Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Художественные книги » "Роман Виолетты" Александр Дюма


"Роман Виолетты" Александр Дюма

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://sf.uploads.ru/t/ctK84.jpg


Роман о Виолетте
Александр Дюма

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

В неизменно пристойном стиле разворачиваются смелые любовные картины, нагнетание сладострастного накала происходит от главы к главе. Скрупулезность описания лесбийских сцен ничуть не снижает их идеализированной грациозности.
"Роман о Виолетте" выпущен в 1870 году в Лиссабоне издателем Боа-Виста, с подзаголовком "Посмертное произведение Замаскированной знаменитости". Существуют различные версии авторства. По одним источникам, автор - Теофиль Готье, по другим - некая дама, выступающая под именем Манури д’Экто. Роман не подписан Александром Дюма, однако, его стиль проглядывается в каждой странице этого автобиографического повествования.

0

2

ПРЕДИСЛОВИЕ

Порой мне кажется, что я провел на Земле не одну тысячу лет и что бесплотный мой дух, вобрав в себя целую череду человеческих судеб, переселился на Марс, где пребывает и поныне.

— Обрел ли он счастье, покинув нашу юдоль слез? — спросят себя те, кто остался скорбеть на Земле.

— Вовсе нет, поверьте! Хотя пребывать на планете, где я теперь нахожусь, неоспоримо лучше, ничто меня здесь не радует.

Когда со мной случаются приступы хандры, я оглядываюсь назад; именно под влиянием одного из них я взялся сегодня за перо, пытаясь запечатлеть на бумаге лучшие воспоминания былых лет.

Должен признаться моим будущим читателям, что в своих земных воплощениях я был великим грешником перед Всевышним. Вот почему лучшее для меня утешение — созерцать среди встающих в моем воображении теней силуэты женщин.

Та, что пробуждает сегодня мои дремлющие чувства, проносящиеся лишь, увы, легким поэтическим облачком в воздухе, которым я сейчас дышу, носила на земле благозвучное имя Виолетта. Рядом с ней я познал радости рая, обещанные Магометом самым горячим своим почитателям; смерть ее была для меня горчайшей утратой.

Никому не ведомо, кого скрыл я под этим красивым псевдонимом. А значит, я волен откровенно описать историю нашей любви! Поистине, она неповторима!

И все же с моей стороны было бы осмотрительно предварить эту книгу одним замечанием, прежде чем доверить любовному зефиру принести на стол отважного издателя повествование, не предназначенное для юных девиц.

Целомудренные читатели, боязливые читательницы, страшащиеся назвать кота — котом, а Роле — мошенником, остановитесь вовремя: я писал не для вас.

Пусть лишь те, кто понимает, любит и использует сладчайшую науку, именуемую Наслаждением, следуют за мной.


I

В пору моего знакомства с Виолеттой мне минуло тридцать лет.

Я жил на пятом этаже достаточно внушительного дома на улице Риволи. Наверху в бесчисленных комнатенках обитала прислуга и молоденькие мастерицы, работавшие у торговки бельем (ее магазин до сих пор сохранился на нижнем этаже за колоннадой).

В то время у меня была любовная связь с весьма привлекательной и чрезвычайно аристократичной дамой. У нее была кожа того белоснежного цвета, который прославил Теофиль Готье в «Эмалях и камеях», и волосы, подобные тем, что заплел Эсхил на голове Электры, сравнивая их с колосьями Арголиды. Однако вскоре она начала стремительно полнеть. Ранняя тучность крайне раздражала ее, и, не зная, на кого свалить вину за избыточный вес, она изводила всех окружающих своим несносным нравом. За этим последовал разлад наших отношений, мы стали реже видеться; предвидя ее причуды, я и не пытался расположить ближе друг к другу наши спальни: они находились в противоположных концах квартиры. Свою комнату я выбрал, пленившись видом на сад Тюильри. Я уже был одержим манией пачкать пальцы чернилами, а для сочинителя нет отдохновения сладостней и прекрасней, чем наблюдать из окна за тенистой громадой вековых деревьев сада.

Летом, при свете дня, под их сенью дикие голуби спорят за место на верхних ветвях; с наступлением темноты вновь воцаряются покой и безмолвие.

В десять вечера бьют отбой, запирают решетки, и наступает неповторимая ночная пора, медленно выплывает луна, серебря макушки деревьев своими бледными лучами.

Появление луны часто сопровождает легкий ветерок, и тогда трепещущие листья озаряются светом, пробуждаются, оживают, излучая любовь и томясь по наслаждению.

Постепенно, одно за другим, гаснут окна, силуэт дворца становится неясным, чернея на фоне прозрачной небесной лазури.

Мало-помалу замирает городской гул, затихает громыханье последнего фиакра или омнибуса, и твой слух упивается тишиной, нарушаемой лишь дыханием уснувшего исполина.

Взор отдыхает при виде дворца и деревьев, позаимствовавших у мрака его неподвижную величественность. Там, у окна, я нередко часами предавался мечтам.

О чем я грезил?

Я и сам уже не помню; наверное, о том, о чем грезят в тридцать лет: о любви, о женщинах, которых уже встретил, а еще чаще — о тех, которых еще не встречал.

По правде сказать, самая привлекательная женщина — это та, какую ты еще не познал.

Есть люди, обиженные природой: солнце — душа нашего мира — забыло озарить их своим лучом; они все видят в сером цвете и в течение сумеречного своего существования исполняют как гражданский долг действо, которым Господь одарил излюбленное свое создание, назначив высшим счастьем необузданную вспышку чувств, до боли острый восторг сладострастия, способный умертвить и гиганта, продлись он целую минуту вместо пяти секунд.

Они не рождают детей, а размножаются; они часть огромного человеческого муравейника, который строит дом по камешку, по кирпичику; они летом запасаются едой на зиму и на вопрос Всевышнего: «Что ты делал на Земле?» — отвечают: «Работал, пил, ел, спал».

Блажен тот, кто после бесполезных поисков смысла своего пребывания на этом свете ограничится оправданием перед гласом небесным: «Я любил!»

Во власти таких размышлений, уводящих в беспредельное пространство, где неразличимы небо и земля, я вздрогнул при звуке башенных часов соседней церкви, пробивших два часа ночи, и тут мне показалось, что кто-то постучал в мою дверь. Я подумал, что ошибся, и прислушался: стук повторился. Тогда я решил взглянуть, кому вздумалось посетить меня в подобный час. В отворенную дверь проскользнула юная девушка, почти ребенок.

— Ах, сударь, спрячьте меня, прошу вас! — залепетала она.

Я приложил палец к губам, призывая ее хранить молчание, как можно осторожнее прикрыл дверь и, следуя за образовавшейся полоской света, обняв девушку за плечи, проводил ее к себе в спальню.

Там, при свете двух свечей, я стал приглядываться, что за птичку, вырвавшуюся из клетки, подбросила мне судьба.

Первое впечатление подтвердилось: это была очаровательная девочка лет пятнадцати, тоненькая и гибкая, как тростинка, но уже вполне сформировавшаяся.

Рука моя случайно скользнула по ее телу и, наткнувшись на живую округлость, нащупала грудь.

От одного этого прикосновения по жилам моим пробежала дрожь. Есть женщины, наделенные природой чарующим даром пробуждать чувственность, едва до них дотронешься.

— Мне так страшно, — прошептала она.

— Неужели?

— О да! Какое счастье, что вы еще не спите.

— И кто же вас так сильно напугал?

— Господин Берюше.

— Кто такой господин Берюше?

— Муж белошвейки, у которой я работаю там, внизу.

— И чем же вам досадил этот господин Берюше? Ну же, рассказывайте.

— Вы приютите меня на всю ночь, не так ли?

— Вы останетесь здесь настолько, насколько пожелаете. Я не имею обыкновения выставлять за дверь красивых девушек.

— О, я еще всего лишь маленькая девочка, а не красивая девушка.

— Как сказать!..

Взгляд мой, нырнув сквозь ее приоткрытую рубашку, обнаружил, что моя гостья вовсе не такая уж маленькая девочка, какой представляет себя.

— Завтра на рассвете я уйду, — сказала она.

— И куда вы направитесь?

— К сестре.

— Сестре? Где сейчас ваша сестра?

— На улице Шапталь, дом четыре.

— Ваша сестра живет на улице Шапталь?

— Да, на антресолях. У нее две комнаты, одну она предоставит мне.

— И что делает ваша сестра на улице Шапталь?

— Работает на магазины. Ей помогает господин Эрнест.

— Она старше вас?

— На два года.

— Как ее зовут?

— Маргарита.

— А как зовут вас?

— Виолетта.

— Похоже, в вашей семье отдают предпочтение подобным именам.

— Это мама обожала цветы.

— Ваша мать умерла?

— Да, сударь.

— Какое имя она носила?

— Роза.

— Определенно, у вас дома было заведено давать такие имена. А что с вашим отцом?

— О, он в добром здравии!

— И чем он сейчас занимается?

— Он сторожит ворота в Лилле.

— Его имя?

— Руша.

— Заметьте, вот уже целый час я расспрашиваю вас, но так и не выяснил, отчего же вы испугались господина Берюше?

— Оттого что он все время пытался меня поцеловать.

— Вот оно что!

— Он повсюду преследовал меня: я даже не осмеливалась в темноте заходить в комнату за лавкой, поскольку была уверена, что он там меня поджидает.

— А вам было неприятно, что он хотел вас поцеловать?

— Ужасно неприятно!

— И почему вам это так не нравилось?

— Потому что я считаю его уродливым, и, к тому же, он, кажется, добивался чего-то большего, чем поцелуй.

— Чего же он еще добивался?

— Не знаю.

Пристально вглядываясь в нее, я старался определить, не смеется ли она надо мной. Безукоризненно целомудренное выражение лица свидетельствовало об ее искренности.

— Но, кроме попытки поцеловать вас, он предпринимал еще какие-то действия?

— Да.

— Какие же?

— Позавчера, когда я уже легла в постель, кто-то поднялся по лестнице и пытался открыть дверь моей комнаты. Думаю, что это был он.

— Он ничего не произнес?

— Тогда — нет, но днем он подошел ко мне со словами: «Не закрывай сегодня вечером свою дверь, малышка, как ты это сделала вчера ночью, мне нужно сказать тебе что-то важное».

— И вы все же заперли дверь?

— Еще бы! Тщательнее, чем когда-либо.

— И он явился?

— Пришел, стал поворачивать ручку двери во все стороны, тихо стучался, потом сильнее, приговаривая: «Это я, откройте же, это я, моя крошка Виолетта».

Как вы понимаете, я не отзывалась, а тряслась от страха в своей постели. Чем настойчивее господин Берюше повторял, что это он, и называл меня своей крошкой Виолеттой, тем сильнее я натягивала на голову одеяло. Это длилось не менее получаса, потом он ушел, что-то сердито бормоча.

Сегодня весь день он на меня дулся, и я надеялась, что на этот вечер отделалась от него. Я уже, как вы видите, почти разделась, когда вспомнила, что нужно закрыть дверь на засов. И тут обнаруживаю, что моя задвижка похищена, у меня теперь нет замка, а значит, дверь больше не запирается. Тогда, не теряя ни секунды, я убежала и постучалась к вам. О, это было внушение свыше!

И малютка обвила руками мою шею.

— Меня, значит, вы не боитесь? — спросил я.

— О нет!

— И если бы мне захотелось вас поцеловать, вы бы не убежали?

— Посмотрите, как бы я поступила, — сказала она и прижала свой свежий влажный ротик к моим иссохшим губам.

Руки мои, словно повинуясь чужой воле, обхватили ее головку, а губы на несколько мгновений задержались на ее губах, пока кончиком языка я поглаживал ее зубы. Она закрыла глаза и, запрокинув голову, произнесла:

— Как приятно целоваться!

— До сих пор вам это было незнакомо? — поинтересовался я.

— Нет, — ответила она и провела языком по своим разгоряченным губкам. — Так вот обычно и целуют?

— Тех, кого любят.

— Значит, вы меня любите?

— Пока нет, но весьма к этому склонен.

— И я тоже.

— Вот и прекрасно!

— А как поступают, когда любят друг друга?

— Целуются, как мы только что.

— И ничего больше?

— Ничего.

— Странно, а мне казалось, должны присутствовать еще какие-то желания, будто поцелуй, при всей его приятности, только начало любви.

— А что вы сейчас испытываете?

— Трудно выразить словами: истома во всем теле, блаженство, какое я порой испытываю во сне.

— А пробуждаясь после таких счастливых снов, что вы чувствуете?

— Я вся разбитая.

— И у вас никогда не возникало подобных ощущений наяву?

— Только сейчас, когда вы меня поцеловали.

— Неужели я первый мужчина, который вас целует?

— Так, как вы, да. Отец часто целовал меня, но это было совсем по-другому.

— В таком случае, вы девственница?

— Девственница? Что это означает?

В ее интонации не было ни тени притворства.

Я преисполнился жалости или, скорее, почтения к невинной девочке, столь безоглядно доверившейся мне. Было бы преступно похищать украдкой, точно вору, бесценное сокровище природы, которым она, сама того не ведая, владела и которое, единожды отданное, утрачиваешь навсегда.

— А теперь, дитя мое, давайте спокойно все обсудим, — сказал я и выпустил ее из своих рук.

— Ведь вы не отошлете меня обратно?

— Не волнуйся, я так рад, что обрел тебя. И, собравшись с мыслями, я продолжил:

— Послушай, поступим вот как — зайдем за твоей одеждой.

— Очень хорошо. И куда я отправлюсь?

— Отныне это уже моя забота. А сейчас поднимемся вдвоем в твою комнату.

— А как же господин Берюше?

— Скорее всего его там нет. Уже отзвонило три часа ночи.

— А что мы будем делать у меня в комнате?

— Возьмем твои вещи.

— А потом?

— У меня в городе есть еще одна квартира; я отвезу тебя туда с вещами, и там ты под мою диктовку напишешь письмо господину Берюше. Согласна?

— Ах, да, я сделаю все, чего ты захочешь! Восхитительная доверчивость юности и целомудрия!

Стоило только попросить — и прелестная девочка тотчас исполнила бы любое мое желание.

Мы поднялись в комнату, лишенную засова, собрали скромные пожитки Виолетты: их оказалось так немного, что они легко уместились в одной дорожной сумке. Виолетта оделась, и мы спустились к воротам. Не найдя фиакра, мы, рука об руку, весело и непринужденно, как два школьника, зашагали на улицу Сент-Огюстен — месторасположение очаровательной квартирки, куда я хаживал в те дни или, вернее, в те ночи, когда предавался распутству.

Час спустя я вернулся домой, так и не продвинув ни на шаг свой роман с Виолеттой.


II

Моя наемная квартира на улице Сент-Огюстен представляла собой не просто меблированную комнату в гостинице, отнюдь нет — обстановка была подобрана мною лично согласно ее назначению и изяществом своим способна была удовлетворить запросы самой взыскательной возлюбленной.

Стены и потолок были обиты алым бархатом; портьеры на окнах, полог кровати и обивка кровати были из бархата того же тона, оттененные витыми шнурами и лентами из атласа тускло-золотого цвета.

У изголовья постели находилось зеркало; точно напротив, между двумя окнами, — другое: так достигалось многократное повторение того, что в них отражалось.

Подобное же зеркало, установленное на камине, было украшено в стиле Прадье — великолепного скульптора, который умел придать чувственность даже статуе самой добродетели.

Задрапированная алым бархатом дверь вела в туалетную комнату. Освещенная сверху и обитая кретоном, она отапливалась камином из спальни и была снабжена прелестными английскими умывальными чашами, главным украшением которых служила прозрачная поверхность воды.

Ванна была скрыта в канапе; рядом лежала огромная черная медвежья шкура, и ступавшие на нее маленькие ножки казались еще белее.

На той же лестничной площадке находилась комната хорошенькой горничной, в чьи обязанности входило прибираться в квартире, а также заботиться о появляющихся там дамах.

Горничной через дверь давалось указание готовить ванну в туалетной комнате так, чтобы не будить особу, находящуюся в спальне.

Мы вошли в темноте, и я зажег лишь ночник из розового богемского стекла. Я отвернулся, чтобы девочка могла улечься без стеснения, хотя в простодушии своем она несомненно проделала бы это и передо мной. Наконец я поцеловал ее в глаза, пожелал спокойной ночи и вернулся к себе.

Несмотря на недавние переживания, Виолетта безмятежно, как кошечка, раскинулась на кровати и, зевнув, пожелала мне доброй ночи; уверен, что на новом месте она без труда уснула еще до того, как я спустился по лестнице.

Со мной все обстояло иначе. Меня мучила бессонница: вспоминались грудь, задетая моей рукой, рот, прижавшийся к моим губам, приоткрытая сорочка, сквозь которую так далеко проник мой пытливый взор, и невольный трепет пробегал по моему телу.

Уверен, читатель-мужчина догадается, что остановило меня в начале пути, и не потребует разъяснений.

Читательницы же, более любопытные или менее сведущие в некоторых статьях нашего кодекса, безусловно поинтересуются, почему я не продвинулся дальше.

Спешу оговориться: причина вовсе не в отсутствии влечения к девочке. Просто Виолетте, если помните, едва исполнилось пятнадцать лет, она была так наивна, что представлялось истинным преступлением лишить ее целомудрия, не объяснив ей, что она отдает. К тому же — да позволят мне заметить о себе самом, — я из тех натур, которым нравится смаковать все тонкости любви и все изыски сладострастия. Невинность — цветок особенный, его следует как можно дольше выдерживать на стебельке, обрывая лепесток за лепестком.

Бутону розы порой нужна целая неделя, прежде чем он распустится. Что же касается меня, то я предпочитаю утехи, не отягощенные угрызениями совести, и мне не хотелось омрачать старость отцу-ветерану, живущему в стенах славного города, который так бесстрашно противостоял врагу в 1792 году.

Похоже, этот славный малый не делал попыток повеситься из-за бесчестья, приключившегося со старшей дочерью, но кто знает — может, к младшей он испытывал чувства более нежные, уповая на ее замужество; я не желал расстраивать его планы. Кроме того, я не раз замечал: если не торопить события — дела устраиваются сами к взаимному удовлетворению сторон.

Подобные мысли не давали мне покоя до рассвета. Разбитый от усталости, я уснул на часок-другой и проснулся в восемь.

Спешно поднявшись — ведь Виолетта привыкла рано вставать на службе у г-на Берюше, — я предупредил прислугу, что, по-видимому, не вернусь к обеду, вскочил на извозчика и пять минут спустя прибыл на улицу Нёв-Сент-Огюстен.

Я вприпрыжку взбежал по лестнице, и сердце мое колотилось, как во времена моей первой влюбленности.

На площадке я столкнулся с коридорными, готовившими ванну. Вставив ключ в замок, я старался не шуметь. Дверь отворилась, и я обнаружил, что все осталось на своих местах. Виолетта спала в той же позе, лишь отбросив простыни и покрывало (видимо, ей стало жарко), рубашка ее распахнулась.

Трудно представить зрелище более прекрасное, чем эта обнаженная грудь и чуть откинутая назад, утопающая в потоке волос голова, казалось сошедшая с полотен Джорджоне.

Грудь была удивительной белизны и округлости; она могла бы заполнить знаменитое углубление в пепле Помпеев, запечатлевшее грудь рабыни Диомеда. Бутончик ее был ярко-красного, почти клубничного цвета, что совсем не свойственно брюнеткам. Я наклонился и бережно коснулся его губами. По коже пробежала дрожь, сосок затвердел. Откинь я сейчас простыни — Виолетта бы не проснулась.

Лучше было подождать, пока она сама откроет глаза.

Неудивительно, что она еще спала: в комнату не проникало ни одного луча света, и, проснувшись, она решила бы, что еще два часа ночи.

Присев рядом, я взял ее за руку.

При свете ночника я стал ее разглядывать. Кисть у Виолетты была маленькая, изящная, точно у испанки, с розовыми удлиненными ноготками, лишь на указательном пальце ноготь был испорчен из-за работы в швейной мастерской.

И тут веки девочки разомкнулись и она открыла глаза — то ли просто настал миг пробуждения, то ли ей передалось тепло моей руки.

— О! Вы здесь, как я рада! — воскликнула она. — Не будь вас рядом, я подумала бы, что это продолжение сна. Вы не покидали меня?

— Я оставил вас на четыре или пять долгих часов и вернулся, надеясь стать первым, кого вы увидите, открыв глаза.

— И давно вы здесь?

— Уже полчаса.

— Надо было разбудить меня.

— Я боялся нарушить ваш сон.

— Вы даже не поцеловали меня.

— Отчего же, ваша грудь обнажилась, и я запечатлел поцелуй на ее бутончике.

— На котором из двух?

— Вот на этом, левом.

Она раскрылась и с очаровательным простодушием попыталась достать его кончиками собственных губ.

— О, как досадно, самой мне не удается!

— Зачем вам целовать его?

— Чтобы мои губы оказались там, где побывали ваши. Она попыталась проделать это еще раз.

— Не получается. Ну что ж, — она придвинула свою грудь к моему рту, — только что вы делали это для себя, а теперь сделайте для меня.

— Ложитесь снова, — велел я.

Она подчинилась, я склонился над ней, захватил кончив груди губами и стал ласкать его языком, подобно тому, как я проделал это вчера с ее зубками.

Она вскрикнула от удовольствия.

— О, как это прекрасно!

— Не хуже вчерашнего поцелуя?

— О, это было так давно, я уже о нем и не помню.

— Начнем сначала?

— Вы прекрасно понимаете, что я хочу этого, ведь вы сами сказали, что так целуют тех, кого любят.

— Но я еще не уверен, что влюблен в вас.

0

3

— Зато я уверена, что люблю вас; так что, если вам не хочется — не целуйтесь, но сама я поцелую вас.

И, как накануне, она припала губами к моему рту, только на этот раз ее язычок скользил по моим зубам.

Я хотел было отстраниться, но не смог — так сильно она держала меня. Наше дыхание смешалось. Наконец она запрокинула голову и, закатив глаза, с замиранием губ прошептала:

— Как я тебя люблю!

Этот поцелуй буквально лишил меня ума: я обвил ее руками, вырвал из постели и прижал к своему сердцу, словно увлекая на край света, губы мои скользили по ее груди, покрывая поцелуями.

— О, что ты со мной делаешь, я просто умираю!

Эти ее слова обуздали мои чувства и вернули мне способность рассуждать. Нельзя было овладевать ею так, застигнув врасплох и тем самым лишив себя истинного блаженства.

— Милое дитя, я распорядился приготовить ванну в туалетной комнате, — сказал я Виолетте и отнес ее туда на руках.

— Ах, как хорошо в твоих объятиях! — вздохнула она.

Я пощупал воду — она оказалась достаточно разогретой. Опустив Виолетту в ванну прямо в сорочке, я выплеснул туда полфлакона одеколона, чтобы вода помутнела.

— Здесь есть мыло всех сортов и губки любых размеров; бери, растирайся, а я пока затоплю камин, чтобы ты не замерзла, когда выйдешь.

Я разжег огонь и разложил перед камином черную медвежью шкуру.

Коридорные, приносившие ванну, обычно разогревали мое белье у себя в натопленной комнате и приносили его в ящике из красного дерева, где оно долго сохраняло тепло. Я положил ящик на стул возле ванной и достал оттуда пеньюар из батиста и несколько хлопчатобумажных полотенец, после чего повесил на кресло халат из белого кашемира, поставив внизу турецкие домашние туфельки из красного бархата с золотым шитьем.

Через четверть часа моя маленькая продрогшая купальщица выпорхнула из туалетной комнаты и мелкими шажками с очаровательным «брр…» подошла поближе к огню.

— О, как красиво и как тепло! — воскликнула она и села на корточки перед камином, пристроившись у моих ног.

Она была задрапирована, словно Полимния. Пеньюар живописно облегал влажное тело. Сквозь тонкий батист просвечивала кожа.

Девочка с любопытством огляделась вокруг:

— Боже мой, как здесь мило. Неужели я здесь останусь жить?

— Пожалуйста, если тебе угодно. Но только для этого необходимо разрешение одного человека.

— Кого же?

— Твоего отца.

— Отца! Да он будет счастлив, когда узнает, что у меня появилась прекрасная комната и свободное время, чтобы учиться.

— Чему ты желаешь учиться?

— Ах, и вправду нужно сказать вам об этом.

— Расскажи мне, дитя мое, надо мне все рассказать, — наклонился я к ней, она приподнялась, и наши губы соприкоснулись.

— Помните, однажды вы дали мне билет на спектакль?

— Да, припоминаю.

— В театр Порт-Сен-Мартен, на «Антони» господина Александра Дюма.

— Безнравственная пьеса, девочкам не следует ходить на такие представления!

— Я так не считаю. Спектакль настолько взволновал меня, что с этого дня я заявила сестре и господину Эрнесту о своем желании стать актрисой.

— Вот оно что!

— Господин Эрнест с сестрой переглянулись, и она сказала: «Право же, если у нее обнаружатся хоть малейшие способности, пусть лучше будет актрисой, чем останется белошвейкой!»

А господин Эрнест добавил: «Если она действительно способная, я мог бы ее продвинуть через свою „Театральную газету“».

— Все это просто невероятно! — вырвалось у меня.

— Госпожа Берюше была предупреждена, что я останусь ночевать у сестры и вернусь на следующее утро. После спектакля мы пришли на улицу Шапталь; там я принялась декламировать, показывать основные запомнившиеся мне сцены и разводить руками вот так.

Виолетта широко взмахнула руками — батистовый пеньюар раскрылся, и она невольно продемонстрировала мне истинные сокровища любви.

Я обнял ее, усадил себе на колени; она там свернулась клубком, точно в гнездышке.

— Что же было дальше? — спросил я.

— Так вот, господин Эрнест сказал: «Если она твердо решила, то понадобится два-три года подготовки, прежде чем она сможет дебютировать, и надо бы написать отцу».

«А на что она будет жить эти два-три года?» — спросила Маргарита.

«Все будет хорошо, — успокоил ее господин Эрнест, — она хорошенькая. А красивой девушке нечего тревожиться за свое будущее — она никогда не пропадет. От пятнадцати до восемнадцати лет она наверняка найдет какого-нибудь покровителя, тем более что потребности у твоей сестренки, как у птички. Ей бы только крупинку проса да гнездышко».

Я повел плечами, глядя на маленькое беззащитное создание, лежавшее в моих объятиях, словно в колыбели.

— На следующий день мы написали папе, — продолжила она.

— И что ответил папа?

— Его ответ был таков: «Вы обе бедные сиротки, брошенные в этот жестокий мир, и единственная ваша опора — шестидесятисемилетний старик, но и меня вы можете лишиться в любую минуту. Умру я — и вы останетесь без всякой поддержки. Так что храни вас Бог! Действуйте как сочтете нужным, лишь бы старому солдату не пришлось краснеть за своих дочерей».

— У тебя сохранилось это письмо?

— Да.

— Где оно?

— В кармане одного из моих платьев. И тут я подумала о вас. Я рассудила так: раз вы дали мне билеты в театр, значит, водите знакомство с теми, кто ставит спектакли. Мне давно хотелось обратиться к вам, а я не осмеливалась, все откладывала на завтра… Но поведение господина Берюше придало мне решительности. Видно, так было угодно самому Провидению.

— Да, дитя мое, теперь я действительно начинаю в это верить.

— Значит, вы сделаете все, что сможете, чтобы я выступала на сцене.

— Я сделаю все, что смогу.

— Ах, какой вы милый!

И Виолетта, ничуть не смущаясь тем, что у нее раскрылся пеньюар, бросилась мне на шею.

На этот раз, признаюсь, я был ослеплен; рука моя скользнула вдоль ее спины, изогнувшейся от одного этого касания, и остановилась лишь тогда, когда двигаться стало уже некуда — пределом движению стал пушок, нежный и гладкий, точно шелк.

При первом же соприкосновении с моей рукой все тело девочки напряглось, голова с ниспадающим каскадом черных как смоль волос запрокинулась, сквозь приоткрывшийся рот засияли белоснежные зубы и стал виден дрожащий язык; взор подернулся сладкой истомой. А ведь я едва притрагивался к ней пальцами.

Обезумевший от желания, от ее счастливых вскрикиваний и моих ответных радостных возгласов, я отнес ее на кровать, встал перед ней на колени, рука моя уступила место моему рту, и я вкусил крайнюю степень наслаждения, доступную губам любовника при его близости с пылающей от страсти девственницей.

С этой минуты с ее стороны доносились лишь невнятные постанывания, завершившиеся долгими спазмами, из тех, что переворачивают всю душу.

Я опустился на колени и стал наблюдать, как она приходит в себя. Открыв глаза, она с усилием привстала, бормоча:

— Ах, Боже мой! Как хорошо! Нельзя ли это повторить? Внезапно она поднялась, пристально глядя на меня, и спросила:

— Знаешь, о чем я подумала?

— О чем же?

— Уж не сделала ли я что-нибудь дурное? Я присел рядом с ней на кровать:

— С тобой когда-нибудь вели серьезные разговоры?

— Да, когда я была маленькая, отец порой ругал меня.

— Речь идет о другом. Я спрашиваю, понимаешь ли ты, когда с тобой говорят о серьезных вопросах?

— Не знаю как с посторонними, но с тобой я постараюсь вникнуть во все, что ты скажешь.

— Тебе не холодно?

— Нет.

— Тогда слушай меня внимательно.

Она обхватила меня за шею, неподвижно глядя мне в глаза и явно открывая моим словам все доступы к своему сознанию.

— Говори, я тебя слушаю.

— При сотворении мира, — начал я, — женщина от рождения была наделена Создателем равными с мужчиной правами, а именно правами следовать своим естественным склонностям.

Мужчина прежде всего решил строить семью — он завел жену и детей; семьи стали объединяться в родовые общины; пять-шесть родовых общин, собранных воедино, образовали общество. Этому обществу потребовались установленные законы. Окажись женщины более стойкими, мир и по сей день подчинялся бы их прихотям, однако мужчины превзошли их по силе, сделавшись повелителями, женщинам же пришлось довольствоваться ролью рабынь. Один из основополагающих законов, предписанных девушкам, — целомудрие; одно из непреложных правил для женщин — сохранение верности.

Навязав женщинам подобные законы, мужчины оставили за собой право удовлетворять собственные страсти и не задумывались о том, что, давая волю своим страстям, они тем самым побуждают женщин не исполнять обязанности, которые сами же им вменили.

Такие женщины, позабыв о собственном спасении, даруют мужчинам счастье; те же клеймят их позором.

— Ужасная несправедливость! — заметила Виолетта.

— Да, дитя мое, это величайшая несправедливость. И находятся женщины, восстающие против нее и рассуждающие следующим образом: «Общество принуждает меня к рабству, а что оно предлагает взамен? Брак с человеком, которого я, возможно, никогда не полюблю, который овладеет мною в восемнадцать лет, отнимет у меня все и сделает меня на всю жизнь несчастной? Предпочитаю выйти за общепринятые рамки, свободно следовать своим прихотям и любить того, кто мне понравится. Буду женщиной, подчиняющейся законам природы, а не законам общества».

С точки зрения общества, то, что мы с тобой совершили, — предосудительно; с точки зрения природы, мы просто утолили свои желания. Теперь тебе понятно?

— Вполне.

— В таком случае поразмышляй в течение дня, а вечером дай мне ответ, предпочитаешь ли ты как женщина подчиняться законам природы или законам общества.

Я звонком вызвал горничную. Виолетта к тому времени уже лежала в кровати, завернувшись в простыни так, что виднелось только ее личико.

— Госпожа Леони, — распорядился я, — позаботьтесь о мадемуазель самым лучшим образом: обеспечьте ей обеды от Шеве, сласти от Жюльена, в шкафу лежат бутылки бордо, а в том маленьком комоде стиля Буль — триста франков.

Кстати, не забудьте пригласить портниху, снять мерку с мадемуазель и заказать два платья — простых, но сшитых со вкусом. Дадите необходимые указания белошвейке и подберете к платьям подходящие шляпки.

Я обнял Виолетту:

— До вечера.

Когда я вернулся к девяти часам, она подбежала и бросилась мне на шею:

— Я размышляла над ответом.

— Целый день?

— Нет, всего пять минут.

— И что же?

— Так вот, я предпочитаю стать женщиной, подчиняющейся законам природы.

— Ты не желаешь возвращаться в дом господина Берюше?

— Нет, ни за что!

— Хочешь ли ты пойти к сестре? Тут она замялась.

— Тебе почему-то неловко идти к сестре?

— Боюсь, мое возвращение не понравилось бы господину Эрнесту.

— Что собой представляет господин Эрнест?

— Это молодой человек, который встречается с моей сестрой.

— Кто он по профессии?

— Журналист.

— Отчего ты предполагаешь, что твое появление у сестры вызовет его неудовольствие?

— Когда госпожа Берюше посылала меня за покупками, я всякий раз старалась забежать к любимой сестре. Иногда я заставала у нее господина Эрнеста. Видя меня, он хмурился, уводил Маргариту в другую комнату и запирался там. Как-то хозяйка велела мне дождаться ответа, связанного с одним поручением, и я задержалась у сестры дольше обычного, так от этого у них обоих явно испортилось настроение.

— Ну что ж, в таком случае, довольно пустых разговоров, ты будешь женщиной, подчиняющейся законам природы.


III

Милая девочка, она была воистину прекрасна в своей естественности.

Весь день она провела за чтением — благо моя библиотека содержала собрание прекрасных книг.

— Ты не скучала? — спросил я Виолетту.

— По тебе — да, а вообще мне не было скучно.

— Что ты читала? — «Валентину».

— Неудивительно, да будет тебе известно — это просто шедевр!

— Я это не знала, но вот плакала много. Я вызвал звонком г-жу Леони.

— Приготовьте нам чай, — велел я. Потом обратился к Виолетте:

— Ты любишь чай?

— Трудно сказать, я никогда его не пробовала. Леони накрыла на стол; постелила турецкую скатерть и поставила две изящные фарфоровые чашки и японскую сахарницу.

Сливки были поданы в кувшинчике из того же металла, что и чайник.

Чай горничная заварила нам в чайнике, а кипяток принесла в серебряном самоваре.

— Тебе еще нужна Леони? — спросил я Виолетту.

— Для чего?

— Чтобы помочь тебе раздеться.

— А зачем? — сказала Виолетта, развязывая свой витой пояс. — На мне только халат и рубашка.

— Отошлем ее?

— Конечно!

— Теперь никто нас больше не побеспокоит.

И, едва горничная вышла, я закрыл дверь на ключ.

— Значит, ты остаешься со мной?

— Если позволишь.

— На всю ночь?

— На всю ночь.

— Ах, какое счастье! И мы уляжемся вместе, как две подружки?

— Именно так. Тебе приходилось спать с подружками? , — В пансионе, когда я была совсем маленькая; с тех пор я только раза два ночевала у сестры.

— И что ты делала, лежа с сестрой?

— Желала ей спокойной ночи, обнимала ее, и мы засыпали.

— И больше ничего?

— Ничего.

— И если мы с тобой ляжем вместе, ты полагаешь, этим все ограничится?

— Не знаю почему, но мне кажется, нет.

— Чем же, по-твоему, мы будем заниматься? Она пожала плечами.

— Наверное, тем, что ты делал со мной сегодня утром, — и она бросилась мне на шею.

Я обнял ее и усадил себе на колени, затем налил чашку чая, добавил туда несколько капель сливок, положил сахар и предложил ей выпить.

— Тебе так нравится?

Она кивнула, но без особого восторга.

— Вкусно, но…

— Но что?

— Мне больше по вкусу парное молоко, пенистое, только что надоенное.

Меня ничуть не удивляло ее равнодушие к чаю, я давно заметил — этому китайскому напитку присуща некая аристократическая пикантность, чуждая плебейскому нёбу.

— Завтра утром будет тебе парное молоко. Возникла небольшая пауза; я взглянул на Виолетту, она загадочно улыбнулась.

— Знаешь, чего мне не хватает?

— Нет.

— Знаний.

— Знаний! Зачем они тебе, мой Боже!

— Хочу понять то, что мне непонятно.

— Что же ты желаешь понять?

— Кучу вещей, к примеру — ты спрашивал, девственница ли я?

— Да.

— Ну вот, я ответила, что не знаю, а ты рассмеялся.

— Правильно.

— Так что же означает быть девственницей?

— Это когда тебя еще не осыпал ласками ни один мужчина.

— В таком случае, отныне я уже не девственница?

— Почему ты так решила?

— Мне показалось, сегодня утром ты меня ласкал.

— Ласка ласке рознь, дитя мое, сегодня утром я тебя гладил, и очень нежно…

— Ода!

— Но от таких прикосновений девственности не лишаются.

— А от каких лишаются?

— Следует прежде разъяснить тебе понятие девственности.

— Разъясни непременно.

— Это будет нелегко.

— Ничего, ведь ты такой умный!

— Девственность — это физическое и нравственное состояние, в котором пребывает всякая девушка, никогда не имевшая любовника.

— А что значит иметь любовника?

— Совершить с мужчиной любовный акт, с помощью которого продолжается человеческий род.

— И мы еще не совершали этого самого акта?

— Еще нет.

— И поэтому ты мне не любовник?

— Пока я могу назваться лишь твоим возлюбленным.

— А когда ты станешь моим любовником?

— Как можно позже.

— Неужели это столь тебе противно?

— Напротив, это то, чего я жажду больше всего на свете.

— О мой Боже! Как досадно! Опять перестаю понимать.

— Существует особый алфавит счастья, моя прекрасная маленькая Виолетта, и заслужить звание любовника женщины — означает дойти в нем до буквы «Z». Прежде следует освоить целых двадцать четыре буквы, из которых начальной «А» является поцелуй руки.

Я поцеловал ее маленькую руку.

— До какой же буквы ты дошел сегодня утром?

Я вынужден был признать, что оказался весьма близок к «Z», перепрыгнув через изрядное число гласных и согласных.

— Ты смеешься надо мной.

— Клянусь, что нет; видишь ли, милый ангел, я стремился как можно дольше постигать этот сладостный алфавит любви, где каждая буква — новая ласка, сулящая блаженство. Мне хотелось постепенно, один за другим, срывать нравственные покровы с твоего целомудрия, подобно тому как я буду сбрасывать с тебя одежды.

Будь ты одета, каждый предмет, от которого я бы тебя освобождал, открыл бы моим взорам нечто новое, неизведанное, очаровательное: шею, плечо, грудь и мало-помалу все остальное. Но я, как дикарь, проскочил эти прелести, пожирая глазами твою нетронутую наготу, а ты и не ведала, чем одаривала меня и сколь была расточительна.

— Оказывается, я вела себя неправильно?

— Нет, что ты, какой тут может быть расчет — я так люблю, я так хочу тебя.

Я распустил ее витой пояс, платье соскользнуло; она сидела у меня на коленях в одной сорочке.

— Хочешь узнать, что такое невинность? — я уже не владел собой. — Ладно, сейчас скажу, иди ко мне поближе, погоди… целуй меня в губы!

Я прижал ее к своей груди; она обвила руками мою шею, задыхаясь от желания.

— Чувствуешь мою руку?

— Ах, да, — ответила она, вся дрожа.

— А мой палец, ощущаешь его?

— Да… да…

— Я сейчас прикасаюсь к тому, что зовется невинностью. Достаю до той самой девственной плевы, которую необходимо разорвать, чтобы женщина могла стать матерью. Стоит повредить эту плеву — и девушка превращается в женщину.

Так вот, ограничиваясь лишь поверхностными ласками, я стремлюсь подольше сохранить тебя девственной. Теперь понимаешь?

На ласку моего пальца Виолетта отозвалась нежными вздохами, прерываемыми страстными постанываниями. Вскоре она, словно собравшись с силами, сжала меня так, что чуть не задушила, бормоча бессвязные слова; внезапно руки ее разомкнулись, она застонала, запрокинув голову назад, и сделалась безжизненной. Сорвав с нее сорочку и сбросив с себя все до рубашки, я отнес ее, нагую, на кровать, прижимая к своей непокрытой груди.

Когда она пришла в себя, мое тело было распростерто над ее телом, мои губы прижаты к ее губам, дыхание наше смешалось.

— О, я точно умерла… — прошептала она.

— Умерла! — воскликнул я. — Ты умерла! Это я сам, похоже, умер! Но нет, напротив, только сейчас мы и начинаем жить.

И я стал целовать ее с головы до пят, от каждого поцелуя она вздрагивала, словно от укуса. Потом в ответ жадно впилась в меня, тихо постанывая от наслаждения. Любая встреча наших губ наполняла тишину блаженством и восторгом.

Вдруг раздался крик изумления: она обеими руками ухватилась за неизвестный ей прежде предмет и ее озарило…

— Теперь ясно, чем именно… такое невозможно стерпеть.

— Виолетта, любимая, я больше не владею собой, ты сводишь меня с ума.

Я попытался отстраниться.

Она воспротивилась:

— Нет, не отворачивайся от меня, если любишь, не бойся причинить мне боль. Я хочу…

Проскользнув вниз и обвив мое тело руками и ногами, она сама проложила дорогу.

— Я хочу… — повторяла она. — Хочу… Внезапно она испустила вопль.

Увы и ах! Все мои возвышенные замыслы рухнули. Едва постигнув суть невинности, бедняжка Виолетта ее утратила. Когда она закричала, я остановился.

— О нет, не прерывайся, еще… еще… ты делаешь мне больно, но если бы не эти муки, я была бы чересчур счастлива! Мне нужно выстрадать, давай, продолжай, не прекращай. Ну же, мой Кристиан, любимый мой, друг мой!.. О, как хорошо, до безумия!

Бешеный восторг! Я вся горю!.. Ой! Ой!.. Умираю… возьми мою душу… на, держи…

Ах, какой прекрасной мечтой догадался обольстить человека Магомет, обещая своим последователям погружение в рай как в бездонную пропасть вечно возобновляемых наслаждений!

Как далеко нашим идеальным христианским небесам до этого горячего чувственного неба!

Разве сравнится нравственная чистота ангелов с волнующей непорочностью гурий?

Мы с Виолеттой провели незабываемую ночь, преисполненную радостей, слез, безумств, пылкостей и уснули только на рассвете, в объятиях друг друга.

Утром, просыпаясь, она воскликнула:

— Теперь-то, надеюсь, я уже не девственница!


IV

Ночью боль, смешанная с наслаждением, казалась Виолетте незаметной, наутро же бедняжка занемогла. Я перед уходом порекомендовал ей ванну с отрубями и прикладывание к малым губам небольшой губки размером с орех, пропитанной настоем алтея.

Пришлось объяснять, что такое большие и малые губы, — с этой приятной для учителя задачей я без особого труда справился с помощью зеркала и податливых бедер своей сговорчивой ученицы.

Никогда прежде Виолетте с ее стыдливостью не пришло бы в голову рассматривать себя, и то, что раскрывалось перед ней, было столь же неожиданно и ново, как и все пережитое ею накануне.

Той ночью, когда мы были вместе, Виолетта получила самое общее представление о деторождении. Однако следует признаться, что неясного для нее осталось больше, чем ей открылось. Я начал объяснять ей, что главная цель природы — воспроизводство рода людского, совершенствование же человека — дело второстепенной важности, общественная частность.

Я объяснил, что исключительно во имя этой цели Создатель вложил в соединение двух полов высшее наслаждение, и на этом влечении полов, присущем всем — от людей до растений, и зиждется уверенность в вечной победе жизни над смертью.

Затем я перешел к подробностям и стал описывать ей назначение каждого из органов и их взаимодействие. Я начал со средоточия наслаждения юной девушки — клитора, бугорок которого у нее едва заметен. Потом перешел к двойному обрамлению святилища любви — малым и большим половым губам, затем — к девственной плеве, стыдливо, точно вуаль, наброшенной на канал вагины, которому суждено однажды стать дорогой материнства. Я объяснял, что даже если девственная плева у нее и не надорвана, можно кончиком мизинца нащупать отверстие, откуда исходят месячные кровотечения, появление которых в свое время навело на нее такой страх. Я растолковывал, что собой представляет матка и какая важная миссия возложена на этот орган в половом акте и в период беременности. Я рассказывал, как современная наука трактует великое таинство рождения, сотворения и развития человека; как, помимо матки, женский организм наделен двумя яичниками, прикрепленными к матке с помощью маточных труб; яичники заключают в себе особые кровяные тельца — их оплодотворяют невидимые микроскопические существа, заключенные в семенной жидкости мужчин и отсюда получившие название «зоосперма».

С карандашом в руке я показывал, как развивается зародыш в яйце, сообщаясь с материнским организмом посредством плаценты и дыша через боталлов проток. Давая более развернутую картину мироздания, я рассказывал о яйцеродных животных, о моллюсках, а также о растениях, у которых функции мужских половых органов выполняют тычинки, а роль женских органов — пестики. Растения удалены друг от друга и лишены радости любовных соприкосновений: их соединяет ветер, разнося пыльцу с тычинок на раскрытые им навстречу пестики, а в безветренную пору эта обязанность возложена на пчел, бабочек, шпанских мух — словом, все насекомые, что роются в цветах и питаются их живительным соком, становятся посланниками любви, доставляя на своих лапках, на покрывающем их тельца пушке, оплодотворяющую пыльцу, которую источает сама душа природы.

Девочка жадно впитывала каждое слово; мои уроки, казалось, навсегда отпечатывались в ее памяти.

Уходя от нее в тот день, я заметил, сколь поражена она обилием всего того, что ранее было скрыто от нее покровом ее целомудрия.

Я решил не допускать, чтобы отношения с Виолеттой из приятного развлечения превратились в помеху привычным моим занятиям. Мои дневные часы были посвящены курсам в Медицинской школе и занятиям в различных музеях, что прекрасно сочеталось с ночными свиданиями на улице Сент-Огюстен.

Вернувшись вечером, я обнаружил, что в мое отсутствие Виолетта взяла на себя роль хозяйки дома. Она накрыла на стол, приготовила чай со сливками и пирожными. Оставалось лишь отпустить Леони, сказав, что мы в ней больше не нуждаемся.

И вот мы одни. Накануне я оставил Виолетте текст письма г-ну Берюше. Виолетта переписала и отослала его; теперь ждать беспокойства с этой стороны не приходилось: исчезновение девушки не должно было вызвать нежелательные для нас поиски.

Виолетта отнюдь не тосковала от безделья. Мои рассказы завладевали ее сознанием и давали первые ростки.

Так, неожиданно она заинтересовалась строением собственного тела — раздевшись донага, зажгла свечи и принялась разглядывать себя со всех сторон. Но ей, никогда не видевшей других женщин, нелегко было судить о своих достоинствах и недостатках. Однообразное изучение собственных прелестей вскоре утомило ее, и она постаралась занять себя чтением; однако выбранная ею книга явилась источником новых неясностей. Речь шла о романе Теофиля Готье «Мадемуазель де Мопен».

Итак, мадемуазель де Мопен, переодевшись в кавалера, преследует некую юную особу; в конце концов между ними происходит одна из тех двусмысленных сцен, истолкование которых возможно только при безукоризненном знании античной культуры.

Именно эта сцена необычайно взволновала Виолетту. Я стал разъяснять, что, подобно тому как среди моллюсков и растений есть особи-гермафродиты, объединяющие признаки обоих полов, в животном царстве также встречается объединение обоих полов, причем чаще всего оно, хотя и не совсем настоящее, бывает у женщин и проявляется в чрезмерном удлинении клитора. Я описывал, как древние греки — страстные поклонники прекрасных образов — вознамерились сотворить не существовавшую в природе красоту. Они придумали миф о том, как сын Меркурия и Венеры купался в водах источника, где его увидела и страстно полюбила нимфа Салмакида. Она стала просить богов слить ее тело с телом ее возлюбленного. Боги вняли ее мольбам, и из такого соединения мужской и женской красоты родилось двуполое создание, наделенное влечением к мужчинам и женщинам и равно способное удовлетворить и тех и других.

Я обещал сводить ее в Музей и показать ей Гермафродита Фарнезе — томно раскинувшегося на подстилке и сочетающего в себе красоту мужчины и женщины.

Однако, продолжал я, в живой природе не бывает столь совершенного разделения полов в одном организме, хотя следует заметить, что женщины с удлиненным клитором почти всегда испытывают сильное влечение к женщинам. Настала подходящая минута сделать отступление и поведать историю Сапфо, основоположницы своеобразной религии, учрежденной более чем за 170 лет до Рождества Христова, но насчитывающей еще столько ее последовательниц в современном обществе.

По преданию, существовали две Сапфо. Одна была родом из Эреса, другая — из Митилены; одна — куртизанка, другая — жрица; одна — выдающейся красоты, другая — ничем не примечательной внешности. Фанатично преданные культу красоты греки воздали царские почести куртизанке из Эреса, отчеканив медальоны с ее изображением.

Сапфо из Митилены, жрица, та, что была не такая красивая и, достигнув зрелых лет, так и не познала любви, ни собственной, ни ответной, решила, по примеру античных амазонок, создать лигу женщин-мужененавистниц, причем с правилами куда более жесткими: амазонки раз в год позволяли мужьям посещать их остров, последовательницы же Сапфо давали присягу навек исторгнуть мужчин из своих объятий, выбирая возлюбленных и любовниц исключительно среди представительниц собственного пола.

— Что же они делают между собой, эти женщины? — бесхитростно спросила Виолетта.

— Они доставляют друг другу то же удовольствие, что и я тебе, вчера — пальцем, а позавчера — языком, а слово, которым обозначают таких женщин, указывает на приемы, которыми они пользуются. Их называют трибадами, от глагола, означающего «тереться».

Сапфо изобрела инструмент наслаждения в форме мужского полового органа с приспособлением, выпускающим сок камедного дерева.

Пророк Иезекииль, живший через триста лет после Сапфо, укоряет женщин Иерусалима в использовании такого рода орудий, изготовленных из золота и серебра.

Скандал, учиненный Сапфо, оказался настолько громким, что докатился до самой Венеры. Богиня решила, что пора пресечь распространение лесбийской религии на другие острова Греции, иначе ее собственные алтари весьма рискуют остаться без почитателей.

В Митилене жил прекрасный юноша по имени Фаон, перевозивший путников с одного берега гавани на другой. Венера нарядилась старой нищенкой и попросила перевозчика переправить ее бесплатно. Сжалившись над ней, тот согласился. Пристав к другому берегу, юноша разглядел, что вместо старой нищенки в его лодке находится богиня красоты.

Явление Венеры в ее истинном обличье произвело столь сильное впечатление на красавца-перевозчика, что богиня была тронута и вознаградила его. Она дунула, и от ее дыхания родилось облачко, окутавшее их обоих.

Через час облачко рассеялось. Венера исчезла, оставив Фаону в подарок душистое масло — стоило им намазаться, и тебя любили все женщины. Фаон не преминул воспользоваться доставшимся ему маслом, и, когда случайно проходившая мимо него Сапфо вдохнула исходящий от его волос аромат, она влюбилась в прекрасного юношу со всем неистовством страсти, на которое только была способна.

Фаон ею пренебрег. Свершилось божественное мщение. Убедившись в неприступности Фаона и будучи не в силах повторить чуда, удавшегося Салмакиде, она отправилась на Левкаду, чтобы броситься со скалы.

— Зачем же бросаться со скалы? — спросила Виолетта.

— Несчастливые влюбленные спрыгивали с утеса в море. Кто доплывал до берега — тот избавлялся от своего недуга, кто тонул — исцелялся еще вернее.

— Значит, ты говоришь, что такие женщины существуют?

— И их немало.

— Видишь ли…

— Ты о чем?

— Кажется, я припоминаю…

— Вот как! Неужели ты уже столкнулась с подобным пристрастием?

— Ладно, послушай, со мной это чуть не произошло.

— Черт возьми! Как занятно, рассказывай. Она уселась мне на колени.

— Представь себе, — начала она, — у госпожи Берюше есть одна знатная клиентка, все ее называют «госпожа графиня». Эта дама приезжает в богатом экипаже, запряженном двумя лошадьми, и со слугой-негром. Что бы она ни покупала — корсеты, пеньюары, панталоны, — ей всегда хочется, чтобы я сопровождала ее в примерочную. Поначалу она ничуть не выделяла меня, но мало-помалу стала предпочитать именно мои изделия. Доходило до смешного — если о предметах туалета, которых я и не касалась, говорили, что они изготовлены мною, графиня покупала их с закрытыми глазами.

Четыре дня назад она сделала заказ с доставкой на дом — знаешь, я и не думала об этом, лишь сейчас вспомнила, — прислала свой экипаж и настояла, чтобы товар привезла только я, и никто другой. Я приехала; она приняла меня в небольшом будуаре, обитом узорчатым атласом и уставленном фарфоровыми вазами, которые были украшены цветочками и птичками. Присутствовавшая там горничная предложила графине свои услуги, но та отослала ее, сказав, что достаточно будет и меня. Когда мы остались одни, графиня заявила, что доставленные предметы туалета следует примерить, но только не на ней: так не узнаешь, к лицу ли белье, и ей хотелось взглянуть, как оно сидит на мне!

Я возражала, ибо была на голову ниже ее ростом и по такой примерке нельзя ни о чем судить, но графиня упорствовала и начала меня раздевать.

От стыда и смущения я даже не осмеливалась сопротивляться; снимая с меня платье, шейный платок, корсаж, она всякий раз вскрикивала: «Ах, хорошенькая шейка! Ах, прелестные плечи! Ах, очаровательные сосочки!» Она исцеловала мне шею и грудь, пройдясь по ним то руками, то губами. Внезапно она приостановилась:

«А теперь примерим панталоны!»

Речь шла об изящных батистовых панталонах с кружевом; она стащила с меня прямо через туфли мои собственные панталоны и запустила руки мне под сорочку, приговаривая:

«Ах, какая у нее атласная кожа! Как-нибудь мы вместе примем ванну, моя милочка, я натру тебя миндальной пастой, и ты станешь белоснежной, как горностай, — и, усмехнувшись, она добавила: — И с прелестным черненьким хвостиком, как у него».

Тут она попыталась положить руку на мой пушок, но я отпрянула назад.

«Что приключилось, маленькая дикарка, отчего ты отворачиваешься, неужели я внушаю тебе страх?» — спросила она.

И, схватив меня в охапку, крепко прижала к себе; но, увидев, как я покраснела и задрожала, решила отступить:

«Ладно, примерь эти панталоны сама».

Я примерила. Панталоны были непомерно широки и велики для меня, что дало ей повод подтянуть их, просунув руку между моими ляжками. На какой-то миг рука ее застыла, вернее, нежно затрепетала.

Наконец, вдоволь расцеловав и ощупав меня со всех сторон, она промолвила:

«Уверена, все будет впору».

Потом она сама одела меня, осыпая теми же ласками, что при раздевании, и, расставаясь, прошептала:

«Предупреждаю заранее, все воскресенье мы проведем вдвоем, вместе примем ванну, пообедаем и сходим на спектакль. Принарядись, я зайду за тобой в два часа дня».

— Но воскресенье это же завтра!

— Ну и что! Она не застанет меня в магазине, только и всего!

— Как же ты молчала об этом до сих пор?

— За последние три дня мне столько довелось испытать, что было не до графини. Пусть она теперь помучается!

И шальная девчонка захлопала в ладоши. В голову мне пришла одна мысль:

— Скажи-ка, тебя бы сильно испугали ухаживания со стороны женщины?

— А чего мне бояться?

— Тебе виднее.

— Теперь совсем не страшно, я уже подготовлена и знаю, о чем речь. А что ты придумал?

— Ничего особенного. Все же, признаться, забавно было бы понаблюдать, как одна женщина добивается расположения другой.

— Словно такой распутник, как ты, никогда этого не видел!..

— Отчего же, видел, как-то при мне две девицы упражнялись в таких занятиях, но за деньги, а ты понимаешь, что это не по-настоящему.

— Вот чего тебе хочется, надо же!

— Возможно ли восстановить отношения с графиней?

— Как?

— Тебе известен ее адрес?

— Нет.

— Ведь ты была у нее дома.

— Меня везли на экипаже, и я не заметила ни названия улицы, ни номер дома.

— В таком случае забудем об этом. Тебе еще не раз предстоит стать предметом подобной страсти, они тебя не минуют — не беспокойся.

— Меня беспокоит то, что вы, сударь, похоже, вовсе не ревнивы!

— Ревновать к женщине! Напротив, следует ее благодарить — ей дано лишь разжечь твои желания, тем самым помогая мне, способному окончательно их удовлетворить.

— А если бы это был мужчина?

— О, это совсем другое дело (я старался говорить как можно серьезнее), если изменишь мне с мужчиной — убью!

— Хорошо хоть так, а то я испугалась, что ты меня ни капельки не любишь.

— Как это не люблю! Сейчас увидишь!

К счастью, так просто было доказать ей свою любовь — я взял ее на руки и отнес на кровать. В мгновение ока мы скинули всю одежду. Я потянул за шнур шторы, прикрывающей зеркало (почему-то я забывал делать это прежде), и в зеркале отразился свет двух канделябров.

Виолетта радостно вскрикнула.

— Ах, как замечательно! — промолвила она. — Мы увидим себя со стороны.

— Смотри, пока достанет сил смотреть.

— Бьюсь об заклад, что досмотрю все до конца.

— А я уверяю, что нет.

Долгим скользящим поцелуем я спустился от ее губ до того пригорка, который зовут Холмом Венеры.

— Как жаль, — заметила она, — голова твоя в таком месте, откуда ты ничего не разглядишь.

— Наблюдай и за меня тоже, а я и так догадаюсь! Кстати, как там поживает наше местечко?

— Неважно, побаливает при ходьбе.

— Ведь я велел тебе приложить туда небольшую губку, пропитанную настоем алтея.

— Я так и сделала.

— Тебе стало лучше?

— Намного.

— Отлично, сейчас я доведу твое лечение до конца. Я взял кувшин с молоком и поднес его ко рту.

— Боже мой, что ты делаешь? — встревожилась Виолетта.

Я подал ей знак не волноваться и обратить свой взгляд к зеркалу.

Тем временем молоко согрелось у меня во рту; приближая свои губы к маленькой сокрушенной перегородке, поцелуями я в несколько приемов вливал струйку молока в раскрытые лепестки кувшинки, что зовется влагалищем.

При первом же вливании она вскрикнула:

— Ах, как у тебя получается! Как хорошо, теплота проникает до самого сердца. Раньше ты так не делал. Ты научишь меня еще куче всяких приятностей, правда?

Я продолжал ласкать ее, но теперь уже с пустым ртом.

— О, теперь иначе, это мне уже знакомо. Только сейчас еще лучше, чем прежде. О, твой язык… где ты им водишь, доставляя мне такое наслаждение? Боже мой!… Боже мой!… Не выдержу… Нет, не позволю себе забыться, буду противиться… я… я… ах… сдаюсь… Дорогой, любимый, мои глаза закрываются, ничего больше не вижу… душа улетает… я умираю!..

Для влюбленных каждая ночь неповторима; читателю же описание последующих встреч может показаться однообразным, и мы избавим его от излишних подробностей.

В середине следующего дня я набрасывал по памяти портрет Виолетты, когда в два часа пополудни раздался звонок в дверь и слуга доложил мне о приходе графини де Менфруа. Предчувствие не обмануло меня. «Пусть войдет», — оживился я и, дойдя до входа в столовую, сам проводил графиню в спальню, служившую мне и рабочим кабинетом, и художественной мастерской.

Вначале графиня казалась слегка смущенной, однако, чуть поколебавшись, она села в кресло и приподняла вуаль. Передо мной предстала высокая двадцативосьмилетняя женщина с великолепными волосами, согласно тогдашней моде локонами ниспадавшими до плеч; с черными бровями, черными ресницами и черными глазами; прямым носом, губами кораллового цвета, резко очерченным подбородком; четко обозначенные грудь и бедра были все же недостаточно развиты для ее роста.

Видя, что я ожидаю объяснений, она заговорила первой:

— Возможно, вы сочтете мой визит несколько странным, сударь, но именно у вас я рассчитываю навести нужные мне справки.

Я поклонился в ответ:

— Буду весьма польщен, сударыня, если окажусь вам чем-нибудь полезен.

— В вашем доме на нижнем этаже проживает торговка бельем; у нее работает одна юная особа по имени Виолетта.

— Да, это так, сударыня.

— Три дня назад девочка исчезла. Ее подружки и хозяйка на мои расспросы в один голос ответили: они не знают, что с ней сталось. Тогда я обратилась к ее хозяину, объяснив, что проявляю живое участие к этой девочке и готова привлечь к ее розыску полицию; хозяин заявил мне, будто он имеет все основания полагать, что я получу необходимые сведения о ней у вас. Надеюсь, вы соизволите сообщить, где она сейчас находится.

— Видя, как вы к ней расположены, я нисколько не намерен прятать малышку от вас, однако вынужден держать ее подальше от глаз господина Берюше, который снял задвижку с ее комнаты, чтобы захаживать туда в любое удобное для него время. В два часа ночи девочка прибежала ко мне в поисках защиты, и я предоставил ей убежище — только и всего.

— Значит, она здесь? — не удержалась графиня.

— Помилуйте, сударыня, как можно? К счастью, моя холостяцкая квартира свободна, и я привел девочку туда.

— И вы дадите мне адрес?

— С превеликим удовольствием, сударыня. Виолетта мне столько о вас рассказывала.

— Она говорила вам обо мне?

— Да, сударыня, мне известно, как вы были к ней добры; бедняжка сейчас нуждается в поддержке, и я буду всячески способствовать тому, чтобы в вашем лице она обрела покровительницу.

— Мне остается только поблагодарить вас, сударь. Раз несчастная малютка не решилась обратиться за помощью ко мне, я рада, что она нашла приют у такого человека, как вы.

Тем временем я написал адрес: «Улица Нёв-Сент-Огюстен, второй этаж, двойная дверь с зеленой бархатной обивкой», а затем поставил подпись — «Кристиан».

В этом доме меня знали только под таким именем.

— Разрешите задать вам один вопрос, — обратилась ко мне графиня, — когда вы рассчитываете ее увидеть?

— Сегодня вечером, сударыня.

— Она не собиралась выходить из дома после полудня?

— Уверен, вы застанете ее за чтением: она упивается романом (и я намеренно выделил название) «Мадемуазель де Мопен».

— Это вы заставили ее читать такую книгу?

— О нет, сударыня, она читает то, что ей хочется самой.

— Сначала я заеду за покупками на улицу Мира, а оттуда отправлюсь к ней.

Я раскланялся с графиней и проводил ее до лестницы; затем побежал на балкон, наблюдая, как ее экипаж проследовал по Риволи и свернул на Вандомскую площадь.

Тут я схватил шляпу, сбежал по лестнице и в один миг очутился на улице Сент-Огюстен. У меня был ключ от коридора; обогнув спальню, я бесшумно проник в туалетную комнату, откуда через нарочно устроенное отверстие стал наблюдать за Виолеттой, раскинувшейся на кушетке; на ней не было ничего, кроме полураспахнутых халата и сорочки, на коленях покоилась раскрытая книга, пальчиком она рассеянно теребила маленький розовый бутончик своей груди — забавлялась, извлекая его, точно земляничку, из черных зарослей рассыпанных по груди волос.

Едва я обосновался на своем наблюдательном пункте, как Виолетта встрепенулась, и мне стало ясно, что она услышала шум со стороны лестничной площадки. Действительно, кто-то постучал в дверь.

Девушка протянула руку к шнурку звонка, но, видно, вспомнив, что горничную отослали, поднялась и мелкими шажками осторожно двинулась к двери.

Стук продолжался.

— Кто там? — спросила Виолетта.

— Ваша подруга.

— Моя подруга?

— Да, графиня. Я пришла с разрешения Кристиана; у меня от него записка.

— Ах, да, конечно! — воскликнула Виолетта, узнав голос графини и вспомнив о нашем с ней разговоре. — Добро пожаловать.

И она впустила графиню.

0

4

Вошедшая гостья прежде всего поторопилась запереть дверь.

— Вы одна? — спросила она Виолетту.

— Совершенно одна.

— Где ваша горничная?

— У портнихи.

— Тем лучше! Я была почти уверена, что застану вас и, желая насладиться вашим обществом, отослала свой экипаж, а обратно поеду в фиакре. Вы готовы уделить мне часок-другой?

— Охотно.

— И вам приятно меня видеть?

— Весьма.

— Неблагодарная девчонка!

Тем временем графиня сняла шляпку, вуаль, кашемировую шаль и осталась в свободном черном атласном платье, сверху донизу застегнутом на пуговицы из розового коралла. Такие же кораллы красовались в ее ушах.

— Неблагодарная? — повторила Виолетта. — В чем вы укоряете меня?

— Вместо того чтобы разыскать меня, вы доверились какому-то мужчине!

— Я не знала ни вашего имени, ни адреса, ни номера дома. Сегодня в два часа вы собирались зайти за мной в магазин, припоминаете?

— Конечно, я пришла, но птичка уже упорхнула, и новая клетка, признаться, получше старой, с чем вас и поздравляю.

— По-вашему, здесь красиво?

— Восхитительно! Если уж эти художники берутся за отделку квартиры, то проявляют отменный вкус!

И она приблизилась к Виолетте.

— Ах, да, милая малютка, — произнесла она, — ведь я вас еще не поцеловала.

Обеими руками она схватила девочку за голову и горячо поцеловала в губы. Виолетта невольно уклонилась от поцелуя, однако графиня удержала ее.

— Посмотри-ка (она перешла на «ты»), как прекрасно смотрится твоя очаровательная головка на фоне черного атласного платья.

Она подвела девочку к зеркалу, расположенному между двумя окнами; восхитительные белокурые локоны графини ниспадали Виолетте на лицо, смешиваясь с ее черными волосами.

— Ах, как бы мне хотелось родиться блондинкой! — вздохнула Виолетта.

— Отчего же?

— На мой взгляд, блондинки привлекательнее брюнеток.

— Ты и в самом деле так считаешь, моя прелесть?

— О да! — воскликнула Виолетта, вглядываясь в графиню скорее с любопытством, чем с желанием.

— Блондинка я только наполовину.

— Наполовину?

— У меня темные глаза и черные брови.

— Очень красивое сочетание, — бесхитростно произнесла Виолетта.

— Значит, ты находишь меня красивой?

— Великолепной!

— Ах ты льстица! — воскликнула графиня, обхватив Виолетту рукой, и, увлекая ее к себе на колени, села на кушетку.

— Вам будет тяжело, — попробовала возразить Виолетта.

— Ни в коем случае. Как же здесь жарко, малышка!

— Вы наглухо застегнуты, совсем по-зимнему.

— Ты права, я задыхаюсь. Будь у меня уверенность, что никто не войдет, я охотно сняла бы корсет.

— Не беспокойтесь, никто не придет.

— Что же, в таком случае…

Графиня стремительно расстегнула платье, неистово срывая корсет, так что отвалилось несколько крючков, бросила его на стул и с облегчением вздохнула, оказавшись в длинной батистовой рубашке и распахнутом атласном платье.

— А ты чего ждешь, разве тебе не жарко в кашемировом халате?

— О нет, взгляните: он очень тонкий.

Все же Виолетта развязала витой пояс халата, явив перед графиней батистовую рубашечку и голые ножки в бархатных домашних туфлях. Два полушария груди восхитительно выступали на фоне ее тонкой талии.

— Вы посмотрите на эту маленькую чаровницу, — восхитилась графиня, — ей еще нет пятнадцати, а у нее уже грудь больше, чем у меня (и она просунула руку в раскрытый ворот сорочки Виолетты).

— Ах, что за чудо! — пробормотала она. — И кончик розовый, как у блондинок! О, милая малышка, вот что прекрасно гармонировало бы с моими глазами, черными бровями и светлыми волосами! Позвольте мне поцеловать этот бутончик.

Виолетта осмотрелась вокруг, словно догадываясь о моем присутствии и испрашивая моего позволения. Но было уже поздно: графиня крепко прижалась ртом к ее груди, целуя, обсасывая и покусывая бутон зубами.

У. Виолетты вырвался сладострастный возглас.

— Взгляните на эту маленькую плутовку, — не унималась графиня, — она только появилась на свет, а ей лишь того и надо, что наслаждаться! А теперь другой бутончик, если я его не поцелую — он приревнует.

Она взялась за второй сосок, проделывая с ним то же, что и с первым.

— Ах, сударыня, что вы со мной делаете? — пролепетала Виолетта.

— Я ласкаю тебя, любимая. Неужели ты не догадывалась, что я влюблена в тебя с первого дня, как мы встретились?

— Разве может женщина влюбиться в женщину? — спросила Виолетта с невинным видом, способным погубить святого, чем окончательно раззадорила графиню.

— Маленькая глупышка! — отозвалась она. — Но это только к лучшему.

И тут же стала осыпать упреками свое платье:

— Ах, проклятое платье, как оно стесняет меня! Сейчас сниму его, ты не против?

— Как вам угодно, госпожа графиня.

— Не обращайся ко мне так почтительно! — вскрикнула та, столь порывисто освобождаясь от платья, что с него слетели три пуговицы.

— И как же прикажете вас называть?

— Зови меня Одетта — это мой любовный псевдоним.

И, облаченная лишь в батистовую рубашку, она бросилась назад к кушетке, на которой лежала Виолетта; та, воспользовавшись краткой передышкой, предоставленной ей графиней, и пытаясь усилить свою оборону, запахнула домашний халат.

— Это еще что! Маленькая бунтовщица! — воскликнула графиня. — Уж не надумала ли ты, часом, сопротивляться?

— Сопротивляться? Кому же?

— Мне.

— К чему мне защищаться от вас, ведь вы не желаете причинить мне зло, не так ли?

— Напротив, — промолвила графиня, потихоньку развязывала ей халат, — я стремлюсь доставить тебе удовольствие, но для этого ты должна позволить мне стать твоей возлюбленной.

— Все же, госпожа графиня…

— Одетта, я же говорила, называй меня просто Одетта.

— Но ведь когда вы…

— Ты, а не вы.

— Когда ты станешь… о, я никогда не решусь обращаться к вам на ты!

Графиня целиком вобрала губами маленький ротик Виолетты и, поражая ее язычок копьями своих поцелуев, приговаривала:

— Ты… ты… Разве мы не подружки?

— Хороши подружки — бедная девушка из народа и знатная дама!

— И что же надо сделать знатной даме, чтобы вы простили ее за титул графини? Взгляните, маленькая гордячка, вот я у ваших ног, теперь вы довольны?

И графиня опустилась на колени перед сидящей Виолеттой, попутно приподнимая ее сорочку в поисках потаенных прелестей, обнаруженных ею во время примерки панталон. Руки ее уже нащупали сквозь батист подходы к заветному гроту, куда и устремлялись сейчас ее пылающие взгляды.

— О, да она просто сокровище! — бормотала графиня. — Создана для любви! Как сложена! Округлые бедра, гладкий живот. Из какого мрамора высечена моя ненаглядная Геба? Из паросского или каррарского? Ах, что за очаровательная дырочка! Ну же, не противься, злюка, раздвинь ножки, дай мне ее расцеловать. Она просунула голову под рубашку.

— Как прекрасно пахнет! Кокетка надушилась португальской водой!

— Этот запах очень нравится Кристиану.

— Кристиану! Что это значит? — вскричала графиня.

— Он мой любовник, — ответила Виолетта.

— Любовник! У вас есть любовник?

— Да.

— И любовник этот вами овладел?

— Ну, конечно.

— Вы больше не девственница?

— Нет.

— С каких пор?

— Вот уже два дня.

— О!..

Графиня зарычала от ярости.

— О, дурочка! Отдать свою девственность мужчине!

— А кому, по-вашему, я должна была ее вручить?

— Мне! Кому же еще, а я одарила бы тебя всем, чего бы ты ни пожелала. Ах, — с отчаянием вздохнула она, — никогда тебе этого не прощу!

Одной рукой она схватила свой корсет, другой — платье, словно собираясь одеться.

— Чем же он с тобой занимается, твой любовник? Он безжалостно растерзал тебя; посмей только сказать, что тебе было с ним хорошо.

— О да, очень! — воскликнула Виолетта.

— Ты лжешь!

— Я и представить не могла такого наслаждения.

— Ты лжешь!

— Думала, сойду с ума от счастья!

— Замолчи!

— Какое вам дело до этого?

— Как это какое дело? Он украл у меня столько блаженства. Считая тебя невинной, я мечтала шаг за шагом посвящать тебя в таинства любви! Каждый день изобретала бы новые ласки! А он осквернил тебя своими грубыми утехами. Неужели приятно прикасаться к шершавому волосатому мужскому телу?

— У моего Кристиана кожа нежная, как у женщины!

— Перестань! Глупо было бы с моей стороны соперничать с ним! Прощай!

Она яростно застегнула свой корсет.

— Вы уходите? — спросила Виолетта.

— Мне нечего здесь делать. Вы завели любовника! О, я сразу догадалась, видя, как вы отталкиваете меня.

И она поспешно запахнула платье.

— Еще одна утраченная иллюзия! — негодовала она. — Как не везет женщинам, отстаивающим честь и достоинство нашего слабого пола! Ах, скверная девчонка, сколько счастья ты отняла у меня! Сердце разрывается, мне надо выплакаться, иначе я задохнусь!

И она рухнула на стул, плача навзрыд. Ее слезы были такими небывалыми, а рыдания свидетельствовали о таком горе, что Виолетта, забыв даже надеть на себя халат, в одной рубашке, полуголая, присела перед ней:

— Полноте, госпожа графиня, не нужно так убиваться.

— Опять «госпожа графиня»!

— Ну хорошо, Одетта, вы несправедливы.

— Опять «вы»!

— Ты несправедлива.

— Что ты имеешь в виду?

— Я и помыслить не могла, что вы меня любите!

— «Что вы меня любите!» — повторила графиня, негодующе топая ногой.

— Что ты меня любишь.

— И ты этого не разглядела тогда, у меня дома?

— Я и не подозревала, я была так невинна!

— А что, ты уже перестала ей быть?

— Чуть меньше, — улыбнулась Виолетта.

— Я так страдаю, а она насмехается надо мной! — воскликнула графиня, ломая руки от отчаяния.

— О нет, уверяю вас… клянусь тебе! Графиня покачала головой в знак несогласия.

— Ах, все кончено! Я в силах простить, но не забыть. Довольно малодушия! Вы меня больше не увидите! Прощайте!

Обезумевшая от отчаяния, графиня напоминала любовника, уличившего свою возлюбленную в неверности. Открыв дверь, она бросилась к выходу.

Виолетта подождала с минуту, прислушалась к шагам на лестнице: раздосадованная графиня не возвращалась.

Затворив дверь, Виолетта обернулась и на пороге туалетной комнаты столкнулась со мной. От неожиданности она вскрикнула; я расхохотался, и она бросилась в мои объятия.

— Ах, как я рада, что вела себя скромно! — воскликнула она.

— Тебе это тяжело далось?

— Не очень. Правда, когда она поцеловала мои сосочки, я так распалилась!

— Настолько, что мне, наверное, не придется брать тебя силой!

— О нет!

Я обнял ее и поместил на кушетку в той же позе, в какой ее усаживала графиня.

— Ты говорила, что я люблю твой запах. Не позволишь ли мне им насладиться?

— Пожалуйста, дыши, — промолвила она и вскинула ноги на мою шею.

После минуты безмолвия, из тех, что красноречивей всех слов на свете, она произнесла:

— Ах, и она посмела сказать, что ты не доставляешь мне наслаждения!

— А знаешь, — начал я, чуть передохнув, — наша милая графиня прекрасно вооружена: и любовный псевдоним, и боевой наряд. А с какой проворностью она сбросила корсет и платье — тебе есть чему у нее поучиться, еще самая малость — и она предстала бы перед нами совершенно голой.

— Тебе, распутнику, на радость!

— Не скрою, два ваших нагих тела рядом составили бы очаровательный контраст.

— Который вам, сударь, уже не оценить!

— Как знать!

— Она ушла.

— Ну и что? Она вернется!

— Прямо сейчас?

— Нет.

— Ты же видел, как она была разъярена.

— Бьюсь об заклад, что еще до наступления завтрашнего утра она тебе напишет.

— Принять ее послание?

— Непременно, только я должен с ним ознакомиться.

— Ни шагу не ступлю без тебя!

— Обещаешь?

— Честное слово!

— Что ж, полагаюсь на тебя. Раздался осторожный стук в дверь.

— Леони, — тотчас определила Виолетта.

Моя одежда была в беспорядке, и я поспешил в туалетную комнату.

— Открывай, — велел я Виолетте. Виолетта открыла дверь.

Появилась горничная с запиской в руке:

— Вот письмо для вас, мадемуазель. Его передал слуга-негр той дамы, что недавно от вас вышла.

— Следует послать ответ?

— Но только не с этим слугой, поскольку он советовал передать вам эту бумагу, когда вы будете одна.

— Да будет вам известно, госпожа Леони, что подобные советы излишни, мне нечего скрывать от господина Кристиана.

— Дело ваше, мадемуазель, — сказала горничная, протянув Виолетте письмо.

Леони вышла, и я появился на пороге спальни:

— Ну как? Говорил я тебе, что она не дотерпит до завтра и даст о себе знать.

— Ты прорицатель, — объявила Виолетта, размахивая письмом.

Она села мне на колени, и мы распечатали письмо графини.


V

«Неблагодарное дитя! Покидая Вас, я зареклась писать Вам и искать с Вами встреч, однако вынуждена признаться, что не в силах более противиться своей безумной страсти. Я богата и независима; пережив несчастливое замужество и став вдовой, я дала обет до конца своих дней ненавидеть мужчин и ни разу не нарушила этой клятвы. Одарите меня Вашей благосклонностью, будьте мне верны, и я забуду, что Вы осквернили себя связью с мужчиной. Вы говорили, что не догадывались о моей любви, и я, изнемогая от страсти, ухватилась за эти слова. Вы просто не догадывались! Это стало для меня лучом надежды. Ах, будь Вы незапятнанны!.. Во увы, в нашем мире не существует совершенного счастья, и мне остается только принять Вас такой, какой мне вручает Вас моя злая судьба.

Итак, если Вы соблаговолите полюбить меня, откажетесь от него и пообещаете не видеться с ним впредь, не ждите, что я осыплю Вас подарками, просто знайте: то, чем я владею, станет Вашим, располагайте моим домом, экипажем, прислугой. Будем жить вместе и никогда не расстанемся, Вы станете моей подругой, сестрой, милой дочерью, вы станете для меня всем — вы станете моей обожаемой возлюбленной! Не соглашусь делить Вас ни с кем: при одной этой мысли я умираю от ревности!

Пришли ответ на имя, которым подписано это письмо.

Жду известия от тебя, как находящийся в смертельной опасности ждет спасения.

Одетта».

Переглянувшись, мы с Виолеттой расхохотались.

— Вот видишь, — сказал я, — сколь решительно она добивается своего.

— Да она просто тронулась!

— Ясно, как Божий день, что от любви к тебе. Как ты поступишь?

— Ну уж отвечать не буду.

— Напротив, напиши ей.

— С какой стати?

— Хотя бы ради того, чтобы не ставить себе в упрек ее смерть.

— Эх, господин Кристиан! Вам просто не терпится увидеть графиню раздетой.

— Ты же знаешь, что она терпеть не может мужчин.

— Да, но уж вы-то постараетесь переубедить ее.

— Виолетта, малышка, если ты против…

— Нет, я не возражаю, но при одном условии.

— Каком?

— Обещай, что никогда не станешь заниматься с ней любовью до конца!

— Что ты под этим подразумеваешь?

— Предоставляю ей твои глаза, руки и даже губы, но остальное приберегаю для себя.

— Так и будет, клянусь!

— Чем клянешься?

— Нашей любовью! А теперь вернемся к письму графини, тут есть над чем подумать: положение, которое она предлагает тебе занять, сулит немало выгод.

— Оставить тебя — никогда! Может, когда-нибудь ты прогонишь меня и вправе будешь так поступить, раз я сама к тебе пришла, но мне легче умереть, чем бросить тебя!

— Тогда откажемся от этого предложения.

— Я так и полагаю.

— Следует сообщить ей об этом.

— Как именно?

— Бери перо.

— Не страшно, если я наделаю орфографических ошибок?

— Напрасно тревожишься. За каждую твою ошибку графиня с радостью заплатит по луидору.

— Выходит, если я напишу двадцать пять строчек, наберется не меньше двадцати пяти луидоров.

— Не беспокойся об этом. Пиши.

— Я готова.

Виолетта взялась за перо, и я начал диктовать:

«Госпожа графиня,

я прекрасно понимаю, что жизнь, которую Вы мне предлагаете, была бы счастьем, но я слишком поторопилась и пусть даже не счастье, но тень его обрела в объятиях любимого мужчины. И теперь ни за что на свете его не брошу. Быть может, он бы вскоре утешился: говорят, мужчины такие непостоянные, но я никогда бы не утешилась.

Крайне огорчительно, поверьте, отвечать Вам отказом; Вы были так добры, и сердце мое преисполнено благодарности; если бы не различие в положении, я с радостью подружилась бы с Вами, хотя и сознаю, насколько мало привлекает дружба с той, которую жаждешь видеть в роли возлюбленной.

В любом случае, увидимся мы снова или нет, я сохраню в памяти среди наиболее сладостных ощущений, испытанных когда-либо мною в жизни, поцелуй, который Вы оставили на моей груди, и тепло Вашего дыхания, когда Ваши губы приблизились к моим бедрам. Вспоминая этот поцелуй, я закрываю глаза и вздыхаю; вызывая в памяти тепло Вашего дыхания, я млею… Наверное, не следовало говорить Вам такое, поскольку все это столь напоминает признание. Но ведь я говорю это не прекрасной графине, а милой моей Одетте».

В конце я продиктовал:

«Ваша маленькая Виолетта, которая, даже отдав свое сердце другому, душу приберегает для Вас».

— Не стану так подписываться, — заявила Виолетта, отбрасывая перо.

— Почему?

— Потому что и сердцем моим, и душой владеешь ты; пусть даже они тебе больше не нужны, все равно я не возьму их обратно.

— Ах, любимая!

Я сжал ее в объятиях и покрыл поцелуями.

— Готов пожертвовать всеми графинями в мире ради одного из этих тончайших волосочков, застревающих у меня в усах, когда я…

Виолетта положила ладонь на мои губы, приказывая умолкнуть. Я не раз отмечал, как она, будучи натурой тонкой и нервической, ничем не сдерживаемой в ласках и в наслаждении, проявляла врожденный целомудренный слух.

Мне уже доводилось сталкиваться с этой милой странностью, свойственной женщинам, наделенным любопытными глазами, безотказным ртом, тонким обонянием и искусными руками.

— И как же мы теперь поступим с письмом?

— Отошлем графине.

— По почте или с рассыльным?

— Хочешь получить ответ сегодня вечером — пошли с рассыльным.

— Она не ответит.

— Еще как ответит! Графиня задета за живое и теперь не остановится на полпути.

— Пошлем рассыльного. Ты не представляешь, насколько меня занимает эта история: я не дождусь ответа.

— Тотчас прикажу отправить наше послание. А сейчас мне пора, так как сегодня я устраиваю у себя званый обед. Вернусь к девяти; если принесут письмо, не отвечай без меня.

— Я и вскрывать не стану.

— Непомерно суровое испытание для твоей добродетели.

— Моя добродетель выдержит любые испытания, кроме одного — лишиться твоей любви.

— Тогда потерпи до девяти вечера, — вставил я между двумя поцелуями.

— До вечера.

Закрыв ей рот третьим поцелуем, я вышел.

На углу улицы Вивьен я нашел рассыльного и передал ему письмо для графини, договорившись о доставке ответа, если, конечно, он последует.

Мне так не терпелось поскорее узнать, что напишет графиня, что уже без четверти девять я прибыл на улицу Нёв-Сент-Огюстен.

Виолетта вышла навстречу с письмом в руке.

— Меня не упрекнешь в опоздании, — указал я на часы.

— Неясно лишь, почему ты примчался так рано — ради меня или ради графини, — усмехнулась она.

Взяв у нее письмо, я опустил его в карман.

— Что ты делаешь?

— Ладно, успеется, вскроем завтра утром.

— Зачем ждать до утра?

— Чтобы ты удостоверилась, что я торопился ради тебя, а не ради графини.

Она прыгнула мне на шею:

— Я хорошо обнимаюсь?

— Ты — само сладострастие.

— Это ты меня научил.

— Верно, а еще я научил тебя, что язык нам дан не только для разговоров.

— Что до моего языка — за исключением роли, отведенной в поцелуях, ничему другому он пока не служил.

— Графиня не преминет раскрыть тебе и иное его назначение.

— Давай прочтем письмо.

— Заметь, ты сама предложила.

— Не томи, прошу тебя.

— Подождем, пока не пробьет девять.

— Ах, когда ты кладешь свою руку сюда, я перестаю слышать звон часов.

— Думаю, лучше прочесть не откладывая.

Нам обоим так не терпелось прочитать это письмо, что мы не удержались и распечатали его:

«Виолетта, милая моя малышка,

я не знаю, сами ли Вы сочинили полученное мною письмо или оно написано Вами под диктовку, но если оно сочинено Вами, то Вы просто-напросто дьяволенок. Расставшись с Вами в три часа дня, я дала себе слово никогда больше не писать Вам. Получив Ваше письмо, я дала себе слово и не искать с Вами встреч, а прочтя половину послания, лишь укрепилась в своем решении. Но вот во второй части слог резко меняется, и Вы, о маленькая змея, описываете свои ощущения; с первых Ваших слов завеса моих воспоминаний приподнимается: я вижу, как Вы, раскинувшись, лежите на кушетке и губы мои теребят свежий бутончик Вашей груди, твердеющий от прикосновения моего языка; и вот уже я перечитываю Ваше письмо, держа его только одной рукой, а в глазах у меня темнеет. Точно одурманенная, я лишь без конца в изнеможении бормочу Ваше имя и повторяю: «Виолетта, хоть ты и неблагодарный и приносящий страдания цветок, я желаю тебя… я хочу тебя… я… я… люблю тебя…»

О нет, неправда, я ненавижу Вас, не желаю видеть Вас и никогда не увижу Вас; я проклинаю мою руку, неподвластную моей воле. Я проклинаю желание, которое указывает ей дорогу, и подхватываю письмо, выскользнувшее из моих пальцев, когда они вцепляются в диванную подушку. Перечитываю строчки, где ты упоминаешь о моем дыхании, согревающем твои бедра, и воскрешаю в памяти благоуханный темный пушок, запах которого я вдыхала и к которому я приникала губами, покусывая его, — одно б твое слово и… Я не слышу того, что ты говоришь мне, не помню, не желаю вспоминать, но глаза мои помнят все. Боже! Какие дивные бедра! Боже! Какой великолепный живот! Как прекрасно должно быть то, что пока скрыто от моих взоров, и вот я во второй раз… Довольно, совсем потеряла голову, завтра буду бледная и безобразная, как смертный грех! Ах, проклятая сердцеедка! Нет, не буду больше!.. Виолетта, твой ротик… грудь… твоя… Ах! Мой Боже!.. Когда я увижу тебя вновь?..

Твоя Одетта, сгорающая от стыда за свою слабость».

— Ну надо же! — вырвалось у меня, — Вот это страсть, прежде мне неведомая. Набросать бы с натуры, как вы обе в высший миг…

— Господин Кристиан!..

— Ладно, прекращаю. И что же мы ей ответим?

— Твое дело диктовать, а мое — водить пером.

— Тогда пиши.

«Дорогая Одетта!

Завтра Кристиан уходит в девять утра; в этот час я обычно принимаю ванну. Вы предлагали мне искупаться вместе, я согласна, хотя пока не понимаю, какое Вы находите в этом удовольствие.

Я не имею ни малейшего представления о любовных отношениях между двумя женщинами: придется Вам просветить меня на этот счет. Искренне сожалею о своем невежестве. Но с Вами я быстро все усвою, ибо люблю Вас.

Твоя Виолетта».

Она запечатала конверт, надписала адрес и, позвав Леони, сказала ей:

— Отправьте с рассыльным.

— Сегодня вечером, прошу вас, непременно сегодня, — добавил я.

— Не беспокойтесь, сударь, письмо будет доставлено сегодня же, — ответила горничная.

Она вышла, но минуту спустя вернулась:

— Мадемуазель, слуга-негр госпожи графини дожидается ответа для своей хозяйки. Отправить с ним письмо, которое вы мне только что вручили?

— Отдай ему письмо, и как можно скорее. На этот раз Леони больше не появлялась.

— Графине явно невтерпеж, — заметил я.

— Как мне следует вести себя завтра? — поинтересовалась Виолетта.

— Как тебе будет угодно. Позволяю тебе действовать по наитию.

— Что ж, подождем до завтра, а сейчас постараемся доставить удовольствие тебе.


VI

На следующее утро без пяти девять Виолетта сидела в ванне, благоухающей вербеной, а я расположился в одном из угловых шкафов с твердым намерением не упустить ни одного слова и ни одного жеста.

Все следы моего пребывания в квартире были тщательно стерты, сменили даже постельное белье, окропив его душистым одеколоном.

Ровно в девять часов у ворот остановился экипаж.

Мгновение спустя появилась графиня в сопровождении Леони, которая тотчас же заперла за ней дверь.

Графиня удостоверилась в надежности засовов.

Ванная комната была освещена лампой, помещенной в сосуд из розового богемского стекла; его верхнее отверстие было прикрыто, чтобы избегнуть смешения дневного света и искусственной подсветки, которое окрашивает окружающие предметы в неестественно бледные тона.

— Виолетта! Виолетта! — закричала графиня прямо с порога. — Где же ты?

— Я здесь, в туалетной комнате.

Графиня промчалась через спальню и застыла в дверях. Виолетта приподнялась из ванны, обнажая прекрасный, как у нереиды, торс, и протянула к ней руки.

— Ах, да, конечно, — устремилась навстречу ей графиня.

На ней была длинная блуза из черного бархата; у воротника красовался большой бриллиант; талия ее была перехвачена кушаком, сотканным из золотых, серебряных и ярко-вишневых нитей.

Она сняла розовые шелковые чулки и плотно облегающие ножку ботинки; затем расстегнула верхнюю пуговицу, распустила пояс и выскользнула из блузы.

Теперь ее прикрывала лишь батистовая рубашка с отделкой из валансьенских кружев у ворота и на рукавах.

Сбросив рубашку столь же стремительно, как и черную бархатную блузу, она оказалась обнаженной.

Графиня была воистину великолепна — типичная красота Дианы-охотницы: широкая грудь с небольшими формами, стройный стан, покачивающийся, точно деревце на ветру, безукоризненный живот, украшенный снизу густыми рыжими зарослями, которые напоминали язык пламени, вырывающийся из кратера вулкана.

Подойдя к ванне, она собралась окунуться.

Виолетта удержала ее.

— Ах, позвольте взглянуть на вас. Вы так хороши, что просто не насмотришься.

— Ты считаешь меня красивой, сердечко мое?

— Очень!

— О, смотри, разглядывай! Обжигай своим взором, словно зеркальцем. А теперь бери меня! Все это принадлежит тебе — мои глаза, губы, грудь…

— И этот замечательный пушистый букетик тоже? — проворковала Виолетта.

— В первую очередь!

— Какой удивительный цвет! — восхищенно произнесла девочка. — Совсем не такой, как на голове, отчего так?

— Тебе кажется странным, что сверху мои волосы одного цвета, а снизу — другого; что я, женщина, терпеть не могу мужчин? Причина проста — я вся соткана из контрастов. Ну же, подвинься любовь моя! Мне не терпится ощутить, как твое сердечко бьется рядом с моим.

Ванна была широкая, в ней хватало места для двоих. Графиня перешагнула через край и соскользнула к Виолетте.

Кристально прозрачная вода позволяла видеть все подробности происходящего.

Графиня обвила Виолетту словно уж, просунула голову ей под плечо и, впившись по пути в волосы под мышкой, губами потянулась к ее рту.

— Вот ты и попалась, негодница, сейчас поплатишься за то, что заставила меня страдать. Для начала подставь свой ротик, губки и язык; как подумаю, что первым их коснулся мужчина и что это он научил тебя целоваться, — готова задушить тебя от ярости!

И, подобно змее, выбрасывающей свое жало, она вонзалась в нее поцелуями, водя рукой вокруг ее груди.

— О, милые, любимые мои грудки! — шептала графиня. — Это из-за вас я потеряла голову, это вы толкнули меня на сумасбродства!

Она приникла, запрокинув голову назад, полузакрыв глаза; ее прерывистое дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы.

— Скажи же хоть слово, радость моя, — попросила она.

— Одетта, милая Одетта, — покорно отозвалась Виолетта.

— Вы только послушайте, каким тоном она это произносит, маленькая ледышка, как будто просто здоровается. С оглядкой, не услышал бы наш Кристиан! Но погодите, сейчас добавим в ключе еще один диез и поднимем строй на полтона выше.

Ее рука спустилась от груди к бедру и ниже, там на мгновение замерла, словно не решаясь переступить невидимую черту.

— Чувствуешь биение моего сердца у твоей груди? Ах, если бы оно могло слиться в поцелуе с твоим сердечком, как сливаются наши губы!.. Ты чувствуешь?

— О да, — выдохнула Виолетта, начиная понемногу распаляться. — А теперь ты пальцем…

— Какая ты юная, несозревшая, я едва прощупываю любовный бутончик, который дает начало жизни всему в природе. Ах, наконец, вот он!

— Твои прикосновения так легки, нежны, палец так , трепещет.

— Может, тебе хочется побыстрее или посильнее?

— Нет, нет, вот так хорошо.

— А ты что же, где должны быть твои руки?

— Я тебе говорила… я ничего не умею, мне все нужно разъяснять.

— И даже как достичь наслаждения?

— Нет, с этим все в порядке! Оно приходит само по себе. Одетта… милая Одетта!.. Ах, Одет…

Графиня замкнула ей рот поцелуем.

— В добрый час, — произнесла она, — но говорить на каком-либо языке — это еще полдела, следует еще правильно поставить произношение.

— Я буду прилежной ученицей, — пообещала Виолетта, — и постараюсь все усвоить.

— Тогда выйдем из ванной, не могу же я держать голову под водой, а мне надо растолковать тебе словами то, что еще не успел рассказать мой палец.

— Выходим, — согласилась Виолетта, — здесь тепло и полотенце рядом.

— Давай я тебя оботру, — предложила графиня.

И, поднявшись из воды, сверкающая, горделивая, словно Фетида, она была уверена, что одержала надо мной верх и торжествовала свою победу.

Она приподняла Виолетту, заключив ее в объятия; та метнула взгляд в мою сторону, словно извиняясь: «Лишь тебе в угоду и по твоему приказанию я иду на все это».

Шторы были задернуты, и комнату освещали лишь слабые отблески огня.

Обе, продрогшие, подошли к камину, но графиня, похоже, заботилась только о Виолетте. Я слышал, как она вытирала ее, воздавая хвалу каждой части тела, где задерживалась ее рука, ни одна не была обделена ласками и лестью — шея, руки, спина, затем последовали плечи, грудь, бедра. Сама она обсохла, казалось, от собственного жара; Виолетта же была пассивна и безучастна, она просто не противилась графине.

Время от времени графиня укоряла ее в холодности:

— Ты не целуешь мою грудь, неужели она тебе не нравится? А мой пушок, он такой мягкий, отчего ты не разглаживаешь его руками? Предупреждаю: я вся горю, и вскоре твоим пальцам и твоему рту предстоит вернуть мне все, чем я одарила тебя, и довести меня до высшей точки…

— Одетта, дорогая, — отзывалась Виолетта, — ты же знаешь, я еще такая неумелая.

— Знаю, но раз ты готова учиться, я все тебе покажу! Они проследовали передо мной.

Графиня несла Виолетту к кровати, и теперь я мог прекрасно наблюдать за их обнаженными телами. Положив Виолетту поперек матраца, графиня опустилась на колени на черной медвежьей шкуре; затем она бережно раздвинула ей бедра и на миг устремила глаза на очаровательную маленькую арку, созданную самой природой и открывающую самый прямой путь к сердцу; внезапно ноздри ее напряглись, губы раздвинулись, и, оскалившись, точно пантера, бросающаяся на свою жертву, она припала туда ртом.

Такого рода ласка — коронный номер женщины, ставшей соперницей мужчины. Следует отдать должное умению, сноровке и ловкости, с которыми они исполняют перед своей возлюбленной не предназначенную им от природы роль.

Похоже, графиня ничуть не преувеличивала, обещая Виолетте восторги сладострастия. Я даже немного приревновал свою милую малютку, глядя, как извиваясь, крича и задыхаясь, она гибнет под натиском этого безжалостного рта, казалось стремящегося всосать в себя всю ее душу без остатка.

Правда, с точки зрения художника, это зрелище было впечатляющим; таким образом я был в какой-то мере вознагражден за то, что опустился до столь мелкого и унизительного чувства, как ревность.

Графиня, сидя на корточках, двигалась в унисон с Виолеттой, ее бедра восхитительно покачивались, и, наблюдая за этой трепетной дрожью, можно было утверждать, что она ничего не теряла, отдавая, а скорее даже выигрывала в наслаждении.

Наконец, они достигли такого изнеможения, что Виолетта соскользнула с кровати на медвежью шкуру и обе подруги, активная и пассивная, улеглись рядом.

— А теперь очередь за тобой, — шепнула графиня, — не оставайся у меня в долгу.

И, притянув Виолетту к себе, она поставила ее руку на огненную шерстку, столь резко контрастирующую с ее светлыми волосами и черными бровями.

Виолетта, следуя преподанным ей наставлениям, отыграла свою роль от начала до конца, проявив себя как опытная комедиантка. Графиня же была явно разочарована ее неловкостью.

— Нет, не сюда, — доносилось до меня ее бормотание, — твой палец слишком высоко, надо туда… так… нет, теперь слишком низко. Разве ты не чувствуешь, как все напрягается вот здесь, там и надо щекотать, чтобы доставить удовольствие. Ах, ты нарочно мучаешь меня, маленькая негодница!

— Я очень стараюсь угодить тебе, поверь, — отвечала Виолетта.

— Когда ты вверху, не останавливайся. Продолжай так до самого конца.

— У меня палец соскальзывает.

— О, ты разжигаешь меня, но не гасишь мое пламя, — терзалась графиня от неутоленного желания.

— Послушай, моя прекрасная возлюбленная, — сказала Виолетта, — давай попробуем иначе.

— Как?

— Ложись на кровать, голову откинь назад, в противоположную от зеркала сторону, а я встану на колени и поласкаю тебя ртом.

— Все будет так, как ты захочешь.

Графиня вспрыгнула на кровать; она запрокинула голову назад, взор ее был устремлен в потолок, ноги раздвинуты, а тело, повторяя округлую форму ложа, изогнуто.

Настал условленный миг, и я ползком прокрался из кабинета.

— Хорошо я улеглась? — спросила Одетта и восхитительно двинула ягодицами, окончательно теряя самообладание.

— Пожалуй, — согласилась Виолетта.

— Теперь раздвинь там волосы на две стороны и обработай мою бороздку.

Я точно следовал указаниям, предписанным моей подружке.

— Попала в точку? — поинтересовалась Виолетта.

— Да, а сейчас… ротиком… и попробуй только не удовлетворить меня — задушу!

Я прильнул губами к намеченной цели и без труда обнаружил искомый предмет, не найденный притворщицей Виолеттой, за что она и заслужила упреки в неумелости; нащупать этот очаровательный предмет было тем более легко, что — как я и предвидел — у графини он был формы более удлиненной, чем обычно бывает у женщин; его можно было сравнить с бутоном девичьей груди, затвердевшим от сосания языком; я завладел им и стал нежно перекатывать между своих губ.

Графиня застонала от наслаждения:

— О, это то, что надо, не останавливайся… лучше и быть не может.

Я продолжал, постоянно притягивая к себе Виолетту и демонстрируя партию, которую ей предстояло исполнить в нашем трио.

В отношении меня Виолетта держалась уже не как неловкая любовница Одетты, а как полноправная соучастница наслаждения: предвосхищая изысканные причуды сладострастия, она впилась ртом туда, куда я, довольствуясь малым, направил ее руку, и доставила мне несказанное удовольствие тем, что, несмотря на различное устройство женских и мужских органов, ласкала меня таким же манером, как я — графиню. Та же по-прежнему выражала свой восторг.

— О, право же, как все хорошо. Ах, обманщица, говорила, что ничего не умеет, а сама исполняет именно так, да, именно так… только не очень быстро. Продолжай, мне нравится, ах… ох… твой язычок, как я его чувствую. Даты… очень… ну надо же., какая искусница! Теперь зубками… о, так… покусай-ка меня… ах, просто замечательно!

Будь у меня возможность произнести хоть слово, я непременно наградил бы не менее лестными отзывами Виолетту — пылкая девочка обладала особым чутьем в любовных делах.

Ласкать графиню было необычайно приятно; никогда еще, признаться, язык мой и губы не вкушали персика более сочного и душистого. Плод был столь крепок и свеж, что, казалось, принадлежал шестнадцатилетней девочке, а не двадцативосьмилетней даме. Чувствовалось, что мужское вторжение было непродолжительным, оно лишь проложило дорогу для нежностей более деликатного свойства.

Однако в своих ласках я не ограничился прикосновениями к клитору — источнику наслаждения для юной девушки, которая ублаготворяется в одиночку; женщина зрелая получает не менее сильное наслаждение и при помощи влагалища.

Время от времени язык мой проваливался в горячие и обильные глубины шейки матки. Наслаждение оставалось прежним по силе, менялся лишь его очаг. В такие мгновения, чтобы не давать графине передышки, место моих губ на клиторе тотчас занимал мой палец.

0

5

Графиня пришла в восхищение:

— Просто невероятно, никогда еще мне не было так хорошо. Пусть это никогда не кончается, пообещай, что повторишь все снова. Я так тебя чувствую, ощущаю твои губы, зубки, язык, о, если не остановишься, я больше не вытерплю, нет сил… Я приближаюсь… вот-вот изольюсь… неужели это ты, Виолетта, довела меня до такого накала! О Виолетта!..

Виолетта не пожелала отозваться.

— Виолетта, подтверди мне, что это ты. О нет, это невозможно! Тут слишком глубокое познание женской природы.

Графиня попыталась приподняться, однако, обеими руками надавив ей на грудь, я пригвоздил ее к постели; тем временем она дошла до пика наслаждения, губами я ощущал, как все ее потаенные органы сократились. Язык мой задвигался быстрее; к нему присоединилось щекотание моих бездействовавших до сей поры усов, более не желающих довольствоваться ролью свидетеля. Графиня скорчилась, издала стон, после чего меня обдало теплым нектаром, казалось стекающимся со всего ее тела во влагалище, и, наконец, одним мощным вдохом вобрав губами все это, я поневоле впитал в себя подлинную сущность графини.

Дождавшись этого мгновения, я и сам предался неистовому восторгу сладострастия.

Виолетта, изнеможенная и распростертая, лежала у меня в ногах.

У меня недостало сил удержать графиню; она спрыгнула с кровати и, окинув взором поле брани, издала ужасный вопль.

— Воистину, — обратился я к Виолетте, — я сделал все, что мог, чтобы поссориться в графиней, теперь тебе предстоит примирить нас.

И я удалился в туалетную комнату.

До меня донеслись сначала крики, затем рыдания и наконец вздохи; приподняв портьеру, я обнаружил, что Виолетта в меру своих сил пыталась помирить нас с графиней, выступая в качестве моей преемницы.

— Что ж, должна признать, что это уже неплохо, — одобрила графиня Виолетту, когда та закончила. — Однако то, что я испытала перед этим, было божественно.

И она протянула мне руку. Итак, мы заключили мир. Соглашение между воюющими сторонами содержало следующие пункты:

1) Виолетта безоговорочно остается моей любовницей; 2) я предоставляю ее в пользование графини, но всегда в моем присутствии; 3) если я пожелаю, то могу в отношении графини выступать в роли женщины, но никогда — в роли мужчины.

Упоминались в нем и оговорки, сделанные самой Виолеттой.

Тройственное соглашение было подписано всеми сторонами. Примечание на документе гласило: если графиня с Виолеттой обманут меня, то на время их преступного сговора я приобретаю в отношении графини такие же права, какими я наделен в отношении Виолетты.


VII

Первое время своеобразный акт о разделе, заключенный между мной и графиней, несколько настораживал Виолетту — она опасалась, что я охладею к ней. Такого рода сомнения порой одолевали и меня. Однако тройственный союз, напротив, усилил нашу страсть, привнеся в нее особую остроту.

Строго соблюдая условия договора, ни я, ни Виолетта не донимали друг друга ревностью.

Графиня же оказалась менее терпимой и каждый раз, когда на ее глазах я выступал в роли мужчины для Виолетты, лаская ее, тотчас требовала от девочки проявлений самой пылкой нежности.

Поскольку я не брал на себя по отношению к графине такие же обязательства, какие я заставил ее взять на себя по отношению ко мне, то есть никогда не развлекаться с Виолеттой в мое отсутствие, я наслаждался моей маленькой любовницей сколько хотел, и, когда графини не было рядом, вовсе не замечал, что мне чего-то не хватает. Напротив, следует признать, что для меня, художника, подобная жизнь втроем была весьма приятна и поучительна. Часто в разгар наших ласк я спрыгивал с кровати, хватался за альбом и карандаш и, вместо того, чтобы останавливать всплеск страстей двух своих натурщиц, снова и снова возбуждал их пыл, дававший мне возможность увидеть новые позы и заставлявший сладострастные женские тела безудержно являть неведомые по форме красоты.

Однако накал наших отношений нисколько не отвлекал меня от намерения развивать склонность Виолетты к сценическому искусству.

Разучив с ней роли Ифигении Расина, Притворщицы Агнессы Мольера и Марион Делорм Виктора Гюго, я обнаружил, что она наилучшим образом способна проявить себя в комедийном жанре.

Графиня также не была лишена артистических способностей — получив воспитание в Птичьем монастыре, она, как это принято в пансионах, по праздничным дням играла на сцене; высокий рост, низкий, почти мужской голос придавали ее жестам и речам налет наставнической важности; и я с удовольствием наблюдал за их репетициями, в особенности когда в добытых мною настоящих греческих одеяниях, оставляющих не совсем прикрытыми их обнаженные тела, они обе отдавались во власть страстей, таких пленительных и бурных у Расина.

Уверовав в способности Виолетты, я обратился к своему приятелю-драматургу с просьбой написать рекомендательное письмо к одному преподавателю драматического искусства.

Вручая мне конверт, приятель с усмешкой заметил, что нелишне предупредить Виолетту о возможных домогательствах со стороны г-на X.

Виолетта отправилась к г-ну X. в моем сопровождении, и я лично передал ему письмо своего друга. Прослушав три роли, он согласился со мной, что при ее способностях наибольших успехов она добьется, изображая смешное и забавное.

Он начал разучивать с ней роль Керубино. Три недели или месяц все шло как нельзя лучше, но однажды вечером Виолетта бросилась мне на шею и, покачав головой, решительно заявила:

— Я больше не хочу ходить к господину X.

Я стал ее расспрашивать.

Произошло то, что и предвидел мой друг. Четыре или пять первых уроков учитель обходился с ученицей как с сестрой, однако мало-помалу, под предлогом, что надо научить ее согласовывать жест со словом, стал давать волю рукам, и Виолетте пришлось отбиваться от нескромных прикосновений, позволительных любовнику, но никак не педагогу.

Виолетта расплатилась за полученные уроки и прекратила эти занятия.

Нашли другого преподавателя.

Этот начал подобно своему предшественнику, и кончилось все примерно так же.

Как-то зайдя в кабинет нового наставника, она обнаружила на письменном столе раскрытую книгу, лежавшую на месте Мольера, которого они обычно репетировали.

Книга была непристойная, с бесстыдными гравюрами, и взгляд Виолетты, естественно, остановился на ней. Она называлась «Тереза-философ».

Название ни о чем Виолетте не сказало, однако первая же встретившаяся в книге гравюра оказалась достаточно красноречивой.

Возможно, книга попалась ей на глаза случайно. Виолетта рассудила иначе и отказалась от услуг подобного наставника.

Виолетта была страстной, но не распутной. За три года знакомства мы с ней — то вдвоем, то втроем — исчерпали репертуар самых смелых любовных ласк, однако ни одной непристойности не сорвалось с ее губ.

Расплатившись со вторым преподавателем, мы задумались, как избегать впредь неприятностей такого рода.

Задача оказалась не из легких. Все обдумав, я решил подыскать педагога-женщину.

Я обратился за советом к одной своей знакомой — известной актрисе; та порекоменовала некую весьма одаренную особу, успешно выступавшую на подмостках Одеона и театра Порт-Сен-Мартен. Звали ее Флоранс. Правда, в данном случае приходилось выбирать между Сциллой и Харибдой, поскольку Флоранс слыла одной из самых пылких трибад Парижа.

Все знали, что она не желает выходить замуж и никогда не заводит любовников.

Полученные сведения я обсудил с графиней и Виолеттой.

Зная по опыту о всех неприятностях, которые несет любви рассеянный образ жизни, я ничуть не стремился расширять наш тесный союз. Но мне хотелось всячески содействовать артистической карьере своей юной возлюбленной.

После недолгих колебаний я обстоятельно побеседовал с графиней; огонек в ее глазах живо свидетельствовал, насколько взволнована она предметом нашего разговора. Итак, я склонял ее стать обожательницей знаменитой актрисы, затем представить Виолетту в качестве начинающей, в чьей судьбе она принимает участие, и, разыграв сцену ревности, строго-настрого предписать Флоранс быть сдержанной со своей ученицей.

В ту пору Флоранс была на вершине успеха — ей удалось создать сценический образ, как нельзя более соответствующий бурному разнообразию страстей, какими ее щедро наделила природа.

Графиня, не испытывавшая ни малейшего отвращения к роли, которую ей предстояло играть, сняла на месяц маленькую литерную ложу в театре Флоранс.

Там Одетта представала в мужском обличье — и настолько достоверно, что обмана не раскрыл бы и Лаферрьер; ложа была устроена так, что приподняв зеленую ширму, графиня оставалась скрытой от глаз зрителей, и ее видела только актриса.

Надо признать, что Одетта была восхитительна в своем оригинальном костюме, включавшем редингот из черного бархата на атласной подкладке, брюки цвета морской волны, замшевый жилет и вишневый галстук; в сочетании с черными усиками и черными бровями она вполне могла сойти за восемнадцатилетнего денди.

Рядом с ней на стуле неизменно покоился огромный букет от г-жи Баржу, модной тогда цветочницы, и в нужную минуту он летел к ногам Флоранс.

Получая в течение нескольких вечеров подряд букеты по тридцать — сорок франков, актриса наконец удостоила взором ложу, откуда они исходили.

Она обнаружила там миловидного юношу, судя по наружности ученика коллежа; он показался ей таким красивым и забавным, что у нее даже вырвалось сожаление: «Ах, не будь это мужчина!»

И на другой день, и на третий — тот же восторг со стороны поклонника, та же досада со стороны актрисы.

На пятый день в букет было вложено письмо.

Флоранс заметила его, но из безразличия к нашему полу решила, что вскроет конверт, лишь вернувшись домой.

Отужинав в грустном одиночестве, она, сидя у камина, предалась размышлениям, и тут ей вспомнилось письмо.

Вызвав горничную, она приказала:

— Мариетта, в том букете, что прислали сегодня вечером, была какая-то записка; разыщи ее.

Поскольку серебряного подноса не было, Мариетта принесла записку на фарфоровом блюде.

Флоранс развернула послание и стала читать. С первых же строк от ее былого равнодушия не осталось и следа. Вот что в нем было написано:

«По правде говоря, восхитительная Флоранс, я пишу Вам с краской стыда на лице, но участь каждого человеческого существа в некоторой степени предопределена. Мне было суждено встретить Вас и полюбить — не ждите, что я напишу: „Полюбить как безумцу «. Будьте снисходительны, ибо мне следует признаться, что я вовсе не то, за что себя выдаю, и сказать: «Я Вас полюбила как безумная“.

А теперь поднимайте меня на смех, презирайте, отвергайте: мне дорого все, что исходит от Вас, даже оскорбления!

Одетта».

Дойдя до слов «Я Вас полюбила как безумная», Флоранс вскрикнула.

Она вызвала горничную, от которой у нее не было секретов, и сказала ей, сияя от радости:

— Мариетта, Мариетта, это оказалась женщина!

— Я и раньше догадывалась, — ответила горничная.

— Бестолковая! Что же ты мне тогда не сказала?

— Да боялась ошибиться.

— Ах, — прошептала Флоранс, — до чего она, должно быть, хороша!

Флоранс умолкла, словно стараясь пытливым взором проникнуть сквозь мужской наряд графини; минуту спустя она томным голосом спросила:

— Где же эти букеты?

— Госпоже прекрасно известно, что, посчитав, будто они подарены мужчиной, она велела их выбросить.

— А сегодняшний букет?

— Пока цел.

— Давай-ка его сюда. Мариетта принесла букет.

Флоранс взяла его и, с удовольствием разглядывая цветы, произнесла:

— Роскошный букет, ты не находишь?

— Ничем не лучше остальных.

— Неужели?

— На другие госпожа даже не взглянула.

— О, к этому я не буду столь неблагодарной, — усмехнулась Флоранс. — Помоги мне раздеться, Мариетта.

— Надеюсь, госпожа не станет держать его в спальне.

— Почему бы и нет?

— Все цветы в нем издают сильный запах — что магнолия, что туберозы, что сирень; от них сильно разболится голова.

— Не страшно.

— Умоляю госпожу позволить мне унести этот букет.

— Посмей только к нему прикоснуться.

— Желаете задохнуться, сударыня, — воля ваша.

— Если можно задохнуться от аромата цветов, то не считаешь ли ты, что предпочтительнее смерть скорая, среди цветов, чем длящееся три или четыре года угасание от чахотки, которая, по всей вероятности, и сведет меня в могилу.

И Флоранс несколько раз сухо кашлянула.

— Если госпожа и умрет через три-четыре года, — рассуждала Мариетта, спуская платье по бедрам хозяйки, — то только по своей вине.

— На что ты намекаешь?

— Я прекрасно слышала, что вчера врач говорил госпоже.

— Так ты все слышала?

— Да.

— Выходит, ты подслушивала?

— Не совсем; из туалетной комнаты, где я выливала воду из биде госпожи… порой слышно даже то, к чему не прислушиваешься.

— Допустим! И что же он сказал?

— Он посоветовал госпоже больше не действовать в одиночку, а лучше завести двух или трех любовников.

Флоранс поморщилась от отвращения.

— Не выношу мужчин, — заявила она и сладострастно понюхала букет графини.

— Не удобнее ли госпоже присесть, пока я снимаю чулки? — услужливо предложила Мариетта.

Флоранс молча присела, погрузив лицо в цветы.

Она машинально дала себя разуть, а затем вымыть ей ноги в воде, куда Мариетта добавила несколько капель вытяжки «Тысяча цветов» Любена.

— Какой эссенцией госпожа прикажет надушить воду в биде?

— Той самой, что любила незабвенная Дениза. А знаешь, Мариетта, вот уже полгода я остаюсь ей верна.

— В ущерб собственному здоровью.

— О, я вспоминаю о ней, делая вот так… а в миг наслаждения тихонько призываю: «Дениза!.. Дениза…»

— Сегодня вечером опять обратитесь к Денизе?

— Тсс! — усмехнулась Флоранс, прикладывая палец к губам.

— Похоже, госпожа во мне уже не нуждается!

— Именно так.

— Проснетесь завтра с недомоганием — дело ваше, сударыня, меня не в чем будет упрекнуть.

— Не беспокойся, Мариетта, за завтрашнее недомогание вину я возложу лишь на себя. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сударыня.

Мариетта вышла, что-то сердито бормоча на ходу по праву избалованной субретки или, что еще хуже, субретки, посвященной во все секреты своей госпожи.

Оставшись в одиночестве напротив псише, освещенного двумя канделябрами, Флоранс прислушалась к шагам удаляющейся горничной и, босиком подойдя на цыпочках к дверям спальни, заперла их на задвижку.

Вернувшись к зеркалу, она при свете свечей вновь прочла записку графини, прижала ее к губам, вложила в букет, лежащий неподалеку на туалетном столике, распустила волосы, развязала ленту сорочки, приложилась губами к своему телу и, освободившись от последней одежды, осталась обнаженной. Флоранс воистину была великолепна: брюнетка с огромными голубыми глазами, обычно обведенными темно-коричневой краской, длинные, ниспадающие до колен волосы, окутывающие, точно покрывалом, несколько худощавое тело, но, несмотря на это, безупречно пропорциональное .

Причину подобной худощавости нам только что сообщила Мариетта. Однако даже эта хранительница тайн своей госпожи вряд ли могла разъяснить, отчего вся передняя часть тела Флоранс заросла густой растительностью.

Причудливые заросли восходили до самой груди, где вкраплялись, точно острие пики, между двумя полушариями. Далее, спускаясь, узор истончался, сливался с темной массой, покрывающей низ живота, вклинивался между бедрами и тут же появлялся внизу спины.

Флоранс необычайно гордилась своим украшением, казалось делавшим ее представительницей обоих полов одновременно; она холила его и с необычайным тщанием опрыскивала духами. Примечательно, что на остальных участках ее смуглая, но прекрасного тона кожа была полностью лишена волосяного покрова.

Вот она, улыбаясь, самодовольно разглядывает себя и поглаживает изящной щеткой своенравный мох, непокорно восстающий под напором щетины. Наиболее благоуханные из цветов она водружает на голову, точно корону; роскошную свою шевелюру по всей длине усеивает туберозами и желтыми нарциссами; на Холме Венеры устраивает розовый сад, прокладывая до самой груди дорожку из пармских фиалок, и, с головы до пят покрытая цветами, упоеннная резкими ароматами, укладывается на кушетку перед псише так, чтобы не упустить из виду ни одного из потаенных уголков своего тела. Наконец взор ее туманится, ноги напрягаются, голова откидывается назад, ноздри раздуваются, губы судорожно сжимаются; пока одна рука пятью растопыренными пальцами обхватывает полусферу груди, другая неудержимо стремится к алтарю, на котором себялюбивая и нелюдимая жрица совершает жертвоприношение: ее палец, слегка дрожа, утопает в розах; трепет наслаждения сотрясает прекрасный стан; за содроганиями следуют невнятные слова, приглушенные вздохи, перерастающие в хрип любви; и в завершение — жалобные стоны, посреди которых трижды звучит имя Денизы, перемежаясь с не менее нежным именем Одетты.

Впервые за истекшие полгода она изменяет своей русской красавице.


VIII

Наутро, войдя в спальню хозяйки, Мариетта испытующе огляделась кругом; кушетка перед псише, ковер сплошь усеян цветами, Флоранс в совершенном изнеможении, и ей нужна ванна.

Горничная неодобрительно покачала головой:

— Ах, сударыня, сударыня!

— Что такое? — спросила Флоранс, с трудом приоткрыв глаза.

— Подумать только, лучшие юноши и девушки Парижа готовы на любые безумства ради вас!

— Разве я этого не заслуживаю? — промолвила Флоранс.

— О, речь не о том, сударыня, как раз совсем наоборот!

— Вот и я, следуя их примеру, совершаю безумства ради себя.

— Госпожа неисправима, но будь я на ее месте, то хотя бы для приличия завела бы любовника.

— Не требуй слишком многого, ведь я не выношу мужчин. А сама-то ты их жалуешь, Мариетта?

— Мужчин — нет. Мужчину — да.

— Мужчины любят нас лишь ради того, чтобы потешить собственное самолюбие, стремясь выставить нас напоказ, если мы красивы, либо появиться рядом с нами, если мы талантливы.

Подчиняться мужчине — нет, уволь, для этого ему должно превосходить меня настолько, чтобы вызывать во мне если не любовь, то, по крайней мере, восхищение.

Мать моя умерла рано, я и узнать ее не успела. Отец мой преподавал математику и учил меня верить только в прямые, квадраты и окружности. Бога он называл «великой единицей», Вселенную — «великим целым», а смерть — «великой задачей». Отец покинул этот мир, оставив меня, пятнадцатилетнюю, без средств и без иллюзий. Я стала актрисой, и на что мне теперь вся эта наука? Для того, чтобы большей частью презирать то, что мне приходится играть, и находить в исторических драмах множество ошибок.

На что мне моя душевная тонкость?

Чтобы обнаруживать ошибки в изображении благородных чувств в психологических драмах и пожимать плечами, видя самовлюбленность авторов, которые мне их читают. Мой успех меня не радует — чаще всего это уступка дурному вкусу. Поначалу мне хотелось говорить на сцене естественно — это не произвело впечатления. И тогда я заговорила нараспев — гром рукоплесканий. Поначалу я играла свои роли просто, поэтично, искусно — мне говорили:

«Да, неплохо, недурно». Я размахивала руками, закатывала глаза, вопила — зал сотрясался от возгласов «браво». Мужчины, делающие мне комплименты, превозносят вовсе не то, что я считаю в себе истинно ценным; женщины, рассуждающие о красоте, понимают ее совсем не так, как я.

Незаслуженная похвала ранит не меньше справедливой критики. Слава Богу, и мои недостатки и мои достоинства помогают мне зарабатывать достаточно, чтобы не нуждаться ни в ком.

Быть должницей мужчины и говорить ему: «На, вот мое тело в уплату» — по-моему, уж лучше умереть!

— Ну, а женщины?

— Женщин я принимаю, лишь поскольку я властвую над ними, поскольку для них я мужчина, супруг, хозяин; правда, женщины капризны, вздорны, неумны; кроме некоторых, это существа низшего порядка, созданные для послушания. Велика ли заслуга подчинить себе женщину? Но они тут же начинают кричать о тирании и обманывать вас. Нет уж, Мариетта, лучший вид власти — это быть хозяйкой собственной судьбы, заниматься лишь тем, что тебе по душе, ходить только туда, куда пожелаешь, повиноваться только собственной воле, никому не позволяя сказать тебе: «Я так хочу».

Ни у кого нет подобного права по отношению ко мне. Мне двадцать два года, я девственница; да, я невинна, как Эрминия, как Клоринда, как Брадаманта, и если когда-нибудь целомудрие станет мне в тягость — я сама себе вручу его, точно дар, мне одной достанется боль и наслаждение; я не желаю, чтобы после моей смерти кто-нибудь из мужчин сказал: «Эта женщина принадлежала мне».

— Если вам такое по вкусу, — промолвила Мариетта, — чего ж тут возражать.

— Речь не о вкусах, Мариетта, это моя жизненная философия.

— А по мне так, — продолжала Мариетта, — умереть девственницей — просто стыд.

— С тобой, я уверена, такой беды не случится. А сейчас помоги мне одеться, Мариетта.

Флоранс осторожно поднялась с кровати и устало опустилась на кушетку перед псише.

Мы уже говорили, что Флоранс не была в точном смысле слова красавица. Но лицо ее отличалось необычайной выразительностью; эта женщина, познавшая любовь лишь умозрительно, в совершенстве умела изображать любые безумные страсти, вплоть до исступления. Это был один из редких талантов, таких, как Дорваль и Малибран.

Она приняла ванну, на завтрак выпила чашку шоколада, повторила наизусть свою роль, раз десять перечитала письмо графини, не на шутку разволновавшись, на обед съела консоме, два сваренных в салфетке трюфеля и четыре рака по-бордоски.

В театр она отправилась вся дрожа. Прелестный юноша, или, вернее, графиня, уже заняла свою ложу; перед ней на кресле лежал огромный букет.

В четвертом акте во время самой трогательной сцены графиня бросила букет актрисе.

Флоранс подобрала цветы, отыскала записку и, не дойдя до своей гримерной, прочла:

«Получила ли я прощение ? Мое нетерпение столь велико, что я сама пришла узнать ответ на этот вопрос. Если Вы меня простили, вставьте цветок из моего букета в Ваши волосы. В таком случае самая любящая из влюбленных станет самой счастливой из женщин и будет ждать Вас в экипаже у артистического подъезда, надеясь, что сегодня за ужином Вырешите не грустить в одиночестве, а предпочтете полакомиться крылышком фазана у нее в гостях.

Одетта».

Флоранс, не раздумывая, выдернула из букета красную камелию и вернулась на сцену с цветком в волосах.

Одетта зааплодировала так, что едва не вывалилась из ложи; Флоранс сумела послать ей воздушный поцелуй.

Полчаса спустя принадлежавшая графине двухместная карета уже стояла с опущенными шторами на улице Бощщ.

Флоранс торопливо сняла кольдкремом белила и румяна, прошлась по лицу рисовой пудрой, накинула халат из пестрой кавказской ткани и выскочила на улицу.

Негр Одетты отворил дверцу. Флоранс впрыгнула в карету; чернокожий слуга занял свое место, и кучер погнал лошадей крупной рысью.

Графиня заключила Флоранс в свои объятия, но нам известны суждения актрисы о своем достоинстве. И, вместо того чтобы занять место, которое приготовила ей графиня в своих объятиях и на своих коленях, сама Флоранс резким и стремительным движением подхватила графиню на руки как ребенка и тем же движением — движением борца, повергающего противника, уложила ее себе на колени и столь же стремительно и крепко прижалась губами к ее губам, скользнула языком между ее губ, расстегнула пуговицы ее панталон, и вот уже ее рука оказалась между бедер графини.

— Сдавайтесь, красавец мой, — со смехом воскликнула Флоранс, — вряд ли кто-нибудь вас выручит!

— Сдаюсь, — отозвалась графиня, — и прошу только об одном — чтобы меня никто не выручал, я хочу принять смерть от вашей руки.

— Ну, так умрите, — произнесла Флоранс. с какой-то кровожадностью.

И в самом деле пять минут спустя графиня, во власти сладкой агонии, готовая испустить последний вздох, прошептала:

— Флоранс, милая, как приятно испустить дух в ваших объятиях, ах, я умираю… умираю… умираю…

При последнем вздохе графини экипаж остановился у дверей ее дома.

Запыхавшись от волнения, поддерживая друг друга, женщины поднялись по лестнице.

Графиня вынула из сумки ключ, открыла дверь квартиры и тут же заперла. Прихожая освещалась китайским фонарем. Проведя Флоранс через спальню, где сияла лампа из розового богемского стекла, графиня отворила дверь ярко освещенной столовой, посреди которой стоял накрытый стол.

— Любовь моя, — сказала графиня, — с вашего позволения мы обойдемся без прислуги; стоит сказать, что я собиралась остаться в мужском костюме, чтобы прислуживать вам, но, полагаю, он помешает нашим вольностям. Избавлюсь-ка я от этого ужасного наряда и явлюсь перед вами, готовая к битве. Вот туалетная комната. Думаю, там есть все, что вам понадобится.

Нам уже знакома туалетная комната графини. Та самая, куда она приводила Виолетту. В этой комнате царствовал белый мраморный стол с расставленным на нем набором изысканнейших ароматов от Дюбюка, Лабулле и Герлена.

Через несколько минут графиня вошла туда и присоединилась к своей подруге.

На ней не было ничего, кроме розовых шелковых чулок, подвязок из голубого бархата и из такой же ткани туфель без задника.

Стоит ли говорить, что комната была равномерно прогрета калорифером.

— Простите мой наряд, — рассмеялась графиня, — просто благодаря вам я в таком состоянии, что мне необходимо привести себя в порядок; хотелось бы также узнать, какие духи вы предпочитаете.

— Я вольна выбирать? — спросила Флоранс.

— Разумеется, как вам будет угодно, — ответила графиня.

— Отлично! Что скажете, если я возьму вот этот одеколон от Фарина?

— Тут я не советчица, берите все, что вам по вкусу.

Флоранс щедро выплеснула воду из огромного графина в изящное биде из севрского фарфора, умелой рукой подмешала туда четверть флакона одеколона и, встав на колени рядом с биде, взяла с мраморной столешницы губку.

— Надеюсь, — сказала она, — вы позволите помочь вам; только что вы прислуживали мне, теперь мне быть вашей служанкой.

Вместо ответа графиня, переступив через биде, устроилась сверху.

— Ну, за чем же дело стало? — произнесла графиня с улыбкой.

— Я любуюсь вами, любовь моя, — сказала Флоранс, — вы великолепны.

— Тем лучше для вас, — произнесла графиня, — ведь все это ваше.

— Что за дивные волосы! Какие зубы, какая шея! Дайте расцеловать эти бутоны у вас на груди. Мне страшно раздеться перед вами; я знаю, вы сочтете меня безобразной; какая атласная кожа! Я буду глядеться сущей негритянкой; а эти огненного цвета волосы! Какое чудо! Рядом с вами я покажусь совершеннейшим угольщиком.

— Замолчи, насмешница, и не томи меня; волосы огненного цвета оттого, что дом загорелся… потуши пожар… потуши…

Флоранс просунула губку между бедер графини, и первое же легкое влажное прикосновение исторгло из графини стон сладострастия.

— Разве я коснулась тебя рукой? — спросила Флоранс.

— Пока нет, но, если это произойдет, не надо тревожиться.

Флоранс еще два-три раза провела губкой по дорожке, проложенной в глубине тесной долины наслаждений, затем губку отбросила и начала растирать рукой.

Графиня наклонилась к искусной массажистке; их уста слились; она обхватила актрису обеими руками и, внезапно поднявшись и не отрывая рук от ее плеч, оказалась, мокрая и благоухающая, вровень с ее губами.

Флоранс хватило времени лишь на то, чтобы прошептать: «Спасибо!» Она тут же прижалась ртом к устам еще более благоуханным, чем те, что целовала раньше, к устам, столь неожиданно оказавшимся перед ней, и, оставаясь на коленях, подталкивала пятившуюся перед ней графиню все ближе к канапе, пока графиня не рухнула, точно античный гладиатор, со всей, однако, возможной при подобных обстоятельствах грацией.

Графиня не привыкла играть пассивную роль в занятиях такого рода, однако, тотчас почувствовав, что в этой нервной и худой брюнетке мужское начало выражено еще ярче, чем в ней самой, она снова ей подчинилась, и на этот раз с не меньшей обходительностью, чем в предыдущий; поскольку теперь Флоранс пустила в ход другое средство — им она владела с еще большей ловкостью и изощренностью, графиня признала ее превосходство и объявила об этом такими движениями, которые не оставили во Флоранс никакого сомнения, что этим способом она вознесла графиню на верх блаженства.

На несколько мгновений оба тела оставались неподвижными. Всякий знает — наслаждение отдавать ничуть не уступает по остроте наслаждению брать. Первой пришла в себя Флоранс, она привстала на колени, словно молясь у еще курящегося алтаря, где только что ею было совершено жертвоприношение. Взгляд, улыбка, обессилено упавшие руки — весь ее облик являл собой свидетельство ее восторга.

Нечувствительная к мужской красоте, ибо она сама ощущала себя чуть ли не мужчиной, Флоранс поклонялась красоте женской. И сейчас она была охвачена одной тревогой — она опасалась, что ее своеобразная красота придется не по нраву графине, и гордыня ее страдала от этого.

И вот, когда, придя в себя, графиня в свою очередь принялась развязывать витой шнур, стягивающий пояс Флоранс, та вся затряслась, как дитя, чье невинное тельце, знакомое прежде лишь материнскому взгляду, впервые выставлено на обозрение чужим глазам.

Графиню охватило нетерпение. Восхитительным запахом веяло сквозь проймы рукавов и разрез на груди сорочки Флоранс; графиня жадно вдыхала этот пьянящий аромат, и голова ее кружилась.

— Послушай, — говорила она в лихорадочном возбуждении, — да ведь ты не женщина, ты — цветок! А раз так, то тебя надо не впивать, тебя надо вдыхать. О красавица! Просто невероятно! — воскликнула она, обнажив торс Флоранс. Кто посмеет сказать, что это волосы! Нет, шелк! Цветущие… благоуханные волосики…

И графиня принялась покусывать кончиками зубов и вбирать губами очаровательную шерстку, поднимавшуюся к ложбинке грудей, спускавшуюся, истончаясь, к животу и вновь расширявшуюся на бедрах; уходя из театра, Флоранс осыпала ее лепестками целого букета фиалок.

Наконец Одетта справилась с сорочкой и, преклонив колени перед этим чудом природы, столь невиданным, что оно казалось шедевром искусства, погрузила нос и губы в густое руно, как пчела, хлопочущая над розой.

— Признаю себя побежденной, — заявила она, — ты не только по-иному прекрасна, ты гораздо красивее меня!

И, обвив Флоранс руками, она приподняла ее и, не отрывая от ее губ свои губы, повела ее в столовую.

Обнаженные, они вошли в этот зеркальный дворец, где тысячекратные отражения их прекрасных тел перемежались с отблесками люстр и жирандолей.

Переглянувшись, они обнялись, каждая преисполненная гордостью за свою собственную красоту и красоту своей подруги; взяв со стула две белоснежные, будто сотканные из воздуха прозрачные накидки: одну шитую золотом, другую — серебром, они уселись на вишневые бархатные подушки перед накрытым столом, где в графинах из тонкого стекла сверкало жидким топазом охлажденное шампанское, которое им предстояло отведать из одного бокала и еще много-много раз из губ возлюбленной.


IX

Все началось с обычных знаков внимания, которые оказывают своим возлюбленным любовники: изысканно отрезанное крылышко фазана, окропленное лимонным соком; шато-икем, налитый в тонкий хрустальный бокал дрожащей от любовного трепета рукой; трюфель, тушенный в шампанском с корицей, самый темный и с самыми лучшими прожилками, предложенный после того, как развратные зубки надкусили его; сливки, съеденные из общей тарелки и одной ложкой; засахаренные персики, пурпурная сердцевина которых зияла на месте вынутых косточек, увенчали бутоны белоснежных грудей, напоминавших плоть персика, лишенного бархатистой шкурки, — все это перемежалось с пылкими поцелуями рук, плеч и губ. Наконец, обе поднялись, сбросив накидки; графиня, как богиня Помона, понесла фрукты в золотой плетеной корзинке, а Флоранс, точно вакханка, — пенящийся кубок с шампанским.

Обнявшись, обе приблизились к кровати. Рядом стоял ночной столик из белого мрамора — он представлял собой усеченную колонну, внутри которой пряталась изысканная вазочка из севрского фарфора. Графиня поставила на столик корзинку, Флоранс — кубок. Взглянув друг на друга, они словно искали ответ на вопрос: кто начнет первой?

— Ах, на этот раз, — проговорила графиня, — слава Богу, пробил мой час.

Видимо, притязания графини показались Флоранс вполне справедливыми: она молча прижала губы к губам графини и, одарив ее пылким поцелуем, покорно улеглась на спину, раскинув ноги.

На миг графиня застыла в немом восхищении перед странным телом, соединяющим и мужскую, и женскую привлекательность; взяв золотой гребень с бриллиантами, поддерживавший ее волосы за ужином, она соорудила из него диадему для этого милого божества, этой таинственной Исиды, которой, первой среди всех богинь, поклонялись, называя ее чудесным именем Урания.

Бриллианты и золото поблескивали, затерявшись в черном меху, где зубья гребешка увязли до самого основания, так и не достигнув отверстия, которое графиня так страстно хотела отыскать.

Тогда графиня встала на колени и, чтобы пышное украшение, которое она собиралась принести к алтарю, не мешало ей совершать благочестивый обряд в святилище, бережно положила бедра Флоранс себе на плечи, раздвинула густое руно, завешивавшее вход в пещерку, добралась до нижних губ, раскрыла их и будто очутилась у черного бархатного ларчика с розовой атласной подкладкой.

При виде таких нежданно раскрывшихся красот она с ликующим возгласом припала ртом к этому ларчику и стала покусывать и сосать клитор, тотчас напрягшийся от сладострастия; немного поласкав его языком, она пожелала вознаградить подругу ласками еще более проникновенными и сладострастными, чем те, которые были получены ею самой от меня; однако тут ее радостные крики сменил возглас удивления: проход, который она рассчитывала найти свободным, оказался закрыт. Она отпрянула от преграды, менее всего ею ожидаемой, приподняла Флоранс и жадно всматриваясь в ущелье, недоуменно спросила:

— Как это понимать?

— Все очень просто, дорогая Одетта, — улыбнулась Флоранс, — я девственница, или, если вы разборчивы в словах, скажу так: я осталась нетронутой.

— Неужели для тебя есть разница между девственницей и той, что осталась нетронутой?

— О, с моральной точки зрения, душа моя, она весьма существенна. Девственницей следует назвать юную особу, которой не касались ни чьи-либо уста, ни чей-либо палец, даже ее собственный; она целомудренна, и ей неведомо наслаждение. Остаться нетронутой означает познать и свою собственную ласку, и чужую — мужскую ли, женскую ли — и иметь выдержку сохранить в неприкосновенности девственную плеву.

— Ах, — радостно воскликнула графиня, — наконец-то я встретила женщину, не запятнавшую себя связью с мужчиной! О, даже не смею поверить в это, моя прекрасная Флоранс.

— Ручаюсь тебе в этом, — сказала Флоранс, — у меня, кстати, куда больше поводов для упреков — ты остановилась в самый неподходящий момент. Негодница, только я начала ощущать первые предвестия наслаждения!… Не отвлекайся, любимая Одетта, и, если что-нибудь обладает еще чудесным даром удивлять тебя, подожди говорить мне об этом до того, как закончишь.

— Позволишь сказать хоть слово?

Флоранс скользнула пальцем до своего клитора и стала нежно щекотать его, тем самым не давая температуре наслаждения упасть ниже нуля.

— Говори, — разрешила она.

— Итак, ты утверждаешь, что ты не девственна, но осталась нетронутой.

— Больше не утверждаю, поскольку ты, ленивица, вынуждаешь меня к действиям, из-за которых я рискую лишиться невинности.

— А мужчины, — продолжала графиня, чуть запинаясь, — имеют ли они какое-нибудь отношение к тому, что ты уже не девственна?

— Ни в коем случае; ни один мужчина не видел меня обнаженной, ни один не дотрагивался до того, до чего сейчас дотрагиваюсь я.

— Ах, — воскликнула Одетта, — именно это я и хотела узнать!

И она набросилась на Флоранс, отодвинув ее палец и горячо прильнув к пылающей вагине, которую природа сотворила средоточием наслаждения.

Флоранс вскрикнула; возможно, она ощутила несколько болезненный укус ласкающих ее зубов; однако их тотчас сменил язык Одетты, и этот опытный язык тотчас же убедился в том, что Флоранс не лгала и что если она и не девственна, то уж нетронутой осталась настолько, насколько это возможно.

Флоранс же быстро сделала два открытия, первое: куда слаще ощущать себя добычей ненасытного рта, всесторонне вооруженного, чтобы разнообразить наслаждение, — нежно посасывающие губы, жалящие зубы, щекочущий язык, — нежели испытывать возбуждение просто от атакующего тебя пальца, сколь бы ласков и проворен он ни был; и второе: какая пропасть отделяет россиянку Денизу от парижанки Одетты.

Острота наслаждения вылилась у нее в пронзительный крик, со стороны могло показаться, что она стонет от боли; когда же графиня от поцелуев снизу перешла к ее рту, Фло-ранс чуть было не потеряла сознание.

— Ах, теперь моя очередь, — произнесла она слабеющим голосом.

Соскользнув в изножье кровати, она приняла позу раненого гладиатора. Графиня заняла ее место на кровати и ужом скользнула к голове Флоранс, все еще поникшей под бременем наслаждения.

— Да не поднять мне никогда головы, — прошептала она, — если хоть один мужчина видел и слышал то, что сейчас слышала ты!

В этот миг рыжий пушок графини, приблизившись, коснулся волос Флоранс.

Прекрасная актриса вздрогнула, крылья ее носа напряглись, она подняла голову, открыла глаза, и рот ее очутился напротив огненного букета, который она так страстно возжелала с первого взгляда.

Теперь, когда первые страсти немного улеглись, расслабленная, но не утомленная Флоранс могла не торопясь отдаться сладострастию; она наградила благоухающие кустики нежным поцелуем и затем раздвинула их, чтобы взглядом, а не только прикосновением оценить сокровища любви, что уступила ей графиня.

У графини никогда не было детей, так что и губы ее, и влагалище сохранили безукоризненную свежесть и тот очаровательный бледно-розовый оттенок, который называют цветом «бедра нимфы». Флоранс раздвинула большие срамные губы, и тут ее внимание привлекла стоящая рядом корзинка с виноградом, персиками и бананами; взяв самый миниатюрный и самый яркий персик, она вставила его в малые срамные губы, наполовину прикрыв его большими губами.

— Что ты там творишь? — поинтересовалась Одетта.

— Позволь мне побыть садовницей и сделать тебе прививку. Ты не представляешь, как хорош персик в таком обрамлении; будь я живописцем, я изобразила бы этот плод, но не ради него самого, а ради оправы.

— Только бархатистая эта кожица, воспетая поэтами, сравнивавшими ее с женскими щечками, колется точно иголками.

— Обожди немного, — промолвила Флоранс. Серебряным ножом она очистила кожицу персика, которая — подобно тому сложенному вдвое лепестку розы, что всю ночь мешал уснуть изнеженному сибариту, — раздражала необычайно чувствительную слизистую оболочку графини, разрезала персик пополам, извлекла косточку и снова поместила в оправу.

— Совсем другое дело, — отозвалась Одетта, — приятно, прохладно. С ума сойти можно!

— О, если б ты еще могла видеть!.. Половинка персика словно вросла в тебя, возвращая утраченную невинность. О, как я жажду отведать тебя, останови мои алчущие зубы, когда они станут рвать тебя на части.

Продолжая вдавливать половинку персика в большие губы, она прильнула ртом к розовой впадинке, образовавшейся на месте косточки, языком и зубами принялась углублять и опустошать углубление, смакуя нежный вкус; тем временем Одетта, распаленная движением персика, с невыразимым наслаждением ощущала приближение разрушительного орудия, готового смести любые преграды на своем пути.

В конце концов препятствие целиком устранено, и теперь ничто не в силах противостоять тарану, пробившему передовые оборонительные сооружения и рвущемуся в цитадель.

И вот уже ворота цитадели распахнуты настежь и, казалось, с радостью готовы приютить врага, распахнуты так широко, что Флоранс, чувствуя свое бессилие и ни на миг не прекращая действовать, вновь обратила взгляд на корзинку с фруктами, протянула руку, достала самый красивый банан, очистила его от кожуры и, зажав один его конец между зубов, неожиданно втолкнула другой конец до дна вагины ничего не подозревающей Одетты, проделывая им поступательные движения, сродни тем, которые производит любовник предметом несколько иного свойства.

Одетта вскрикнула от удивления и восторга:

— О, ты рискуешь превратиться в мужчину!… Берегись!… Ведь сейчас я возненавижу тебя… О!.. О!.. Уже ненавижу… О! Как же с тобой хорошо… как я тебя люблю… О!.. О!..

И графиня, в свою очередь, впала в беспамятство.

Флоранс улеглась на пол у изножья кровати, пытаясь испытать на себе доблесть этого волшебного фрукта, однако стершийся на добрую треть банан, едва пройдя через устье влагалища, уперся в девственную плеву, не в силах ни прорвать препятствие, ни миновать его.

— Ах, не лишать же мне себя удовольствия! — вскричала она.

И, отбросив подальше беспомощный банан, она уложила едва переводящую дух графиню вдоль кровати, села на нее верхом, прильнула раздвинутыми ляжками к ее рту и, чтобы наслаждение стало взаимным, сама приникла губами к разведенным бедрам Одетты.

Подобно ужам, сплетенным любовной страстью в майский день, два тела слились в единое целое, груди распластались на животах, бедра сомкнулись вокруг голов, руки, точно узлом, сдавили ягодицы; на несколько минут слова уступили место приглушенным вздохам, сипению блаженства, хрипам наслаждения, стонам сладострастия; внезапно все стихло, руки безвольно расслабились, кольцо бедер разомкнулось, уста зашептали имя подруги — и последнее содрогание настигло обеих одновременно.

На этот раз покой воцарился надолго. Они лежали, точно два атлета, то ли павшие, то ли уснувшие; наконец, с уст их сорвались заветные слова, из тех, что сопровождают конец и начало, великие утехи и великие страдания:

— Боже мой!

Они медленно приходили в себя.

Чуть позже, обнявшись — задыхающиеся, растерзанные, с затуманенными глазами, — они соскользнули с кровати и нетвердой походкой перешли с нее на длинную и широкую козетку.

— Ах, моя прекрасная Флоранс, сколько радости ты мне доставила! — произнесла Одетта. — Кто навел тебя на мысль отведать там персик?

— Сама природа; фрукты не обязательно должны быть съедены там, где они растут. А тебя раньше никогда так не ласкали?

— Нет.

— Я рада, что для тебя это внове… а как тебе с бананом?…

— Ах, милая, я думала, что умираю!

— Он доставил тебе больше удовольствия, чем мой рот?

— О, их нельзя сравнивать, ощущения от банана сродни тем, что испытываешь с любовником, поскольку в обоих случаях в вагину вводится инородное тело. Тут уж ничего не поделаешь, моя дорогая, в этом вечное преимущество мужчин.

— Выходит, мужчины имеют перед нами некое неоспоримое преимущество?

— Увы, да — нам дано раздуть костер, но не дано его погасить.

— В то время как они…

— Да, именно… они его тушат! К счастью, приспособления, созданные искусственно, наделяют женщин способностью, в которой им отказано природой.

— Каким же образом?

— Были придуманы годмише.

— Неужели они, правда, существуют? — с любопытством спросила Флоранс.

— Несомненно! А вы никогда не видели их?

— Никогда.

— Интересно взглянуть?

— Конечно.

— Вам знакомо строение мужского тела?

— Только по скульптурным изображениям.

— И никак иначе?

— Нет.

— И вам не доводилось видеть обнаженного мужчину?

— Ни разу.

— О, теперь мой черед преподать тебе кое-что новенькое.

— У вас есть эти штуки?

— Всех видов.

— Ну не томите же!

— Сдается мне, мы больше не обращаемся друг к другу на «ты».

— Не все ли равно, главное, что мы любим друг друга, разве не так?

— О да, еще как!

И их прекрасные губы слились в поцелуе.

— Погоди, не торопись, — остановила ее Одетта, — сначала я пороюсь в своих ларчиках.

— Можно и я с тобой?

— Пошли.

Они направились в туалетную комнату. Отперев зеркальный шкафчик с двойным дном, Одетта достала оттуда ларец и два футляра, подобные турецким седельным кобурам.

Выставку решено было устроить на козетке, где они и расположились.

— Сначала я покажу тебе тот, что в ларчике… Это сокровище, имеющее не только историческую, но и художественную ценность: считается, что это работа самого Бенвенуто Челлини.

Одетта открыла ларец из красного бархата — и глазам Флоранс предстал истинный шедевр резьбы из слоновой кости.

Это было точное, в натуральную величину, воспроизведение мужских гениталий; головка и ствол были тщательно отполированы, тестикулы же, предназначенные для рук владелицы или владельца, отличались необычайно тонкой резьбой.

На искусно сымитированной шероховатости кожи и округлостях тестикул были вырезаны геральдические лилии Франции и три перекрещивающиеся полумесяца Дианы де Пуатье.

Не оставалось никаких сомнений, что чудесная драгоценность в свое время принадлежала дочери г-на де Сен-Валье, вдове г-на де Брезе и общей любовнице Франциска I и Генриха II.

Вначале Флоранс взирала на этот предмет с удивлением: сначала с любопытством, а затем с восхищением.

С удивлением, поскольку она впервые прикасалась к изделию столь необычному.

С любопытством, поскольку она не разбиралась в его устройстве.

И наконец, с восхищением, поскольку она была прежде всего артисткой, а перед ней предстало произведение искусства.

Рядом с мастерски изображенными резными волосками, на месте соединения с тестикулами, ствол едва заметно отвинчивался, раскрывая довольно сложный механизм, сродни часовому. Он приводил в движение поршень, установленный внутри и предназначенный для того, чтобы через узкое отверстие, напоминающее природное, впрыскивать смягчающую жидкость во влагалище.

Такая жидкость — будь то молоко, сок алтея или даже рыбий клей (это вещество ближе, чем все прочие, к семенной жидкости) — должна была заменить сперму.

Флоранс была несколько смущена тем, что этот предмет размером вдвое превосходил банан, которым она недавно пользовалась, но графиня с улыбкой представила ей видимое доказательство: одно нажатие — и инструмент вошел без труда.

— Видишь, — сказала она, — а ведь у меня там нешироко.

Флоранс наклонилась. Никакого обмана: только тести-кулы помешали годмише продвинуться дальше.

Сначала она попробовала действовать с ним как с бананом.

Она лишь надавила им, но даже это простое надавливание разожгло ее сладострастие.

— Надо с молоком! — вскричала она, хватая Флоранс за руку.

Вдоволь налюбовавшись этим историческим памятником, перешли к содержимому бархатных футляров. Первый из двух оставшихся годмише современной французской или английской работы оказался ничем не примечательным — обычная каучуковая поделка, немногим лучше фабричной, из тех, что ежегодно числом более чем в два миллиона расходятся по испанским и итальянским монастырям.

Размера он был обычного, как и принадлежавший Диане де Пуатье, пяти-шести дюймов, с натуральными волосами у основания, окрашенный в телесный цвет. Благодаря эластичности материала система выброса жидкости была здесь простейшей: следовало лишь нажать в нужный момент пальцами на тестикулы и введенная заранее жидкость изливалась.

Это не представляющее художественной ценности изделие заслужило рассмотрения куда менее пристального, чем то, что, по всей вероятности, удостоилось чести услаждать Диану де Пуатье.

Перешли к третьему.

При виде его у Флоранс вырвался крик ужаса. И правда — оно было около 7-8 дюймов в длину и 5-6 дюймов в диаметре.

— О, куда там Диане, — воскликнула она, — этот для Пасифаи!

Графиня расхохоталась.

— Вот и я зову его Гигант! Эта диковинка из Южной Америки, и она дает представление о запросах дам из Рио-де-Жанейро, Каракаса, Буэнос-Айреса и Лимы. Но взгляни, какая чудесная работа!

Предмет такого сорта и в самом деле представлял интерес для коллекционера. Сделан он был из прекрасно отполированного каучука. Каждый волосок на нем стоял, как на парике лучшего парижского цирюльника; несомненно, он был отлит, подобно тому, как это делают скульпторы, в прекрасный слепок, снятый с природного образца.

Как и у французского изделия, для извержения жидкости достаточно было простого нажатия на тестикулы; однако емкость здесь была в пять-шесть раз больше, а значит, невыразимое удовольствие орошения могло быть повторено пять-шесть раз.

— Ну и чудовище, — без конца повторяла Флоранс, безуспешно пытаясь обхватить его рукой, — неужели найдется женщина, способная вместить подобного великана. Это все равно, что роды наоборот.

Одетта молча улыбалась.

— Объясни же, — нетерпеливо продолжала Флоранс, — довольно насмехаться надо мною.

— Я вовсе не насмехаюсь над тобой, моя маленькая Флоранс. Слушай внимательно.

— Слушаю, — промолвила Флоранс.

— Если недостаточно разгоряченная и недостаточно опытная женщина удовлетворяет свое желание, забавляясь в одиночку, проникновение органа столь внушительного, несомненно, потребует усилий; если же женщин две и они беспрестанно ласкают друг друга пальцем, ртом, искусственным членом обычного размера, и та, что изображает любовника, раздразнивает, вдохновляет, разжигает ту, которой предназначена роль любовницы, а в миг сильнейшего возбуждения подносит смазанный кольдкремом кончик годмише к широко раздвинутым губам и вводит его тихонько, бережно, то предмет этот проскользнет без труда, а проникнув вглубь, доведет наслаждение до высшей точки. — Не может быть! — Хочешь проверить? — А на ком испытать?

— На мне, так и быть, приношу себя в жертву.

— Я разорву тебя на части.

— Разорвешь меня на части?

— Именно! Ни о чем другом так не мечтаю! — воскликнула Флоранс.

— Подожди, я сейчас.

Для графини подобная развязка, конечно, не была неожиданной — на спиртовой лампе в серебряном чайничке уже разогревался крем.

За ним она и отправилась, зарядила самое крупное из трех орудий, после чего достала из бархатного мешочка эластичный пояс.

Все эти приготовления явно взволновали ее — ноздри ее вздрагивали.

— Иди сюда, — приказала она Флоранс. .5 — Зачем? — с испугом спросила Флоранс. -.с — Я превращу тебя в мужчину.

Флоранс послушно подошла; графиня надела на нее пояс, и с его помощью закрепила на ее лобке самый большой из годмише; затем она вложила ей в руку шедевр эпохи Ренессанса, наполненный теплым кремом; обняв Флоранс, которая затрепетала, как подросток, непомерно щедро наделенный природой, графиня сорвала покрывало и бросилась навзничь на постель.

— Делай то, что я скажу, — распорядилась она, — ив том порядке, в каком я скажу.

— Будь уверена, — промолвила Флоранс, возбужденная не менее графини, — если повелишь растерзать тебя, я это сделаю.

— Начнем с ротика… с ротика…

Флоранс отложила искусителя Дианы де Пуатье на пол и принялась исполнять ртом одну из наиболее изощренных своих ласк.

Она чувствовала, что сейчас нужно действовать утонченно, словно создавая противовес последующим грубым ласкам. В ответ Одетта вознаградила ее полным набором лесбийских нежностей. Она звала Флоранс своей подругой, своим ангелом, своим сердцем, своей жизнью, своей душой; дрожащими от наслаждения устами она, ноту за нотой, исполнила всю гамму сладострастных вздохов, наконец, едва слышно попросила:

— Диана… Диана…

Догадавшись, о чем говорит графиня, Флоранс тотчас подобрала царственный предмет и просунула в ее раскрытые губы; проделала она это с изрядной ловкостью: музыка наслаждения, не прерываясь ни на миг, лишь зазвучала с новой силой. Флоранс внимательно наблюдала за каждым движением великолепного органа, она видела, как он входит и выходит, как покрывается пеной страсти; графиня уже не в силах была говорить, она лишь вскрикивала. Внезапно тело ее напряглось и она взмолилась: «Молока… молока…»

Флоранс отпустила пружину — послышался протяжный вздох, возвестивший о вступлении графини в ту стадию наслаждения, которую дарует только соитие, ибо вслед за ним приходит успокоение. Но графиня знала, что за этим наслаждением не замедлит прийти еще более сильное, стоит только ей произнести одно слово, и вот среди жалобных стонов своей жертвы Флоранс ясно различила призыв: «Гиганта!.. Гиганта!..»

Флоранс с нетерпением ждала этих слов. Наконец-то она сыграет главную свою роль; выдернув сокровище Дианы де Пуатье, она швырнула его на пол. Губы графини, затопленные молоком, уже не нуждались в кольдкреме. Выпрямившись, она с ловкостью опытного мужчины вставила головку Гиганта между малых губ и с силой вогнала внутрь. Графиня вскрикнула, однако тотчас собралась с силами, превозмогая боль:

— Ну же… дальше… ой! Раздирай меня, заталкивай, глубже… ах… он уже там.

0

6

Ох... )))  http://s2.uploads.ru/g7C9J.gif 

с уважением

0

7

Графиня не обманулась в своих надеждах — вторжение великана вызвало в ней бурю страстей. Стоны любви сменились диким, безумными, хриплыми воплями, прерывающимися обрывками фраз:

— Где твой рот, язык… возьми меня за грудь… пососи ее… ах! Мой Боже! Как сладко… ах! Я уже дошла, сожми же бедра, сожми… изливайся… Ах ты мой чудный Гигант!.. Еще… ох, еще!..

Всякий раз, когда графиня повторяла «еще», Флоранс разрешалась очередной вспышкой пламени, достигающей самых недр Одетты.

Наконец, графиня попросила пощады.

Флоранс отстранилась от нее и, расстегнув пряжку, бросила пояс с огромным отростком на ковер.

Охваченная истомой графиня, раскинувшись, лежала на кровати.

От подобного зрелища Флоранс почувствовала головокружение; она наполнила шедевр из слоновой кости новой порцией молока и, устроившись на кушетке напротив кровати, раздвинула свои губы, одной рукой лаская клитор, другой — приставляя головку годмише к девственной плеве. Вскоре, однако, она убедилась, что так у нее не хватит сил, и сменила позу. Она сдвинула две подушки козетки и осторожно облокотилась, оставляя себе возможность опереться на них, когда она будет уверена в том, что нашла в наслаждении помощника в борьбе с болью; теперь, щекоча себя правой рукой, левой она с удивительным мастерством, отточенным привычкой, не давала орудию отклоняться ни вперед, ни назад; она согласовывала движения бедер с нарастанием пыла, надавливая понемногу, чтобы наслаждение пересиливало боль; почувствовав, что наслаждение взяло верх, она навалилась на годмише всей своей тяжестью, вскрикнула, но упёрлась еще сильнее; второй крик стал криком радости и блаженства, рука ее завертела королевской игрушкой, она откинулась назад, извиваясь как уж, — и дошла до высшей точки.

Слыша сладострастные крики, прекрасная графиня приподнялась с кровати, с удивлением наблюдая за Флоранс.

Гордячка сдержала слово — себе, лишь себе одной принесла она в жертву свою девственность.

Жертвоприношение знаменовалось кровавым следом на козетке графини.

Мы не виделись с графиней три дня и три ночи, на четвертый день она пришла и объявила, что завтра Виолетта может приступать к занятиям с Флоранс. Искусно разыграв сцену ревности, графиня добилась от Флоранс обещания ограничиться лишь приобщением Виолетты к удивительному таланту артистки.

Итак, состоялось единение двух служительниц Лесбоса. Графиня с головой окунулась в свои новые отношения, не забывая при этом об интересах Виолетты; та еще длительное время училась театральному мастерству под руководством Флоранс и дебютировала с большим успехом.

Наша очаровательная любовная история продолжалась несколько лет, а после… после… Ах, как грустно описывать ее конец! Здесь мне и должно бы завершить рассказ об одном из прелестнейших эпизодов моей жизни. Но раз уж начал — надо дойти до конца.

Графиня, всегда искавшая случая похитить у меня Виолетту, как-то вечером во время репетиции завлекла ее в свою ложу.

Девочка простудилась, и у нее начался кашель.

Никто не придал этому значения. Между тем она серьезно занемогла. Болезнь, казалось, лишь разожгла ее сладострастность, и, вопреки запретам врача, мы занимались любовью столь же ненасытно, как прежде.

Зимой состояние ее ухудшилось, она чахла все лето, и, когда северный ветер начал закручивать на земле вихри из опавших листьев, на что так щедр ноябрь, мы проводили бедняжку Виолетту в последний путь.

Она угасла на моих руках со словами:

— Мой Кристиан, я тебя люблю.

Над могилой я велел установить большой стеклянный купол, и под ним мы с графиней разбили газон с цветами, которым Виолетта обязана своим именем, и еще долго оплакивали ее. Затем графиня утешилась объятиями Флоранс, меня же просто закрутила жизнь, и горечь утраты понемногу изгладилась из памяти.

В своем забвении я дошел до того, что в годовщину смерти не сорвал фиалки, напоенные субстанцией моей маленькой возлюбленной.

Графиня, оказавшаяся более верной, при редких встречах со мной произносила только одно слово: «Неблагодарный!»

И теперь, завершая рассказ о короткой нашей любви, я сворачиваю свою рукопись, перевязываю бечевкой и… будь что будет… бросаю на ветер, в надежде, что попадет она на стол к понимающему издателю, способному на лету схватить ее суть.

+1

8

dhope написал(а):

Ох... )))

между прочим дорогой Котик, это был мой первый темный роман, который удосужилось прочитать))) http://s8.uploads.ru/0JQWs.gif

0

9

.Однако, какая забавная вещица! Тут и гетеро/эротика, и фемслэш, и сюжет подходящий(никаких трагедий и затянутостей).
Очень понравилось: и посмеяться можно, и расчувствоваться, и насладиться языком(переводом), и просветиться...
Некоторые места даже изысканны. На удивление легко и непОшло.
Первый раз читала на другом ресурсе и там был в конце большой раздел комментариев, что познавательно.
Приятно было разбавить этим произведением мелодраматические лесбийские романы Рэдклифф, Хайсмитт, Хилл и пр.

0

10

не думал, что Дюма писал подобные вещи...

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Художественные книги » "Роман Виолетты" Александр Дюма