам обеспечены! — съязвил второй — лысый — оперативник и попытался схватить Алису за руку.

Она отскочила в сторону и, чувствуя, как бешено бьет­ся сердце, выхватила из кучи металлического хлама кусок арматуры.

— Да ты у меня за такое, подружка, еще раком вста­нешь! — Лысый опер сплюнул в сторону и ловко ухватил Алису за шиворот. В следующую секунду он уже лежал на земле, и двое — Алиса и другой оперативник, — опешив, смотрели на то, как медленно краснеет возле его лысой головы грязный снег.

… В милицейской машине Алиса видела только одну точку — пересечение двух царапин возле крошечного окна. Она перерождалась, а может, умирала, если умирание — это когда замерзают внутри все чувства и мысли, когда испуганно прячется на недосягаемую глубину память и страх парализует настолько, что уже ничего, кроме него, страха, не можешь ощущать… Сколько жизней прожила Алиса этой зимой, думала она о себе безразлично в тре­тьем лице: вот только недавно простилась с той Алисой, что жила в Питере, собиралась замуж и хотела создать такой психологический метод, который мог если не осча­стливить человечество, то хотя бы раскрасить мир крас­ками для самых отчаявшихся его представителей… С той Алисой простилась, глядя на заснеженное поле в малень­ком окошке деревенского домика. А сейчас, глядя в ма­ленькое зарешеченное окошко милицейской машины, она прощалась с той Алисой, которая едва успела начать дру­гую жизнь — ту самую, которую хотела разделить с Кирш.

Она больше не та, какой ее помнит Питер, и не та, ко­торая вкусила «неправильную любовь», теперь она — пре­ступница, и это — возмездие за то, что она сошла со своей орбиты. Теперь она не имеет права выбирать жизнь для себя, теперь обстоятельства выбирают се, засасывают ее, а жизни больше нет.

И как же Кирш, думала Алиса, скоро ли она забудет про своего падшего ангела?.. И не причинят ли вреда и ей те же люди, что так поступили с Алисой? Бедная Кирш! По Алисиным щекам текли слезы, и она даже не пыталась их вытирать — только медленно переводила взгляд с на­ручников на окошко, с окошка на царапинки возле него…

— Вылезай, красавица!

Машина остановилась, дверца с грохотом открылась, Алиса шагнула на истоптанный снег.

15

Марго стряхнула с колена пепел и села к столу, к нача­тому листку бумаги.

«Дорогая Алиса! Дело даже не в том, что твоя бабуш­ка сходит с ума от волнения, хорошо бы, чтобы и ты была уверена, что все делаешь правильно. Приложу это письмо к Аниному — твой жених (?) обещал тебе отвезти. Значит, вы все-таки общаетесь? Я писала моей Зое много писем и почти никогда не отдавала ей: слова беспомощ­ны, как старухи… Все, что я хочу тебе сказать,— это не перепутай свою жизнь с чужой. К тому же эта странная любовь может просто увлечь тебя своей странностью, зап­рещенностью, дерзостью и при этом играючи сломать твою жизнь. И, о господи, как редко в этом мире случается имен­но любовь!»

Марго на секунду прикусила ручку и, отбросив ее, ре­шительно скомкала недописанное письмо.

Так обрушивается пустота; небо падает и проходит сквозь тебя, а потом оказывается на земле, и ты уже не видишь ничего над собой — все под ногами, и бывшие звез­ды хрустят под ногами как песок…

Алиса смотрела куда-то через плечо Андрея, и туман, заволакивающий ее взгляд, стирал очертания предметов и, оборачиваясь горячими каплями, скатывался по щекам. Алиса молчала, Андрей гладил ее руку и тихо, будто про­бормотал какие-то беспомощные слова… Она потеряла сон, она была не в себе, врач сказал, что у нее нервное ис­тощение, которое, как и прочие расстройства психики, вряд ли поддается «быстрому и продуктивному лечению в ус­ловиях следственного изолятора — постоянного источни­ка стресса». Ей придется провести в тюрьме, а после — на зоне не меньше года при самых благоприятных условиях и самых больших взятках.

— Как там Капралов?

Вопрос Алисы прозвучал безучастно, и Андрей пожал плечами:

— Я его не видел сто лет.

…Милиционер, которою она ударила, к счастью, вы­жил, но и прочих обстоятельств хватало вполне, чтобы забыть о свободе на много лет. Андрей незаметно вздох­нул, Алиса по-прежнему смотрела куда-то в пустоту за его плечом. Он вспоминал, как психиатр — седой мужчина в твидовом костюме — похлопал его по плечу: «Хрупкость женщин так обманчива! Очень выносливые существа! При­спосабливаются ко всему, хотя, конечно, некоторые при­ятные качества в процессе адаптации, увы, теряются…»

Алиса провела прохладной ладонью по пальцам Андрея:

— Он тогда правильно говорил — про звезды, кото­рые нужно увидеть, и тогда жить станет легче,

— Кто?

— Капа. Но иногда все бывает хуже; не только звезд, а и самого неба нет, и весь вопрос в том, как его удержать, — Алиса грустно усмехнулась. — Как в песне: «Атланты дер­жат небо на поднятых руках».

Она по привычке провела ладонью по голове: раньше волосы заканчивались ниже пояса, теперь — оставшиеся пряли едва доставали середины шеи. Андрей поднял было руку, чтобы повторить Алисин жест, но рука замерла и не сразу решилась притронуться к ее голове.

Со своей непривычной короткой стрижкой, подчерк­нувшей обострившиеся черты, с изможденным лицом, ко­торое Алиса уже не «держала», как полагается женщинам, а отпустила на волю своей усталости и тоски, она была похожа на утомленную дальним перелетом птицу. Да еще и говорит про небо, что его нет. Бедная птица, которая лишилась неба…

Андрей отвернулся, чтобы Алиса не увидела его взгляд, но она была все так же далеко от той скамьи, на которой они сидели, — Алиса была где-то там, в пустоте, на месте которой прежде было небо.

Где-то там сломалось будущее, и невозможно было по­нять, можно ли хоть когда-нибудь вернуться к тому пово­роту судьбы, на котором это произошло.

— Не говори бабушке, где я.

— Конечно.

— Я не могу дозвониться…

— Бабушке?

— Нет.

Андрей понял, отвернулся.

—Ты иди, Андрюш, иди. Я устала.

Андрей встал, вымученно улыбнувшись, хотел было что-то сказать, но Алиса, глядя в сторону, продолжила:

— У меня теперь такая жизнь, что лучше тебе себя со мной не связывать. Не жди меня из тюрьмы.

— Перестань.

Прикоснувшись губами к Алисиной голове, Андрей по­чувствовал; как горло сдавил ком, ипоспешил выйти.

…В доме пахло свежими щами и жареной картошкой — Кирш чувствовала, что ее мутит, и спешила надеть ботинки.

— Может быть, все-таки останетесь, Кирочка, пообе­даете?

Денис бросил на жену грозный взгляд;

— Оставь человека в покое; сказали же, что нет! Что за манера…

За порогом пахнущей воскресным обедом квартиры Кирш облегченно выдохнула; она не собиралась оказы­ваться у Дениса в гостях и, если бы накануне он не выта­щил ее из драки в том же дворике, что и несколько лет назад, эту ночь она — мертвецки пьяная — запросто мог­ла бы провести на улице, не дойдя до своего дома. И опять-таки первая медицинская помощь: на этот раз рассечен­ная бровь… Когда заспанная Ольга открыла дверь, она вскрикнула и испуганно прикрыла рот оборкой от хала­тика, накинутого поверх ночной рубашки.

— В гостиной постели, мы пока на кухню, лечиться, — скомандовал Денис, усадив Кирш под вешалкой и осто­рожно стягивая с нее ботинки.

— Она что же, ночевать…

Столкнувшись со взглядом Дениса, продолжить жена не решилась и отправилась застилать чистую постель для незваной гостьи.

Кирш проснулась от нестерпимого для неопохмелив­шегося человека запаха щей и увидела над собой портрет маленькой Киры, хрустальную люстру и восточный натюр­морт в позолоченной раме. За раздвижными дверями слы­шались голоса: в чужом доме вовсю кипела жизнь. Кирш поморщилась, прикоснувшись к ноющей брови, и, спеш­но натянув кофту, села; стрелки на настенных часах давно уже начали новый круг этого дня. Проснуться в такое вре­мя в чужой гостиной, где к тому же ты оказался без осо­бой надобности, а лишь по какой-то досадной нелепости, это одно из тех редких «удовольствий», которые Кирш, внутренне содрогаясь, называла «неумытой тоской». Пе­чаль бывает благородной, как ровный шум осеннего дож­дя за сводами старых окон Исторической библиотеки, где Кирш провела немало вечеров в пору романа с препода­вательницей философии… Тоска же может быть только несуразной и неумытой, как этот осадок вчерашней ночи и неуютное пробуждение в доме Дениса.

Вчерашняя ночь начиналась в «Перчатке».

— Водки сто! — Кирш оглянулась от стойки и попри­ветствовала подошедшую хозяйку заведения.

Настена обняла ее и, по-дружески похлопав по синие, спросила:

— Где ж твоя волшебная Алиса?

— Дома, в Питере, рассеянно ответила Кирш и хо­тела было отойти, по Настенина помощница, продающая обычно билеты, добавила звонким голоском:

— Что-то все в Питер потянулись; вот и Рэй туда пода­лась, да так там зависла, что на звонки вообще не отвеча­ет, а ведь сама просила про квартиру узнать!

Кирш удвоила заказ и, решив, что вечер только начи­нается, стала разглядывать других посетительниц: сколь­зила по их лицам помутневшим взглядом, но, бегло по­здоровавшись, не хотела продолжать знакомства — как не имело бы смысла знакомиться с декорациями или экспонатами музея восковых фигур.

Горечью в запотевшей стопке и долькой лимона на краю Кирш провожала любовь; без борьбы, как и полага­ется провожать капитулирующую любовь, — она просто отпускала ее. Только руки вспоминали одно-единственное тело и беспомощно сжимались в кулаки. Чье-то, неосто­рожное слово — и не найдется такой силы, которая оста­новит Кирш в ее желании крушить все вокруг, рушить мир за то, что оп посмел остаться, когда не стало любви.

Неосторожное слово произнес кто-то на улице, уже ря­дом с домом, да и сказал-то его этот «кто-то» вовсе не Кирш, а какой-то заплаканной девушке, сидящей на снегу с ладонями, прижатыми к лицу. Так же плакала Алиса в их первый вечер в деревне. Кирш резко повернулась: муж­чина продолжал кричать, он вновь замахнулся, и Кирш заревела, набросилась на него, забивая кулаками — по­женски отчаянно, забыв о приемах. Конечно, этот громила­ был сильнее; она падала от его удара в снег и, едва под­нявшись, набрасывалась снова. Она дралась не с прохо­жим, она дралась сама с собой, и не могло быть речи о пощаде. Снег, удар, соленый привкус теплой крови; холод снега, неотвратимость удара, желание проснуться от это­го сна…

…Кирш покосилась на жену Дениса: та с нетерпением следила за тем, как незваная гостья затягивает шнурки на мощных ботинках. Кирш не нравилось слово «баба», и она делила женщин на «сексоток» и «просто женщин». «Сек­сотки» украшают мир своим существованием, независимо от того, сколько ума в их красоте; «просто женщины» га­рантируют, что механизм социума будет функциониро­вать, что в духовках будут печься пирожки и на рынках не остановится торговля. Жена Дениса — полная молодая женщина, стоящая перед Кирш в коридоре, — была про­сто женщиной; почему-то Кирш, глядя на нее, вспомнила прежних подруг Рэй и отвела взгляд, – наверное, только с такими и можно бежать от жизни; есть водка, есть такие женщины — и ты крутишься внутри большого механиз­ма, как маленький винтик.

А Алиса уехала. И почему-то не хотелось спастись с помощью «просто женщины». И с помощью той недоступ­ной вчера для других «сексоточки», которая покорно по­зволила Кпрш прижать себя к стене в туалете «Перчатки». Кирш только вымыла руки и, даже не оглянувшись на слад­коголосое: «Куда же ты?» — поспешила покинуть стены того похотливого туалета. «Еще водки», — сказала она бармену.

…Денис спустился проводить Кирш, она быстро сбе­жала по лестнице и, резко оглянувшись у самого выхода, взмахнула рукой:

— Ладно, Ден, пакэ! Спасибо.

Денис мялся в дверях подъезда:

— Ты домой?

Кирш уже сделала шаг на улицу, и через открытую дверь на Дениса летели мелкие снежинки, Я к Максиму еду,

— Так давай отвезу! — оживился Денис. — Сейчас, ключи только возьму!

Лицо Кирш мгновенно обрело строгое выражение борца.

— Не вздумай! Щи иди кушай, тебя дети ждут на се­мейный обед!

Дверь захлопнулась перед самым носом Дениса, и он, помедлив, начал было подниматься обратно. Но вдруг, неожиданно развернувшись, выбежал следом за Кирш.

— Стой!

— Чего тебе?! — Кирш со скрипом затормозилась на притоптанном снеге.

— Я не хотел тебе говорить… Ты ж вчера кричала, что вы с Алисой твоей расстались, что она домой уехала… А она у моих, ну, короче, по наркотикам проходит, В об­щем, в Москве она, за решеткой. Я подумал, что тебе надо знать, даже если вы расстались… — Денис смотрел в снег и, закончив фразу, перевел взгляд на глаза Кирш — они не моргали и, казалось, не выражали ничего, кроме ужаса.

— Отвези меня туда. — Голос прозвучал хрипло.

— Так просто не получится, там договариваться нуж­но, а сегодня воскресенье.

— Где это? Я сама поеду.

Не дождавшись, когда машина остановится, Кирш от­крыла дверцу и в несколько шагов оказалась у входа в след­ственный изолятор.

Человек в форме преградил ей путь:

— Обычно сюда так не ломятся, стой.

— Мне нужно, у вас там девушка моя!

— Чего? — Милиционер прищурился и, оглядев Кирш с ног до головы, бросил брезгливо;

— Давай, коблина, иди отсюда!

Кирш побагровела и сжала кулаки. Денис успел удер­жать ее за локти и кивнул человеку в форме:

— Все нормально, начальник, мы завтра придем.

Кирш наотмашь ударила по кирпичной стене изолято­ра и, развернувшись, зашагала прочь мимо машины.

— Куда ты, чума моя?! Обещаю, ты к ней завтра попа­дешь. — Денис махнул рукой и сел за руль.

Кирш не заметила, как добралась до дома. Еще пол­квартала — и ее подъезд. Успокоиться. Все обдумать. Зав­тра — к Алисе, потом к сыну. Еще нужно найти Рзй. Нуж­но сделать в квартире перестановку, чтобы подготовить ее к переезду Максимки. И от боев нужно отказаться, снова ваять или вовсе отказаться ради Максимки от амбиций — как бойца, так и художника — и найти просто работу…

Напротив подъезда над детской коляской склонилась незнакомая девушка лет восемнадцати: плакал ребенок, как показалось Кирш по тоненькому голосу — новорож­денный. Девушка беспомощно озиралась по сторонам, и Кирш вздохнула, сделала шаг к подъезду и коляске.

— Твой?

Девушка кивнула.

— Я, знаешь, как своего успокаивала, когда он таким же крохой был; тихонько двумя пальцами по спинке по­стукивала — затихал. Это им стук материнского сердца напоминает — спокойней им на душе становится…

Девушка последовала совету и через несколько секунд подняла голову, чтобы поблагодарить за совет, но Кирш уже вошла в подъезд.

За окном с зелеными шторами, за окном с решетками — за всеми окнами тихо опускался на землю снег, заметая дорожки, и мир становился белым. По белому листу, вы­тянутому из принтера, быстро скользила рука, заклеенная пластырем; по белому листу блокнота, то вздрагивая, то замирая, водила бледная топкая рука — две руки, кото­рые не могли прикоснуться друг к другу.

«Ты не ищешь меня и ничего нс знаешь обо мне. Я доз­вонилась Аде, но ни слова не сказала ей о том, где нахо­жусь: к чему?.. Она видела тебя в клубе, ты уже можешь быть с другими… Так недолго, как вспышка звезды, но мы были вместе, так недолго, но я кем-то была для тебя. Это­го достаточно. Я поверила в эту любовь, но она не для Земли. Нет, любовь не «эта», не «та», она — направленная сила внутри человека. Я думаю: какая разница, какого пола тот человек, на которого душа направляет этот волшеб­ный вектор? Но природа схитрила: наши векторы парал­лельны, наши слезы невидимы друг для друга, мы кажем­ся друг другу, мы придумали друг друга, мы захотели быть сильнее мира и играть по своим, не заданным им прави­лам… Но как же не хватает тебя! И, кажется, когда бы мы ни встретились, нам будет о чем молчать, заглянув друг другу в глаза, будто мы вместе пережили катастрофу, ко­торую невозможно забыть.

У меня снова другая жизнь, совсем другая, и я, даст Бог, появлюсь когда-нибудь заново и буду скучать по пре­жней Алисе. И буду по-прежнему любить Кирш. Непонят­ная моя любовь, боль из другого мира, нежная моя Кирш… Я люблю тебя или вспоминаю любовь?.. Осталась ли в моей душе способность к любви, если нет и самого желания жить. Так странно…»

Алиса отодвинула блокнот и закрыла лицо руками. Она не могла написать главного и признаться Кирш в том, что ей хочется в тюрьму. Как убегают в болезнь, устав от ежедневного карабканья в гору познания, как уходят в парни армию от беременных подруг, так переход от про­шлого к неясному будущему требует перевалочного пунк­та, пусть даже такого угрюмого и страшного, как зона… Пусть тюрьма окончательно разрубит жизнь на «до» и «после», пусть яснее будет эта граница.

Как написать человеку, что не зовешь его с собой в бу­дущее и не возвращаешься при этом к прошлому, просто не зовешь, и все?..

Кирш не любила писать письма, когда ей приходилось делать это, они получались короткими, ленивыми и мог­ли бы легко свестись к трем фразам: «Привет!», «Как дела?», «У меня все путем».

Сейчас Кирш писала не такое письмо, она говорила с Алисой, и ей было легко не отрывать руки от листа — так пишут люди, которым есть что сказать кому-то,

«Алисочка!.. Я случайно узнала, где ты! Какая-то ди­кость! Ничего не понимаю! Куда ты уехала? Зачем?!.. Не­выносимо без тебя, любовь моя!..»

За стеной буянил уже позабытый Кирш Толян и друж­но рыдали его дети, Кирш запустила пальцы в волосы и, проведя ими от вспотевшего лба к затылку, начала писать снова:

«Чудовищная ошибка — жизнь без тебя и то, что про­исходит с тобой. Мы разберемся, и все наладится!.. Я вспо­минаю тебя, твое дыхание, твое тело и твои слезы, за ко­торые не могу себя простить. Ерунда, что я пишу все это: завтра я увижу тебя и смогу сказать все это, глядя в твои глаза — такие чистые, такие грустные, Алисочка!

Хочешь, я напишу тебе просто о том, о чем я думаю сейчас? Самая долгая жизнь длится недолго, самая долгая боль — не больше, чем жизнь, все сущее поражено гриб­ком временности и обречено на конец. Как высоко над землей поднимает нас рождение чувства, и как бесславно умирает оно под нашими ботинками, под пашей неистре­бимой потребностью стоять на земле. Если бы жизнь че­ловека была бесконечной, нужно было бы убегать от люб­ви, чтобы не растоптать ее, уходить, пока она жива; мож­но было бы позволить себе эту роскошь — воспитывать любовь одиночеством, закалять душу разлукой, огранять чувство с пристрастием настоящего ювелира… Но все не так, и мы живем так мало и так слепо, что не можем оце­нить и тех нескольких граней, которые открывает нам любовь. И хочется жить в ладу с собой: понимать свои желания, принимать свое тело и знать свою душу. У тебя получается? У меня нет. И нет желания жить по схеме и вмещать себя в рамки общепринятого благополучия, и нет возможности для этого, будто природа усмехнулась и со­здала существо, неспособное подстроиться под остальной мир. Страшно воспринимать себя таковым в восемнадцать лет и после посмеиваться над былым страхом аутсайдер­ства, а в тридцать — это уже безысходность, безнадеж­ность. Моя жизнь — это миражи в пустыне, много бессмыс­ленных звуков в гуле безмолвствующей вселенной. Но не стоит делиться ни с кем изматывающим, сосущим ощущением пустоты вокруг себя, да еще и ожидать сочувствия — это лишнее, никому не нужное, никому не понятное от­кровение, ведь одиночество нависает над каждым, и за пустыми глазницами чужого одиночества каждый из нас боится увидеть пустоту одиночества своего. Все боятся того, что похоже на смерть, но так много ее порождений, ее предвестников вокруг нас; и мы надеваем маски и оку­наемся в большой маскарад: чтобы не видеть лиц, чтобы, не дай бог не столкнуться с пустыми глазницами одино­чества, которое, взгляни мы на него, придавит нас как туча ни вздоха, ни солнца, ни надежды увидеть что-то еще.

И я как все, я боюсь этой тучи, Алисочка! Но, встретив тебя, я больше не хочу маскарада, я не хочу опошлять жизнь для того, чтобы приспособиться к ней. Пусть все будет честно: или она примет меня, эта самая жизнь, или я выйду навстречу всей ее пустоте и исчезну. Не знаю как Рэй говорит, что, когда совсем невмоготу, когда невозмож­но изменить себя так, чтобы сосуществовать с тем, что вокруг, — человек имеет право «выключить», погасить для себя мир, как задувают коптящую свечу. Она знает, что это иллюзия, и я знаю, и знают все, кто все равно пытается выключить мир — те, кто убивают себя — медленной или скорой смертью… Однажды мир погаснет сам — весь, це­ликом; и в этой пустоте уже не будет выбора, как жить, что любить, стоит ли что-то хранить или уничтожать. Зна­чит, стыдно, горько и нелепо не дожить эту маленькую жизнь. Это я, наверное, заранее уговариваю себя жить пос­ле того, как ты не сможешь вернуться ко мне, а я не смогу вернуться к другим…

Хочу, чтобы мой сын был не таким, чтобы он принял правила жизни, а жизнь приняла его, не сломав таким, какой он есть. И если ты оставишь меня, а я не смогу выс­тоять в поединке с бессмысленным и безысходным одино­чеством жизни — что будет с ним? Страшно, Алиса, но сейчас главное — разобраться, как вытащить тебя из это­го страшного места. Ужас, как это нелепо, не укладывает­ся в голове…

…Здорово, что ты не уехала с Рэй!.. Представляешь, я думала, что твое внезапное исчезновение с такой много­значительной запиской напоследок — это побег в Питер вместе с Рэй. Никто не уходил от меня, я не хвастаюсь, это правда. Женщины — странные существа, склонные к са­моистязанию: они бегут от мужской грубости к еще более жестокой женской, от честности — к беспощадной прямо­линейности, от уверенности — к хамству, от жестокости к еще большей жестокости.

То есть, наверное, они бегут к нежности, утонченнос­ти, чуткости, а вот находят… Ужас, что они находят, Алисочка! И ты, кажется, это тоже почувствовала. Они нахо­дят самих себя, по вооруженных до зубов против самих себя же! Это сумасшествие, отчаянное, бессмысленное, красивое, но сумасшествие!

Может быть, это судьба спасает тебя от меня, Алис? Не знаю, что будет со мной, если это так. Для тебя так, конечно, будет лучше… Что я пишу, господи…»

Кирш резко обернулась на почти забытый голос го­родского телефона.

— Алло?

— Вас зовут Кирш?

Мужской голос показался Кирш незнакомым.

— Кто это?

— Ленин отец это… Ваш телефон у нее на самом вид­ном месте. Да и бывали вы у нас, помнится, частенько. — Мужчина замолчал, и в повисшей тишине слышно было только его сипящее и, как показалось Кирш, нетрезвое дыхание.

— Ленин?..

Кирш почесала затылок. Мужчина на том конце про­вода недоброжелательно вздохнул:

—Вы все ее Рэй знали…

— Рэй?! Что значит «звали»?!

— Убилась она, утонула дочка…

Кирш побагровела.

— Да ты, старый хрен, ее уже хоронил! Ты ей памят­ник при жизни поставил — мы его еле свалили оттуда! Совсем мозги пропил?! Надрался — и за старую фанта­зию?

— Не надо так, зачем… — Голос мужчины дрогнул, и он заплакал.

— Вы что? — Кирш, сжав свободную руку в кулак, при­села на край стола.

— Я ведь правду говорю: сегодня и схоронил. Из Пи­тера ее привезли, утонула она, с моста, говорят… У меня ж никого, кроме нее, и не было!

Кирш разжала кулак и закрыла ладонью глаза. Она по­молчала несколько секунд и тихо, испугавшись собствен­ного ослабшего голоса, произнесла:

— Простите меня…

Соседи утихомирились, и стены сдавила тишина. Кирш ходила по квартире с бутылкой водки и время от времени подносила ее к губам, делая большие глотки.

— С ума ты сошла, блин, Рэй!.. — Кирш отшвырнула бутылку и несколько раз с силой ударила кулаком по де­ревянной ручке кресла, потом резко встала, подошла к столу, на котором лежало недописанное письмо, и снова взяла ручку.

Утро было пасмурным и промозглым, снег подтаивал, и небо нависало серой тяжестью.

— В пятый раз вам повторяю, девушка: просите разре­шение у судьи! От вас же уже приезжал человек — ему все объяснили!

Кирш развернулась и собралась выйти — помнила, что Денис сказал: раз на днях суд, ему нужно пару дней, чтобы получить разрешение на свидание до суда. Но Кирш не могла ждать, отвернувшись от охранника, она останови­лась и поняла, что уйти не может.

— Но кто-то жек ней ходит? Пускают жекого-то?

Охранник равнодушно пожал плечами:

— Ну пускают, ходит муж ее каждый день.

— Муж? — Кирш с недоверием смотрела на коренас­того мужичка в форме.

— Ну, может, жених, кто его знает… Исправно ходит. Вот с ним и передай привет подружке-то своей.

Охранник улыбнулся и настроился попрощаться с ко­ротко стриженной девушкой в черной стеганой куртке на­распашку, но Кирш подошла к нему вплотную.

— Он там сейчас?

Охранник настороженно и более внимательно оглядел настойчивую посетительницу:

— Да вроде. Слушай, мне не про тебя ли вчерашняя смена рассказывала, будто ты тут разгром пыталась уст­роить из-за подружки?

Кирш сузила глаза и, оставив вопрос охранника без ответа, неожиданно схватила его за запястье, заглядывая в глаза. Тот резким движением вырвал руку, но взгляд от­вести не смог:

— Слушай, иди ты от греха подальше! Хватать приду­мала!..

Кирш смотрела чуть исподлобья.

— Будь человеком, мне очень надо!

Коренастый охранник собрался с силами, чтобы уда­лить Кирш с территории, но вместо этого посмотрел куда-то ей за спину, кивнул:

— Я ж говорю, не приходил он еще. Вон идет.

Кирш оглянулась и отступила на шаг. Поравнявшийся Андрей встретился с ней глазами. Отвернулся, предъявил разрешение и хотел уже было пройти, но снова обернулся на пристально глядящую ему в глаза девушку мальчи­шеского вида. Кирш переступила с ноги на ногу и, сунув руки в карманы джинсов, протянула Андрею конверт:

— Алисе передайте, хорошо?

Молча взяв конверт, Андрей продолжал смотреть на Кирш, ожидая, что будет дальше.

— Хотя постойте! — Кирш вытянула письмо из его рук. — Вы ее жених, да? Она же радуется, когда вы прихо­дите?

Андрей промолчал, и, увидев, как странная девушка снова сует конверт к себе в карман, сдержанно кивнул ей и, не дожидаясь продолжения странного диалога, поспе­шил пройти мимо. Но Кирш снова окликнула его;

— Послушайте!

— Весь внимание.

Кирш расправила плечи и поспешила улыбнуться,

— Алиса же по ошибке под следствие попала, у вас же хороший адвокат?! — в отчаянном вопросе Кирш было столько надежды, что Андрей ответил: «Да».

— Вы Алисе привет большой передавайте!

— От кого, прошу прощения?

— От спортивного клуба — она за нас болела… Хоро­шая девочка, все прояснится, и ее отпустят. Вы не волнуй­тесь, будет свадьба, и все такое, и все у вас будет ништяк!

Андрей приподнял брови и, сдержанно поблагодарив, прошел в изолятор, Кирш развернулась и зашагала прочь, отчаянно ругаясь себе под нос, чтобы не заплакать, и ком­кая в кармане письмо.

…В зале суда было шумно, Андрей оглядывался, наде­ясь найти странную девушку; тогда Алиса сказала, что эту девушку зовут Кирш, и, выслушав короткий рассказ об их встрече на КПП, она вырвала из блокнота исписанный мелким почерком лист, смяла в кулаке, потом развернула и разорвала на несколько частей. Андрей нахмурился, а Алиса улыбнулась:

— Так и должно быть. Я больше ни с кем не хочу встретиться здесь.

…Показания Алисы Андрей слушал, обхватив голову руками. Адвокат предупредил заранее: «Главное, чтобы она рассказала историю с настоящими причинами и име­нами этой провокации, только тогда появится шанс…»

— Нет-нет, никто из моих знакомых с этим не связан. Мне просто подбросили, — спокойно повторила Алиса.

Судья искоса посмотрела на нее, и голос ее прозвучал неофициально, как подсказка сердобольной учительницы:

— Вы же понимаете, что четыреста граммов героина никто не подбросит просто так? Вы действительно не мо­жете вспомнить среди своих знакомых никого, кто мог бы вам, скажем, отомстить таким образом?

Седая дама-прокурор недоуменно посмотрела на су­дью, потом на Алису.

— Нет-нет, — снова поспешила ответить Алиса. — Это какая-то ошибка, возможно, меня с кем-то перепутали, но никто из моих знакомых не имеет к этому никакого отно­шения.

— И вы по-прежнему утверждаете, что шкатулку и день­ги вам дала незнакомая женщина?

— Мы познакомились на улице, она попросила спря­тать это у себя и сказала, что найдет меня сама.

Адвокат беспомощно развел руками, глядя на Андрея, прокурор приподняла брови и победительно взглянула на судью, — казалось, все люди, перешептывающиеся в зале суда, сидели сейчас на уроке, где отличница Алиса впер­вые в жизни отвечала на двойку.

— Алло? — Кирш была пьяна и не сразу разобрала слова Дениса.

— Суд, говорю, у нее уже был, даже апелляцию пода­вали — отклонили, ты передумала с ней видеться?

— Господи, Денис, тебе-то это зачем?! Ну передумала я, передумал а, ясно?! — Кирш выключила телефон и упала на кровать ниц. Потом, ругаясь, снова включила его. — Ден? Слушай, она где сейчас? Если в Москве, тыпередашь ей записку? Пусть она с ним, пусть, только она должна это знать, должна!

Денис молчал.

— Слышишь меня? — Кирш хрипела.

— Тебе узнать, куда ее отправляют?

— Нет!.. Она не захотела со мной связаться, она верну­лась к нему! Все равно передай, слышишь?!

Денис вздохнул:

— Слышу.

…Автозак подъехал к поезду ранним утром, за три часа до отправления: десять человек конвоя с автоматами и со­баками образовали коридор, и по синему снегу пролегли желтые дороги от включенных фар. Через лай рвущихся к автозаку псов кто-то выкрикивал фамилии, осужденные по одному пробегали по мрачному коридору. Какая-то женщина нервно нашептывала Алисе на ухо:

— Опять это со мной! Поверить не могу!.. Ты близко к псам-то не беги: цапнут! Ох, мрак в «Столыпине» ехать! Окошки с решетками — думаешь, в них смотреть на пей­зажи будешь? Дудки! В коридоре они, а внутри — ни окон, ни дверей! Вагонам этим сто лет в обед! Кто в столыпинских вагонах один раз проедет — железную дорогу всю жизнь обходить будет, дочка!

Алиса вздрогнула, услышав свою фамилию и вновь оз­вученный приговор суда. Алиса не смогла побежать: она шла, чувствуя, как подкашиваются ноги, глядя мимо ос­калившихся морд голодных овчарок на желтые полосы света, рассекающие синий снег. Было странно держать руки за спиной и слышать монотонную ругань идущего рядом конвоира с ее сумкой.

— Твою мать! Почему московского этапа все зоны бо­ятся — так это потому, что москвичи с собой все имуще­ство прут: всех вертухаев на шмон не хватит! У тебя вон одна сумка, а весу! Кирпичи, что ль, нагрузила?!

— Книги. — Алиса не услышала собственного голоса, но не смогла повторить громче.

Где-то далеко осталась набережная Макаренко, Алиса повторяла про себя свой новый адрес: «Мордовская об­ласть, поселок Евас УИ 136/6».

Вдруг ничего от тебя не зависит — как когда попада­ешь в больницу сразу и понимаешь, что ты заложник этих казенных стен. Алиса осмотрелась в тусклом вагоне и мед­ленно съехала по стене на пол, уставившись в простран­ство перед с собой… Набережная… Блюз… Бабушкино пончо… Медленный танец, запах «барбариски», зола, рас­сыпавшаяся упечки…

— Ладно тебе, не сходи с ума! Ты куда уставилась-то? Эй, как тебя там звать-то…

Алиса повернулась на голос и увидела широкоплечую лысую девушку в дутой куртке поверх тельняшки. Пожи­лая женщина, сидящая в углу, ухмыльнулась:

— Глянь-ка, соска, какой уже за тобой коблик ухлес­тывает!

Алиса закрыла глаза и достала из внутреннего карма­на куртки конверт. «Алисочка!..»

Невозможно попять, как течет время, если ты помещен в темное замкнутое пространство. Алисе казалось, что она едет в «столыпине» вечность,

Женские запахи так ядовиты, женская речь так режет слух, женские мысли разъедают стены старого вагона, жен­ская любовь сметает все на своем пути… Алиса провали­валась в сон и просыпалась, думая, что скоро она станет зверем в зоопарке, где в вольеры помещены самые хищ­ные из людей…

Девушка в тельняшке в который раз присела рядом и, опершись ладонью на колено, откашлялась, Алиса дрема­ла, сжав в руках конверт.

— Ау, красавица! — пробасила девушка. Алиса открыла глаза.

— Оставь ты ее! — вступилась соседка Алисы по авто­заку. — Пусть спит, плохо ей. Ох, верно говорят: от сумы да от тюрьмы не зарекайся! Хорошая-то вроде девочка-то… Кто на воле-то ждать будет? Родни-то много?

Алиса пожала плечами:

— Бабушка…

— Письмо-то небось не от бабушки: до дыр уже изму­солила! — присела рядом на корточки девушка в тельняш­ке и закурила.

— Это от подруги, — тихо ответила Алиса. И, помол­чав, зачем-то еще тише добавила: — Она — буч.

+1


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Художественные книги » "Женского рода" Екатерина Минорская