Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Художественные книги » Анастасия Вихрова aka Vdova: немного прозы


Анастасия Вихрова aka Vdova: немного прозы

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Не знаю, как молодёжь, но те из нас, кто пришел в сеть лет десять-пятнадцать назад, ник Vdova точно должны знать. Она - создатель первых сетевых проектов для лесбиянок в Рунете, в 2000-2004 годах - главный редактор Лесбирукома, создатель Квирумира и прочая, прочая. Помимо всего этого, Вдова еще и пишет неплохую прозу. Вот, откопал в своих закромах. Вещь небольшая, но вполне даже...

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

Фотография на память

Если боги хотят наказать человека, они исполняют его желания.
Оскар Уайльд.

«Отдала бы душу…» — это я помню. Именно эта мысль пульсировала во мне сильно и неуспокоенно. «Отдала бы душу…» — виски невыносимо ломило, и эту дрожь в руках никак было не унять. Трясло сильно и часто, то ли от нервного напряжения, то ли от количества выпитого алкоголя. Зажатая пальцами сигарета птицей клевала край пепельницы. О чем я думала тогда еще? Да ни о чем. И мыслей, кроме этой, не мысли даже, а марева нестерпимого, рвущегося из нутра желания, взрывающего мозг невозможностью исполнения ничто, ничто больше не наполняло мое существо. Желания тяжелого, словно ушедшего с глухим звуком камня в темные воды густой глубокой осенней воды. Желания, совершенного в своей законченности.
«Я отдала бы душу, чтобы ты была со мной»…
А потом? Что было потом?

Офиса не было на месте. Густыми хлопьями снег заносил небольшой, аккуратный котлован отгороженный синим строительным забором в красных, пластмассовых фонариках на черном жирном проводе.
— Здесь дом был! – прокричала я бородатому таджику в оранжевой жилетке.
— Был! – закивал он головой.
— И где он?
— Нет!
— Я вижу что нет… А куда делся?
— Нет!..
— Я вижу, что нет! Но ведь был! Еще вчера был! Куда делся-то?…
— Нет!
— Тьфу, ты, екарный бабай!… — понятно, что от таджика, из всего русского хорошо знавшего, по всей видимости, только разнообразной тональности отрицания, добиться ничего не получится. Но ведь ерунда какая-то выходит: вчера был дом. Красный кирпич. Два подъезда. Три этажа. Высокие потолки. Во дворе помойка. На помойке крысы. Люк. В асфальте у входа люк семнадцатого года. И что? Что теперь – дыра в земле и привет?! Бог с ней с работой, но так… целое здание, без предупреждения, каких бы то ни было слухов или разговоров… Хотя, конечно, в Москве и не такие дома сносят. Зарплату, опять же, не отдали.
— Сволочи, — сказала я кому-то в котлован и задумалась.
Коллег я никогда не любила, и номеров их телефонов в записной книжке не держала. И что мне теперь делать?… Я оглянулась по сторонам. Свободный день случился нечаянно, а я решительно не знаю, чем его занять. Вот так вот раз – и проморгаешь жизнь, если не всю, то важную ее составляющую. А казалось бы мелочь — с утра заело давно барахливший замок.

— У вас ключ не тот, — сказал мне слесарь, бросая дрель в разбитый портфель.
— Как не тот? — моя связка, мой брелок. Много лет подряд два раза в день я занимаюсь с этой дверью легким петтингом: всунул, повернул, высунул.
— Видите? Желобки не совпадают. Это ключ не от вашей двери.
— А от чьей же тогда?
Он лишь пожал плечами.
И вот, потратишь время на ожидание слесаря, думы о судьбах замочных ключей, о том, что надо было давно замок поменять, да матушка лень – глядишь, вместо места, где прошло несколько лет твоей сознательной жизни — только дыра в земле, труб потроха и комья мерзлой, почему-то желтой, земли под ногами.
А люка особенно жаль. Раритетный был люк. Исторический.
Да и вот еще что… весь день выламывает спину. С чего бы это?

Знаешь, на этой улице я могла бы жить. Сюда, на эти тополя выходили бы мои окна. Первый этаж, решетка на окнах, узкая кровать и два, не поверишь, два неисправных черно-белых телевизора в одной, очень небольшой комнате. Отсюда даже видна эта дурацкая новомодная синяя многоэтажка, двор которой мы так часто метили торопливым пунктиром наших шагов. Представляешь, как тесен мир? Все мы бродим одними и теми же тропами, и в этом есть какая-то непостижимая, сводящая с ума многосложность. Здесь, сейчас, в этот самый момент, в этом самом городе, в этой самой точке — существует бесконечное множество реальностей. Хорошо, да, соглашусь, не бесконечное, десять миллионов, не считая нелегалов и гостей столицы, но разве этого мало?
— Тут направо, по кольцу сразу налево и на разворот.
— Точно?
— Точно, точно, — таксист не верит, у него свои приметы, своя разметка этого островка асфальтового мира, разрисованными белыми линиями. На моей карте он зацелован до сломанных светофоров, которые замирали в извечном красном, не решаясь оторвать меня от тебя.
— Там где церковь что ли?…
Церковь? И, правда. Надо же. Боже. Каюсь. Тут я никогда не поднимала глаз выше линии твоего рта.

В лифте не нашлось кнопки с номером двенадцать. В доме было десять этажей.
— Да что же это такое… — шепчу я беспомощно. Я точно помню ее: стандартная, плоская, с черным глазком вызова, слегка перекошенная от частого и сильного нажатия и рядом талантливо выведено маркером «12». Нахапетов лично рисовал. «Очень странно», — подумала я, вышла на десятом и решительно нажала на давно знакомый звонок.

— Ты ремонт что ли сделал, Нахапетов?
— Почему ремонт?… Нет. Чай будешь? – отвечал он уже из кухни.
— Буду, буду…
Квартира Нахапетова рождала во мне чувство некоторого не узнавания.
— С сахаром? – кричит он.
— С сахаром, сахаром… — киваю я головой и оглядываюсь с легким недоумением, — Послушай, обои разве желтые были?
— Желтые, желтые… какие же еще, — он входит в комнату прихлебывая, — Держи свое пойло неправильных людей. Как ты можешь пить эту гадость? Ты знаешь, сахар убивает вкус!
— В этих пакетиках? Это пыль, а не чай, — говорю я.
— Пыль с сахаром, это вообще — пошло! — говорит он и сует мне в руку горячую кружку.
— Разве не кремовые? — я делаю глоток сладкого чая и успокоено замечаю, что Нахапетов как наливал воду из-под крана, так и наливает, — Фу, отрава. Купи фильтр уже!
— Скоро Новый Год, — усмехается он, — Сделай себе подарок, купи фильтр, мне так он не очень-то... Послушай, — говорит он мне, — Послушай, дались тебе эти обои…
— Но ведь кремовые?
— Может и кремовые. Все ведь, знаешь, зависит от освещения, — он улыбается, и я думаю, что в сущности, он прав. Желтые, кремовые – разница не велика и я говорю ему:
— Представляешь, у меня работу снесли.
— Как это?
— Так. Был дом – нет дома, — и все-таки что-то не дает мне покоя. Неясное чувство легкой тревоги и ощущение, когда-то давно виденного, забытого и вновь извлеченного из архива сознания сна. Неприятно волновали слегка вогнутые, словно преломленные через призму кремовые стены в тонкую коричневую полоску. Под пальцами легко шуршит бархат пыльной бумаги в небольших буграх бетонных неровностей, остатках паутины, лопнувшего шва обоев. Пальцы уверенно скользят дальше. Они знают этот путь. Они следовали ему годами и тренированные до автоматизма, они не терпят возражения, но – выключателя не было. Словно споткнувшись, рука беспомощно застыла на месте, физику не обманешь — он тут был. Еще не веря до конца, я уставилась на стену – она колыхалась едва заметным прибоем и это непрерывное, словно нагоняемое волной движение вызывало неприятное, почти рвотное головокружение, — Выключатель… где?
— Тебе темно? Там за дверью. Все собираюсь перевесить, а то неудобно.
Я еще раз провела по стене ладонью, словно пытаясь убедиться в совершенстве совершенного обмана.
— Ерунда какая-то…
— Да уж, — не слушает меня Нахапетов и извергает из себя ворох новостей.

Уже вечером выйдя на улицу, спохватилась, что забыла у Нахапетова перчатки, но возвращаться было лень. В общем-то, культурная программа на сегодня исчерпана. Домой, ночной сеанс с недавно скачанным советским фильмом, пазл валяется неделю как, луна все не соберется в круглый, гармоничный блин. Брякнув в кармане брелоком с новым ключом, я подумала еще о том, что жизнь моя, ее ход, течение разбито последнее время на фрагменты, дергаясь на стыках монтажной склейкой и боком съехавшей перфорации – вот я вышла на улицу, и эпизод закончен. Можно резать.

Открыв глаза, уставилась в потолок. От соседей сильно тянуло вареной курицей. Солнце, пробиваясь упрямо через щели жалюзи, настырно лезло в глаза. Я прислушивалась к уличным звукам: проезжающим машинам, надрывающейся во дворе тонкоголосой соседской колли, будто ожидая какого-то совершенно необыкновенного утреннего чуда. И зажмурившись, я вдруг отчетливо, почти ощущая на вкус, очень трезво поняла, что сейчас – оно произойдет... Ну... Ну!.. Но его не произошло. Я открыла глаза. И уже стоя в душе, придумывала оправдание не случившему — чудо, конечно же, произошло. Но не здесь и не со мной. А мне, с моей печальной душой и моим бренным телом, предстояло сделать сегодня кучу важных дел. Например – выпить кофе в каком-нибудь кафе, изучить список актуальных выставок, лекций, сеансов кино и найти какого-нибудь спинных дел мастера, потому что спина изводит уже совсем не прилично. Да и вообще, надо же как-то убить время, когда давно убит сам.

— Послушай, — сказал мне в трубку телефона Нахопетов, — Ну что за ерунда… Приходи вечером, будет весело, девушки хорошие и перчатки заодно свои заберешь… Слышишь?…

Веришь, когда я оторвалась от материка, не было страшно. Мне казалось, это такая краюха – необъятная, целый континент, где до горизонта – поколения пути и мне идти, идти нескончаемой дорогой и так никогда не дойти до линии обрыва. Но потом, когда все дальше в темный простор, когда дно проваливается глубоким пятном и приобретает сильно условный и, в общем-то, бесполезный смысл, точнее – совсем этот смысл утрачивает. Когда старые дорогие близкие расплываются кто куда, а новые так и не причаливают, ты спохватываешься и понимаешь, что от вселенной под ногами остался маленький скользкий обмылок, которого только и хватает на то, чтобы тщательно намылить веревку.

— Алло! Уснула ты там что ли?… Эй! Так придешь?
— Приду, — обещаю я и вешаю трубку.

У Нахапетова как всегда накурено, и даже в комнате, и как всегда полно каких-то людей.
— Вино будешь?
Я не пью вино, я вообще не пью никакого другого алкоголя, кроме напитков 40-ка градусов. Хотя, вру. Этого я тоже давно не пью, но киваю головой, — Как тебя зовут?
Их всегда как-то зовут. Наташа, Маша, Катя, Света, Даша, Галя, Ира. А один раз была даже Адель. Или Миранда. Или Жозефина. Или… ну не суть, последнее время выросло много таких вот странных девушек со странными именами. Их мамы смотрели слишком много сериалов, и понятие красоты для них имеет отчетливый мыльный привкус. И живут же — не стесняются.

В пять лет я была знакома с одной Луизой, она тщательно скрывала этот свой недостаток, но мать ежедневно ее выдавала, да и воспитатели тоже прикладывали руку к дешифровке маленькой «Лизы» (как она нам представлялась). Луиза очень своего имени стеснялась, оно и правда, придавало какой-то привкус ущербности ее существованию среди обыденных Маш, Нин, Марин и Кать. Ущербность эта, ощущалась только нами, детьми, для взрослых же Луиза была как экзотичный цветок на среднестатистическом лугу средней полосы России. Как если бы на этой поляне выросла орхидея. И этой своей непохожести и стеснялась маленькая Луиза, и до сих пор мне кажется, что любая девушка со странным именем — должна его стесняться. Однако же нет – носят гордо.

Сперва ты целуешь их сухим ртом на кухне, где-нибудь между пятым и шестым стаканом виски, мнешь их маленькие попки, обтянутые тесными джинсами. Но быстро делаешь вывод, что нет смысла запоминать их лица. Их лица обреченно одинаковы. Впрочем, также как и вкус. Ты даже делаешь несколько попыток привести их домой и, трахая на давно не менянных простынях, думаешь о чем-нибудь эротичном, пытаясь почувствовать хоть какое-то возбуждение, а затем — попытки прекращаются. Нет ничего отвратительнее морального самоизнасилования, к чему весь этот вздор, состоящий из чужих неинтересных оргазмов и факта, что твоя сексуальная собственная заинтересованность покинула меня вместе с той женщиной, фотография которой раньше стояла на твоем прикроватном столике.
— Где мои перчатки?
— Уходишь уже? Может, останешься? Нет? Ну, ладно. Пока… — и он закрывает за мной дверь.

Телефон настырно жужжал, и я открыла глаза.
— Ну, и привет! — сказал мне женский голос в трубке.
От соседей сильно тянуло вареной курицей, и тонкоголосый колли успел, я думаю, довести до белого каления всю округу. Я подумала:
— Опа, — точнее, я не так подумала. Я подумала: «О-паааа...»

Это какое-то особенное чутье. Или, может быть, это мозг обрабатывает информацию чуть раньше, чем ты своим сознанием, или даже знанием (я ведь точно знаю, что я ее не знаю!) соображаешь, что к чему. В общем, она сказала «Ну, и привет!», а я уже понимала, что что-то, чего я не знаю, но знает она, дает ей право вот так вот, с такой вот интонацией, говорить мне: «Ну, и привет!». Близость. Это называется — близость.
— Что молчишь, куда пропала, — спросила она и было непохоже, что она злится, или что расстроена, или что я что-то обещала ей (например, завтра позвонить) и обещание не выполнила. Скорее, в ее голосе звучало недоумение. Недоумение с примесью, с легким таким, терпким, вкраплением требовательного нетерпения. Спросить «А вы кто?» не представлялось возможным, и поэтому я просто посмотрела на экран телефона, ведь если мы знакомы, должен же быть записан ее номер. И точно. На экране было написано: M.T.
— Опа! — сказала я.
— Может, — с насмешкой спросила знакомая моему телефону M.Т., — Хоть спину показать придешь?
— Приду, — осторожно сказала я, — А куда?
— Нет, ну ты здорова, а? — как-то даже не удивилась M.Т., и издав легкий смешок, повесила трубку.
Меня всегда занимали такие вот архаичные понятия речи. Что значит «повесила трубку»? Куда она ее повесила? На что? За что? Даешь новые технологии и оправдательный приговор для многих миллионов трубок! Отныне, просто нажимают отбой и убирают в карман. Я послушала еще некоторое время короткие гудки и тоже — повесила трубку.

«Здорова ли я?» — этот вопрос, по-хорошему, не надо бы задавать себе. Его можно задавать друзьям, когда они чихают и температурят (и ты при этом точно знаешь, что, конечно же, не здоровы. Но это не важно. Это такая демонстрация заинтересованности и проявления заботы). «Нет, ну ты здоров, а?» — можно кричать футбольному судье в телевизоре, болея за какую-нибудь сборную Турции против сборной Гондураса, на каком-нибудь чемпионате мира. Или вот еще вариант – стучать в окно соседа в автомобильной пробке и, делая страшное лицо, интересоваться его здоровьем, здоровьем его жены, мамы, папы, тети, дяди и всей родни до третьего колена. Но вот так вот – рассматривая карту московского метрополитена, хватаясь за поручень на резких кренах переполненного вагона и вспоминать реальность, в которой «Щелковская» идет после «Первомайской». После, а не наоборот. Вот это, я вам скажу, задача.

С тех пор как ты ушла, моя жизнь утратила какой бы то ни было вкус и смысл. Непреодолимая скука существования наполнила все мое существо. Есть люди, которые справляются. То ли их души полны всезаживляющего елея, который изливается на их раны, как сосновая смола на зарубки от ударов железного топорища. То ли пуля-дура их не берет, потому что они и есть — железное топорище. То ли душевные внутренности их состоят из пластичной жевательной резинки, которая и надувается, и растягивается, а если порвется, то ее можно еще немного пожевать и, в принципе, она готова тянуться и видоизменяться дальше. Если, конечно, не приелся вкус. А бывают такие как я. С маленьким запасом прочности, непрактичные стаканчики одноразового применения. Меня наполнили, опорожнили и можно выбрасывать. Как стаканчик я больше не годна, хотя... Хотя, находятся умельцы, которые мастерят из мусора поделки. Это да. Про это тоже не стоит забывать.

Оказалось, что M.T. живет почти у МКАДа. Я просто позвонила Нахопетову и сказала многозначительно:
— M.T. звонила.
Он что-то жевал в этот момент, а потому ответ его был невнятен, что-то вроде «Ну, и что?» и что-то еще про «неудивительно» и «обычное дело». Из всего я сделала вывод, что загадочная ЭмТэ Нахапетову знакома, но отношение у него к ней двойственное. Определенно, он радует меня своей постоянностью – к тебе у него тоже было двойственное отношение.
— Послушай, — сказала я решительно, — У меня к тебе два вопроса.
— Ну, — прожевал он.
— Где она живет, и как ее зовут?
Тут какая-то пауза возникла. Не то чтобы многозначительная, а я бы сказала – свистящая. Как будто на огромной скорости тебя вдруг изрыгнул из себя реактивный самолет, и ты стремительно летишь к земле пристегнутым к модному креслу «Рекаро» и думаешь только об одном, только об одном – как бы мимо пролетающая птица не насрала на твои модные белые брюки.
В общем, Нахапетов молчать перестал и довольно живо предложил поехать вместе. Ведь он и адрес знал и имя и, что не менее важно (тут он, довольный своей шуткой рассмеялся), как выглядит «искомая особа». Так и сказал:
— Искомая особа!
И предложил мне купить ей цветы. Но так как я осталась без получки, то это предложение было отклонено.

И вот мы уже месим грязь в географическом районе улиц с северными названиями и чертыхаемся. Шли уже давно, и впору было бы ехать на маршрутке, но Нахапетов экономил, а я, по причине острого экономического кризиса, вообще не выступала.
— Как ты думаешь, — спросила я после сложного штурма очередной наледи на давно нечищеном и утоптанном множеством ног тротуаре, — У нас с ней нормальные отношения? — и я старательно сделала «независимое» лицо.
— Почему ты спрашиваешь? — косо и недобро посмотрел на меня Нахапетов. Конечно, он замерз. Это и дураку ясно, что в таком по-щегольски узком и тоненьком пальтишке марш-броски на такие расстояния противопоказаны. Он хмурился, поднимал плечи все выше, а руки прятал в карманы все глубже.
К слову сказать, при всем обилии недостатков, мой друг обладал одним неоспоримым достоинством: свое мнение (по какому бы то ни было вопросу), если оно у него, конечно, было (а узнать мне это так и не удалось, потому что он его так ни разу и не озвучил), он держал при себе.
— Твою дивизию!!! — неловко вскрикнул он и, не вытаскивая рук из карманов, начал заваливаться куда-то в бок. Как-то очень вязко он падал, как будто съемка в рапиде, а я стояла и смотрела, как он тонул в болоте своего неторопливого погружения в сугроб и перед моим мысленным взором, как в космическом вакууме осколки от взрыва сверхновой звезды, проносилось бессчетное количество быстрых сверкающих мыслей. Нахапетов, наконец, упал и с укором посмотрел на меня
— Ты выше меня на голову, — тут же оправдалась я, — Я все равно бы тебя не удержала, — и тут огромный астероид врезался мне прямо в мозг. Я поняла, как червь точит меня уже несколько часов — это любопытство. Мне так интересно посмотреть на ту, что я выбрала себе здесь. Да кого же я, при всем своем не интересе к женщинам, могла тут выбрать?!! Да и как я вообще кого-то могла выбрать кроме тебя? Почему? Зачем? И для кого, наконец. Главные вопросы режиссуры.

Знаешь, я научилась жить без тебя. И как только я научилась, как только этот факт свершился, свершился окончательно, бесповоротно и навсегда – другие привязанности потеряли для меня, какой бы то ни было, смысл. Что-то ослабло в тех связях, которые крепкой спайкой спаивали меня с близкими людьми. Это могли быть гибкие канаты, гуттаперчевые и хорошо растягивающиеся или наоборот, крепкая стальная сварка, жесткое сцепление, которое не опускало далеко или надолго, все эти связи враз утратили свою силу. Словно что-то надорвалось, что-то очень важное. Словно мой маятник упал.

Мы поднимались по лестнице обычной многоэтажки, и она мне ни о чем не говорила. Вонял мусоропровод. Не воняло котами. Лучше бы наоборот. Еще пахло жареными блинами, пустыми пивными бутылками, комариным теплом и сигаретным пеплом. Хлопали двери, и как-то немного суетно было в подъезде.

Если мартышку подвести к зеркалу, то первое что она сделает – повернется к нему спиной и начнет рассматривать свой зад. Это не потому что она такая недалекая и вообще – обезьяна. А от того, что она прекрасно видит чужие попы, в курсе их достоинств, недостатков, прелестей и изъянов. Но рассмотреть свою, она, увы, не в состоянии. До тех пор, пока рядом не появляется зеркало. Ведь в зеркале можно увидеть и спину, и попу, и что во рту творится, почему в носу дырочки и какие они. У обезьяны, смотрящейся в зеркало, происходит процесс самоидентификации – она познает себя. Она знакомится со своими неизвестными ранее сторонами. Это история про меня. Это я – та самая мартышка и, стоя перед обитой дерматином старой дверью, готовлюсь к знакомству с новой, неизведанной частью себя. А это, знаете, не всегда приятный опыт.

Я помню, как все это кончилось. Я уже почти не помню, как началось, это было так давно, так не со мной и совершенно точно – не в этой жизни. Но я помню, как все кончилось. Этот момент отпечатался в моей памяти так тщательно, будто нарочно. Тепло не было. Дул сильный ветер и снег, хотя и был пушистыми хлопьями, но несся к голой земле такими стремительными косыми линиями, что казалось, расчерчивал пространство жирными белым графитом поверх неясных силуэтов, высвечивающихся в тусклом свете уличного освещения.
Я смотрела из окна, как полная тетка выгуливает упрямого пинчера и слушала, как на кухне ты в который раз говоришь кому-то жарко в телефон: «Я позвоню тебе завтра… Завтра». И все кончилось. И мне даже обидно было немного, что все так… прозаично. Так обыденно. Так просто. И мне было и лень, и холодно опять выходить на улицу и добираться до ночного метро в выстуженной маршрутке. Поэтому, мы легли спать, я как обычно у тебя, продрогла, а утром уехала.
И все.

M.T. оказалась совсем не такой, как я представляла. Нет, нет! Я, конечно же, не успела ничего такого придумать в подробностях и деталях, но как человек, знакомый с собственным вкусом, ожидала увидеть что-то совершенно определенное. Поэтому, несколько опешила. Она была совсем не похожа на тебя. И этот факт удивил меня больше всего. Кроме того, при некотором рассмотрении ее можно было бы назвать… хрупкой. Да, да. Именно хрупкой. Ну, это что-то из ряда вон!

Не люблю хрупкие предметы, хрупких людей и хрупких понятий – они требуют бережного и внимательного отношения, а я так не умею. Мне нужны четкие линии, резкие контуры, понятные границы – все как на известном портрете Ахматовой. Я и импрессионистов по этой самой причине не люблю. Муар, размытость, тонкость чувств, воздушность эмоций. Позвольте, я поколение, при котором развалился комсомол, и появилось МТВ, по телевизору начали показывать, откуда берутся дети и как делать трупы. О чем вы люди?! Цинизм – это самое первое качество, которое привили…

— Ну, и что стоите-то?! – прервала возмущенный полет моей мысли ЭмТэ слегка удивленным вопросом, — Тряпки берите, тазы!
И только тут я заметила, что она стоит в высоко закатанных штанах и в резиновых сапогах по щиколотку в воде. И что голенища этих сапог невозможно велики для ее худых ног.
— Разуться лучше на лестнице! — кричала она уже откуда-то из потрохов квартиры.
— Хорошо хоть не кипяток, — потрогав воду, сказал Нахапетов и стал стаскивать с ног дорогущие ботинки.

Лило откуда-то сверху. Где-то что-то толи прорвало, толи сорвало, толи пробило. В общем, это была уже третья из пролитых насквозь квартир. Снизу прибегала озабоченная армянка и, прижимая пухлые руки к груди, причитала:
— Впитайте, впитайте ее всю! У меня рррэмонт! У меня рррэбенок! Умоляю!
— Да что нам ее – выпить что ли! – бросая тряпку в таз, не выдерживал Нахапетов.
— Умоляю!!! – делала круглые глаза армянка, но помощь свою не предлагала.

0

2

Гоняя тряпкой по квартире волны, я исподтишка рассматривала ЭмТэ. У нее оказались сильные руки со слегка выступающими венами. Голос, надтреснутый совсем чуть-чуть, с едва уловимым песком, приятного тембра и, когда-то видимо, короткие, но сейчас отросшие волосы, цвета печеного ржаного хлеба. Отжав в очередной раз тряпку, она оттерла рукавом лоб, уперла руку в бок и, глядя прямо в глаза, и с легкой усмешкой спросила меня, застывшую в неловкой позе, — Чего подсматриваешь? Соскучилась что ли?
Я выпрямилась и подумала, что, наверное, она права, я ведь могу рассмотреть ее вот так – без обиняков, в подробностях, в упор. Ведь по легенде этого края, это – моя женщина.
В дверь ввалилась армянка с трагичным лицом и заголосила, что ее , — «Бэз ножа зарррезали! Зарррэзали! Зарррэзали!!!». Судя по энергичным телодвижениям, резали ее весьма воодушевленно.
— Тьфу, ты! – сказал Нахапетов.
— Ну, все! Титаник – не спасти! Бросаем тряпки! Бросаем, бросаем… — сказала ЭмТэ и пошла на кухню.
— И что дальше?
— Дальше — будем пить чай!
— Чай?
— Да, да, чай!
Я зашла на кухню и смотрела, как она не может дотянуться до верхней полки, на которой стояла пачка заварки. Подошла, достала.
— И чашки, — попросила она меня тихо и, как мне показалось, немного смущенно, — Они вот там стоят… Ой! А воды-то, воды-то нет!
— Как нет?! – кричал из прихожей Нахапетов, — Да полный же дом воды!
Она хохотала и говорила, что стояк ведь перекрыт и что «голубчик, ну голубчик, сбегай, а?» Нахапетов говорил, что он бежать не может, что пятый этаж без лифта и что он изнурен непосильным трудом и что лучше пусть сбегает вон она. И кивал на меня. А я говорила, что я, конечно, сильно условная девочка, но все-таки из нас троих – он мальчик больше всех, вот пусть и бежит. И он побежал, а мы остались наедине.

Мне казалось, что самое сложное позади: вот так вот тихо моя любовь к тебе вышла и мягко закрыла за собой дверь. Спокойно, без истерик, и, слава богу, потому что я расставания не люблю, и, может быть, у кого-то они бывают иначе, но в моем случае драма разыгрывается одна и та же.

Сцена первая. Патетическая.
Комната, по ней раскиданы вещи, на полу сидит заплаканная женщина. Это Героиня. Она жертва. Реплики жертвы (далее выберите наиболее понравившиеся варианты):

а) Но я же люблю тебя!
б) Как я буду жить дальше?!!
в) Кто она?! Кто-о-о-о????
г) Подлец! Господи, какой же ты подлец!!!
д) Предложите свой вариант

Тут еще иногда бывают сцены рукоприкладства (звонкие театральные пощечины и кувырки через стол), но это в особо тяжелых случаях и исключительно по настоянию режиссера, ищущего новые формы.

Сцена вторая. Трагическая.
Комната, по ней раскиданы вещи, на полу сидит заплаканная женщина (она жертва), над ней стоит Герой. Реплик у героя обычно нет. Вообще, по всему ходу драмы у героя только один вопрос «Ты не видела шнурки от моих ботинок?», да и действий тоже не много. В принципе, если героя играет актер гениальный, то пьеса еще как-то может получиться (хотя, сказать честно, драматургия-то хромает), но если такой вот как я – абсолютный профан, то зрители, выходя с такого спектакля, плюются и говорят, что исполнителя главной роли надо гнать взашей, потому что он «бревно бесчувственное». Героиня герою это тоже говорила:
— Бревно ты бесчувственное!!!
А герой все стоит, стоит, сжимает в руках ботинок без шнурка и досадует, что представление никак не кончится. Что уже и занавес дали и публика разошлась, а Героиня все играет, играет, и когда уже кончится, и как же это ему (герою) все надоело, кто бы знал.
Вот. А потом героиня затихает без сил, герой тихонечко уходит босой и на цыпочках, героиня ему звонит еще недель шесть, плачет или нервно разговаривает, или дышит с истеричным замиранием или шлет тоскующие СМС. А потом все. На месте героини в пространстве образуется дыра. Потом она затягивается туманом. Зарастает, становится все меньше, меньше… Ты уже не помнишь ее запах, запах, это вообще первое что уходит, а она, как оказывается, через семь недель вышла замуж, ну или женилась, ну или нашла себя в режиссуре. В общем, не важно. Важно, что все счастливы, довольны и не помнят, как друг друга зовут. Хотя, сказать честно, это всегда как-то слегка обидно что ли. Зачем было так искренне и себе и мне трепать нервы эти шесть недель (не считая патетической и трагической сцен), чтобы на седьмую все забыть и отдаться во власть нового увлечения? Как можно после этого верить женщинам? Ведь они говорят одно, а делают совсем другое! Нет, чтобы любить до гроба! Навсегда! Это вызывало бы уважение. Но навсегда, как говорила ты, это слишком долго.

У M.T. был сервиз. Это даже немного… странно. Уже давно на современных кухнях живут вместительные кружки с удобными ручками. Эти кружки не надо ставить на блюдца. Их можно крепко брать в руку за ручку или всей пятерней за край и, прихлебывая чай, не бояться обжечься. Они термостойкие, эти кружки. А сервиз – это что-то из прошлого: тебе пять лет, у тебя день рождения и мама, готовясь к приезду родственников, накрывает на стол. Белая скатерть, чешский фарфор – красиво вырисованные сливы на красных листьях, в легких зеленых завитках. И торт в холодильнике. Кстати, о маме. Я достала телефон и быстро нашла ее имя в записной книжке.
— Так давай-ка, неси, неси все в комнату… — и ЭмТэ нагрузила меня блюдцами, чашками и ложками, — На вот, чайник заварочный тоже возьми.
— Алло! – сказала мне мама.
— Привет!!! Слушай… Хотела спросить, а почему раньше торты ставили в холодильник? Их что — ели холодными?
— Нет, — ответила моя мама, — Просто покупали заранее, не было же ничего… да и знаешь, они раньше портились! Это сейчас…
— Понятно, — сказала я, — А… как папа?
— Ноги лучше, колени уже почти не болят.
— Ну и хорошо. Целую. Пока.
— Пока, — сказала мама и повесила трубку, а я подумала, что вот интересно, что же еще в этой жизни не так, как в той, кроме женщины и работы.
— Ты матери только за этим звонила? Спросить про торт?
— Почему нет? – в принципе, в этом есть некоторая закономерность. Моя работа меня убивала. День за днем, она методично травила меня своей….
— Да где же Нахапетов ходит, чаю хочется ужасно!
… своей невозможностью. И заниматься ею было невозможно, и бросить. Слишком хорошо платили. Самое странное, что и работать не надо было особо, появится в офисе на пару часов, раздать пару указаний, в пару мест позвонить и получить-отправить пару писем. В общем, мечта, а не работа. Но она меня вымораживала. Казалось, где то между бровей у меня растет твердый ледяной шар и он давит, давит, давит. Его холод парализует мозг, глаза, лезет в нос, в горло, сводит судорогой зубы. И единственное, чем можно было спастись, это выйти на теплую улицу покормить голубей. Посмотреть на раритетный люк 17-го года.

Я привычным движением открыла верхний правый кухонный ящик, достала из начатого блока белую тугую пачку Кента, раскрыла ее и вставила сигарету в рот.
— Я ведь курю? – спросила я ЭмТэ, она моргнула удивленно, и я поняла, что да. Курю.
— С тобой все в порядке? — она потрогала мой лоб, — Вроде не больна.
— Вроде нет, — в дверь позвонили, — Нахапетов.
— Попьем чайку – развеем тоску! — пропела низким голосом ЭмТэ и пошла открывать.

Моя женщина – моя женщина меня тоже убивала. Не она, конечно, а моя любовь к ней. Понимаете, я-то думала, что она ушла и мягко закрыла дверь, а оказалось, что это она выставила меня на лестницу и закрыла перед носом дверь. И вот я стою перед запертой дверью снаружи, а внутри – ты и моя любовь. Вы там. Я тут. Вы там вдвоем. А я тут одна. Мимо ходят люди, ездит лифт, два раза приходил участковый, один раз электрик, за ним иностранец с Библией, а я все стою не в силах двинуться с места, и я даже не голая. Я без кожи.

— Посмотри, — смеясь, кричит мне ЭмТэ, — Нет, ты только посмотри, — она хватает меня за рукав, — Да брось ты эту сигарету, — и тащит в прихожую, — Посмотри! На него! Ой, я не могу! Нет, ну ты посмотри!
Я смотрю и вижу Нахапетова. Он говорит:
— Да откуда же я знал! Мне сказали вода – я купил!
— Ну, ты бы хоть спросил! Хоть бы спросил! – ЭмТэ сложилась пополам, — Я не могу! Как это смешно! Как же мне смешно!
— Да я спросил! Говорю, эту воду можно пить? Мне сказали – можно! Я купил.
— Ой, мамочки!
— Да в чем дело-то?
— Учтите! – грозно говорит Нахапетов, — Я больше никуда не пойду!
— Газированная, — смеется M.Т, — Газированная вода! Не могу! Ты — недоразумение!
— Да откуда же я знал! Я вообще пью воду из-под крана! Подтверди?!
— Но у нас воды из-под крана! Наш кран перекрыт! Ну, все… накрылся чаек… — на ее глазах выступили слезы, а я подумала, что надо же – глаза у нее не просто карие, а черные. Глубокие и влажные.
— Я все придумал! — Нахопетов принес какой-то таз, — Мы сейчас сюда воду выльем, и будем выпускать из нее газики.
— Газики… в тазике! – и они сложились пополам.
— Я сбегаю, — говорю я, выхожу и закрываю за собой дверь.

И в самом деле, в ближайшем магазине обычной воды не оказалось. Зачем-то купила лимон, долго выбирала, протыкала ногтем кожуру, нюхала, гладила подушками пальцев, пытаясь определить толщину кожуры, и смотрела по сторонам. Тут все было также как там – запертая на замок икра в холодильнике, желтые ценники распродаж, плохо хранящийся картофель, пахнущий землей, овощной гнилью и влажными мошками. Такие же люди. Это уже становилось почти привычкой, оценка и сопоставление. Разницы не было, если не считать тебя и ЭмТэ. «Что же мне делать? Что же делать?» Надо признаться, я совершенно не знала, что мне делать. Жить, наверное, дальше, что же еще. Я вздохнула и пошла пробивать лимон на кассу.

И вот когда надорвалась направляющая, и мой внутренний маятник, который качал и качался, не давая впасть моему сердцу в равнодушную и отстраненную спячку, упал. Вся эта помпа эмоций и чувств пришла в полную негодность. Бессильной погремушкой она упала к моим ногам и, спокойно перешагнув через нее, я пошла дальше — когда обрубается самая прочная нить, остальные утрачивают напряжение. Я могу без тебя – это опыт, который я не хотела бы пережить. Я могу без тебя – я могу без никого.

— Слушай, — сказала соседка-армянка, снимая мою руку со звонка, — Зачем трррэзвонишь? Что тебе нужно?
— У вас коньяк есть?
Она смерила меня оценивающим взглядом и произнесла:
— Слушай, ты на покойника похожа. Заходи, — и уплыла в глубину своей, теперь уже тоже затопленной, квартиры.
— Что же, вы добро-то не спасаете?
— Слушай, столько сил я в этот дом вложила, столько души, — она сунула мне в руки бутылку «Ани», — Что не осталось больше ни-че-го. Пусть оно полыхает все огнем! Ни к чему больше не притррронусь!

Дверь оказалась не заперта. Я толкнула ее, она страстно распахнулась, приглашая войти, а потом, влекомая собственной тяжестью, начала медленно прикрываться. Полоска света падающего из гостиной, в которой Нахапетов бубнил про вставший на дыбы паркет, все истончалась, истончалась, пока не превратилась в тонкую золотистую нить, в которой плавно плавали мельчайшие частички пыли. «Это ведь даже не запутанная история, — думала я, глядя на полоску света, — Даже не запутанная история». Все ведь и в самом деле просто и понятно – мне просто дали второй шанс. Предложили новую реальность с новыми возможностями. Выбор за мной. Но, в конце концов, как бы то ни было, как бы ни обстояли дела – надо же во всем разобраться. И я вошла.

— Держите, — поставила на стол коньяк.
— А мы пьем чай!
— А где вы взяли воду?
— Мы эту вскипятили, — Нахапетов улыбался во все зубы, — Решили пить с газиками!
— Ой, рюмки, рюмки! – ЭмТэ убежала на кухню, — Только знаете, закусывать нечем!
— А если чай покрепче заварить… в чифирь, то с газиками будет круто торкать!
— Я купила лимон, — говорю я.
— О! – кричит уже из прихожей ЭмТэ, — Ты купила лимон! Ну, ты вообще… — она входит в комнату, и говорит мне с выражением, — Ну, ты вообще! – встает на цыпочки и звонко целует меня в щеку. Губы у нее были мягкие и теплые.
— Коньяк-то хороший, — щелкая языком говорит Нахапетов, — Где взяла?
— Впитайте, — передразниваю соседку снизу, — Впитайте ее всю!
Мы ржем как кони, это ведь и, правда, смешно. Нахапетов разливает коньяк, я режу лимоны и с досадой думаю о том, что зря села прямо в джинсах на стул. Он оказался мокрым, и джинсы медленно отсыревали, рождая в теле неприятное ощущение.
— Пакет бы какой-нибудь… — говорю я.
— Ой! Что же ты сидишь! Вставай! Мы вот с Нахапетовым сидим на клеенке.
— Да вот, мы сидим на клеенке, — говорит Нахапетов и заключает, — Пока тут все не высохнет, тут жить нельзя! – и многозначительно пинает меня под столом ногой.
— За широкие души армян! – провозглашаю я тост.
— На самом деле она ведь не армянка, — морщась от кислости лимона, говорит ЭмТэ, — А какая-то малая народность Кавказа. И у них сейчас нет Родины.
— Канешна нет, — кривляется Нахапетов, — Патамушта живут где? В Масквеее!
— Эх, сейчас бы музыку… — вздыхает ЭмТэ
— Проводка наверняка тоже промокла…
ЭмТэ улыбается и говорит Нахапетову, что он дурак и не прав:
— Дурак! Ты не прав! Они раньше жили в Армении, а сейчас в Азербайджане. Только их везде режут, и им негде жить… Не помню, — она залезает в старый тяжелый ждановский шкаф и начинает чем-то там греметь и тихо ругаться, — Как они называются. Еще у них очень красивые дети. Вот! – и ставит синий ящик на стол.
— Гениально! – восхищается Нахапетов.
Это был патефон. На балконе нашелся чемодан с пластинками. Они были пыльные, некоторые колотые и почти все сильно поцарапанные, но Утесов оказался более-менее цел, и мы завели «Тайну».
— Хочу танцевать! – и ЭмТэ подхватила Нахапетова под локоть, они закружились вокруг стола. Я смотрела, как они танцуют, на то какой ловкий Нахапетов, как улыбается грациозная ЭмТэ, и как горят ее веселые черные глаза, — Поставь еще! – крикнула она, когда пластинка кончилась. Я завела, поставила иглу, диск зашипел, подняла глаза и увидела фото.
«У того кто любит…» — затянул Утесов, а я взяла карточку в икеевской рамке и смотрела на себя улыбающуюся. Рядом ЭмТэ, Нахапетов, парочка знакомых и парочка плохо знакомых, почти случайных людей на фоне какого-то известного до боли здания. Это была и я и не я. Точно я. Точно. Я.

«Нет, это вовсе не запутанная история, — думала я, — Совсем не запутанная история». И в самом деле, сколько таких историй случается? Сколько нас таких – сёрферов реальности? Может быть, люди переходят с одной ветки метро на другую, пересаживаются из одной электрички в следующую и даже не замечают, что со страницы одной истории, они попадают совсем в другую. И сколько таких пересадок можно совершить за жизнь? Просто в моем кинофильме слегка не совпал отснятый материал, на монтаже произошел легкий сбой, не углядели – и не совпали детали. Мелкие детали, которые нарушили ход всего действия. Я могла бы поменять сломанный замок на новый – и тогда бы ключи подошли. Я могла бы сменить ненавистную работу – и не никогда узнать о том, что дом снесли. После тебя я вполне могла бы познакомиться с ЭмТэ – и всей этой истории не было бы вообще.

Перевернула карточку, на обороте моим подчерком было написано «16.05.2009». У нас скоро Новый Год. Значит, мы совершенно точно знакомы где-то полгода, а с тобой все кончилось… Так, так, так… Что же я делала в мае, что я делала в мае? Что? В моей реальности каждый год в мае мы ездим за город на шашлыки.
— Нахапетов, — сказала я, — Мы на шашлыках когда последний раз были?
— Бог с тобой, дорогая, какие шашлыки! – удивился Нахапетов, опуская ЭмТэ в fente profonde, — Ты же их терпеть не можешь!
— Да? А почему?
Тут Нахапетов чуть ЭмТэ не уронил. То ли руки не выдержали ее веса, что было бы странно, потому что ее, как я уже говорила, можно было бы назвать хрупкой, а Нахапетов высокий и сильный мужчина. То ли надоело танцевать, то ли крайне удивился. Думаю, последнее. ЭмТэ захохотала и просила на пол ее не класть, потому что он мокрый. Нахапетов ловко и смело, как-то очень красиво, приподнял ее, поставил на ноги, она сняла с его плеч руки, сделала книксен и сказала с улыбкой, — «Гран мерси!», а он ответил ей, — «Виз плежа!», потом повернулся мне и сказал:
— Потому что на них пьют и едят мясо, — он хотел добавить «Ты что забыла?», я прямо видела, как этот вопрос свербит его язык, бьется шариком в сомкнутые губы и щекочет глотку. Но он сдержался, вопрос проглотил и запил его коньяком.
Итак, я курящий вегетарианец. Ужасно смешно. И совершенно не логично.

Ты превратилась для меня в легенду. В идеальный миф, подробности которого отшлифованы поколениями сказителей. В реальность, сотканную в тончайших деталях, где ты реальная — мне не знакома. Мифы удобны именно своей безукоризненностью, совершенством и законченностью. Без тебя я живу с тобой полнее и ярче, чем если бы ты сидела рядом, курила, пила кофе и мечтала об идеальной жизни в идеальном мире. Я не знаю, о чем с тобой разговаривать – поэтому я молчу. Я не знаю, о чем ты думаешь, что любишь, не любишь, почему, за что. И самое забавно, что мне никогда не было это интересно. Странная выходит история. Очень странная. История в одно лицо, история монолог, история моноспектакль. В котором ты всего лишь повод для моего вдохновения.

— Послушайте, — говорит Нахапетов, — Коньяка еще полно, закуски никакой, а я, меж тем – отсырел!
— Ты что?
— Отсырел!
— Тут и правда, сыровато, — как-то смутилась что ли ЭмТэ, я не поняла ее эмоцию, — Можно, конечно, попробовать подсушить стулья феном.
— Ой, — жеманно отмахнулся Нахапетов, — Не в стульях дело… — и он многозначительно посмотрел на меня.
— И правда, поехали ко мне, — говорю я, — У меня и стулья сухие, и еды полно, и электричество работает. Вы езжайте, а мне надо на часик отлучиться, — я оделась, запихала в карман фотографию в икеевской рамке и вышла в этот город. Чтобы найти тебя здешнюю. Тутошнюю.

0

3

Я поднималась по лестнице в девять этажей, и каждый пролет старил меня не на год даже, а на эпоху. Мой кислород на исходе. Я, словно водолаз начала века, закованный в броню, тяжелый, неповоротливый и крайне беззащитный, продиралась сквозь толщу воды к свету последнего этажа, который сулил глоток свежего воздуха. Я присела на крышку мусоропровода и закурила.
Что знаю о тебе? Посмотри правде в глаза и скажи: что ты знаешь о ней, кроме того, что любишь ее? Что я знаю в тебе, кроме своей любви? Что я еще люблю в тебе, кроме своей любви?
— Здравствуйте! – поздоровался со мной сбегающий вниз мальчик в наушниках. Отвечать ему бесполезно, он ведь не услышит. В принципе, мы похожи — оба бежим и слышим только свою музыку. Я бегу, бегу, бегу к несуществующей тебе и слушаю все тот же трек, и конца ему не видно и края. Я бегу, бегу, дорога темной лентой уходит из-под ног, калории моего сердца горят, а финиша все не видно.
Я стояла перед дверью и смотрела на кнопку звонка. Она, как подводный цветок, не могла устоять под силой прилива и колебалась под напором воды совершенно точно так, как я – колебалась между своими желаниями, страхами и усталостью марафонца, исчерпавшего свои резервы. Дальше произошло все очень стремительно. С той стороны раздались быстрые шаги, в замке звякнули ключи, щелкнула отпираемая дверь, я еда успела посторониться. Удивленный взгляд, легкий флёр духов и уже в дверях лифта немного неуверенный вопрос, — «Мы… знакомы?..»
Что я могу выиграть в этом забеге, кроме своей любви? Она и так всегда будет со мной.
— Нет…

— Ну, где ты ходишь! — ворчал Нахапетов после того, как я вошла в квартиру, — Мы видели тебя в окно пятнадцать минут назад!
— Курила, — не рассказывать же, как я мялась у собственной двери, боясь вставить ключ в замок и так и не решившись — позвонила в звонок.
— Идите жрать, пожалуйста! – смеялась на кухне ЭмТэ, — Послушай, где у тебя рюмки, мы не нашли…
Мы пили, ели и смеялись. Нахапетов был чрезвычайно хорош собой – остроумен, галантен и скрашивал, как мог, мою молчаливость и дурной цвет лица. ЭмТэ звала гулять, но мне почему-то никуда не хотелось. Мне хотелось вот так просто сидеть на кухне, пить коньяк, слушать смешные беседы, кивать головой, кутаться в тепло и никуда не двигаться. Целую вечность никуда не двигаться.

Было пора. Нахапетов ушел. Я достала из шкафа большую чистую тельняшку, ЭмТэ раздевалась, стоя ко мне спиной.
— Ты что, гимнастикой занималась? – спрашиваю ее я.
— Балетом, — чуть обернувшись, просто отвечает ЭмТэ и протягивает руку за тельняшкой.
— Ты не похожа на балерину.
— Потому что я и не балерина. В детстве занималась, да толк из меня так и не вышел. Балет, — ее лицо стало серьезным, черные глаза отражали какое-то блестящее острое марево, — Это сочетание искусства и спорта, — она уселась на край кровати и начала стаскивать с себя брюки, — А я слишком ленива. И для первого и для второго. Понятно тебе?
Вот каким невероятным способом она сочетала в себе игрушечную хрупкость с удивительной силой. Она вся, словно тугая тонкая пружина, взведенная в мощный завод, готовая распрямиться в любую минуту. Словно оловянный солдатик, маленький, но отважный. Бесстрашная невеличка, готовая биться с огромным коршуном до последнего вздоха.
— Потанцуем? – говорит она. Качаю головой, она фыркает, — Ты что, стесняешься? Глупости какие!
— Музыки ведь нет.
— Как нет? – она прижимает ладони к сердцу и поет, кружась, — У меня есть сердце, а у сердца песня, а у песни…
Я смотрела, как она танцует и думала, что уметь элегантно выглядеть в трусах и полосатой майке – это талант. Впрочем, в резиновых сапогах и с тряпкой в руках она тоже выглядела весьма стильно.
— Тайна, это ты!
— Иди сюда, — позвала ее я, она залезла на кровать и уселась мне на ноги, — Когда мы познакомились?
Усмехнувшись, она обвила руками мою шею, — Ты меня весь вечер изумляешь. Мы познакомились с тобой в мае.
— Шестнадцатого ноль пятого две тысячи девятого?
— Да. Две тысячи девятого.
— А где?
— На улице.
— На улице?
— Да, на улице. Ты меня увидела и поняла, что жить больше без меня не можешь…
— Это я тебе тогда сказала?
— Это я тебе сейчас говорю! О чем ты думаешь?
— Думаю, что этот день как вечность. Я успела заново родиться, вырасти, влюбиться и постареть.
— У тебя такой красивый рот, — потрогала ЭмТэ мои губы, — А ты несешь им всякую чепуху! Займись уже делом… целуй меня.

От соседей сильно тянуло вареной курицей, и звонкоголосый колли на улице, перебудил, наверное, уже всю округу. Мне решительно не хотелось никакого утреннего чуда, но удивительным образом на кухне звенела посуда. Готовился завтрак.
— Ты проводишь меня? – спрашивала ЭмТэ сквозь шум закипающего чайника, — До метро? – она встала в дверях и смотрела меня, — Очень не хочу идти в такую даль одна. Ты по утрам чай пьешь или кофе?
— Кофе, — сказала я, — С молоком.

Шел снег. Легкими пушистыми хлопьями он ложился на мир вокруг, укутывая его потеплее кашемировой кружевной шалью. Дорога к метро шла через тихий сквер и, пользуясь непривычной для Москвы уединенностью, — целовались под каждым деревом.
— Мы так никогда не дойдем.
— На работу опаздываешь?
— Нет. А ты?
— А я опаздываю! – она смеялась, запрокидывая голову, а я, рассматривая ее при свете дня думала, что она, пожалуй, старше меня, — Как, кстати, твоя спина? Не болит?
Я попыталась уловить в вопросе фривольный подтекст, но не получилось. Она смотрела вполне серьезно.
— А должна?
— А ты еврейка? – она засмеялась, — Скажи еще «Нет!». Нет? Не скажешь? А вопросом на вопрос, почему отвечаешь? Ой, ну ты умора! – она вытерла выступившие на глазах слезы и, все еще смеясь, взяла меня под руку, — Ладно пошли… Так болит?
— А должна?
Мы хохотали, и она слегка хлопая меня по руке, говорила «Ну, ты вообще… »
— Просто…
— Молчи!
— Да…
— Молчи!
— Ты…
— Цыц!
— Хорошо, — успокаиваюсь я, — Не могу вот понять, вот как полы твои спасать – так у меня спина не болит, а как…
— Ну? Что?
Я смеюсь, целую ее в шею, и она говорит, — Нет, ну я просто так спросила. Я, конечно, могу еще ее еще раз подлечить… в порядке шефской помощи. Мне это не сложно, учитывая характер травмы и особенность ночной нагрузки…
— Ты что – доктор?
Она смотрит на меня и говорит, что я «петух» и «больная»:
— О, метро! Вот мы и пришли. Отдай мне мою сумку.
— На. Когда мы увидимся?
— Когда захочешь, дорогая, — говорит она мне, улыбаясь, целует в щеку и пожимает украдкой пальцы. Я смотрю, как она идет к метро, и жду – обернется она или нет. Но она не обернулась.

В кармане зажужжал телефон. Нахапетов.
— Привет! – закричал он в трубку и добавил многозначительно, — Как дела?
— Нормально, — отвечаю я, — Скажи, ЭмТэ, что – врач?
— Нормально? Нормально?? Это что, твой ответ?
— Не поняла. Так врач или нет?
— Да, да, врач. Специфический какой-то. Что-то там по суставам у балетных и спортсменов… Да ты же знаешь! Так что у вас-то? – он выделил это «у вас» и это заставило меня насторожиться.
— У нас – что?
— Слышь, тупить хватит. Рассказывай, было у вас или нет?
— Было что?
— ЭТО!!! Твою мать, ЭТО! – он, конечно, не так сказал, но я не буду впадать в физиологические подробности.
Я поморгала и сказала «Да».
— Ну, наконец-то… — выдохнул со стоном Нахапетов, — Я вас поздравляю! Свершилось чудо! Ну, и когда свадьба? – он еще что-то шутил, я уже не слышала, потому что мир провалился куда-то, и стало тихо-тихо.
— Подожди, — мой собственный голос пробивался откуда-то очень из далека, из трубки забитой помехами и ватой, — Подожди! – он все болтал, болтал, — ПОДОЖДИ!!! – проорала я, — Подожди, — собралась немного с мыслями, — Ты хочешь сказать, что это было у нас в первый раз?
Нахапетов помолчал немного, а потом сказал:
— Нет, мать, ты все-таки больная, — это значило что да. В первый раз.
И тут из меня вырвалось неприличное слово. Мне стало ясно все, как божий день. Ведь это даже не запутанная история.
— Она ко мне по поводу спины ходила?
— Да.
Ну, конечно! «M.T.» – мануальный терапевт! Твою дивизию!!!
— И долго?
— Ну, нет… а потом когда тебе полегчало, ты сама к ней ездила.
— А до этого?
— Не знаю.
— Знаешь!
— Да как обычно все – выставки, кофе, кино. Я вообще не понимаю, чего ты упиралась так долго, она уже и так и эдак…
— Ладно, я поняла все, — прервала я излияния друга. Первые, кстати, за всю нашу долгую историю знакомства, — Спасибо, — и двинулась по направлению к дому.
— Не за что, — сердито отозвался Нахапетов, — Поздравляю еще раз, — и крикнул напоследок, — Ты сумасшедшая! – он, конечно, не так сказал, но я не буду углубляться в физиологию.
«Это точно, — думала я, сердито подминая ногами нежность новорожденного снега, — Я сумасшедшая. В такую вляпалась историю, что не разгрести».

Что же это получается, ЭмТэ хотела меня в своей жизни больше, чем я тебя – в своей? Это не мой второй шанс, а ее? Я здесь не для того, чтобы найти тебя, а для того, чтобы она – нашла меня? Это запутанная история. Я ничего в ней не понимаю. И вот еще что, вот еще какой вопрос интересует меня: если я тамошняя тут, то где сейчас я тутошняя? А?

— Опа! — сказала я. Мой новый ключ не подходил. Я попробовала и раз и два, но он совершенно определенно не подходил. Бороздки личинки не совпадают и эту историю один раз я уже проходила. Понимаете? У меня все это – уже было!
«Спокойно, — говорю я себе, — Спокойно. Не надо нервничать». У меня ведь и телефон слесаря записан, да и в дом свой я в любом случае попаду, осталось только выяснить – в какой именно дом. Провела рукой по лицу, оно было холодным, влажным и не чувствовало прикосновений, перебрала ключи на связке, выбрала один. Вот он. Герой ненаписанного романа. Ключ от волшебного ларца с головокружительными дарами. Старый привратник от ворот в необыкновенные миры. Обычный толстый ключ в зазубринах от когда-то открытых пивных бутылок. Я вставила его в замочную скважину, и он вошел. Слегка нажав, я повернула его, и он с легким, едва уловимым оглушающим щелчком, отпер замок.

На мои глаза опустилась ночь. Тяжелая, ватная ночь, с яркими всполохами далекой грозы. С вязким привкусом тошноты, застрявшей где-то от кадыка до грудины, теплой и липкой кислотой необратимой непоправимости. «Наверное, меня сейчас вырвет» — подумала я, толкнула дверь, включила свет, огляделась. Внутри все было также как и прежде. Ничего не изменилось, ничего. Или, может быть, декорации не меняются? А что, это было бы очень удобно, и не надо каждый раз строить интерьеры! Нарисовал задник, выставил свет и запустил актеров – пусть проживают свои роли в бесконечной вариантности предлагаемых обстоятельств.

На кухне, на столе стояла бутылка недопитого коньяка. Уже неплохо. Но рюмки оказалось только две, что хуже. Очень мало шансов на то, что в этой реальности не окажется места для Нахапетова. Взяла бутылку, глотнула из горла.
— Ну и что же мне теперь делать?!
Кто-то тактично кашлянул за спиной, — «Прости, у тебя не заперто», — это был мой коллега, с той самой работы, которую снесли. Надо, все-таки, лучше думать о людях, я вот их не люблю, а они прислали гонца, поинтересоваться, почему три дня не являлась на работу, не заболела ли, не надо ли сбегать в аптеку или в магазин, ну и зарплату отдать.
— Ты на машине? – спрашиваю я, — Поехали!

В доме оказалось двенадцать этажей. «Ну, конечно!» — лихорадочно шепчу я, нажимая на кнопку, рядом с которой красивым Нахапетовским подчерком выведена цифра «12».
— Обои у тебя все-таки кремовые, — говорю я.
— Кремовые, — удивляется он, — А какие они еще могут быть?
— Желтые.
— Кремовые, желтые, это, знаешь, зависит от освещения.
— Конечно, конечно, — говорю я, — Зависит, — и щелкаю пару раз выключателем, — Очень зависит.
— Ты, может, пальто снимешь? Разденешься? Да что с тобой такое?
Что со мной такое? А что со мной такого? Ровным счетом ничего особенного. Со мной все в порядке!
— Чай будешь? – уходит в кухню Нахапетов, — С сахаром? А, кстати, поздравь меня, я купил фильтр для воды!
— Поздравляю, — говорю я и сажусь на стул около стола.
Тут что-то не то. История теряет свою стройность, свою законченность, красоту. Ткань повествования сбивается с ритма, это как шарф вязать – затянул одну, всего одну петлю потуже – и все. Ни красоты, ни гармонии, некрасивая стяжка посередине. Так и тут – сюжет разваливается как переваренная картошка. Не слепить, ни склеить. Что-то тут не то, я что-то упускаю, ну, не может история вот так вот – раз! И соскочить на прежние рельсы. Реальность изменилась — началось другое кино. Это не монтажно. Этот финал сюда не клеится.
— Должна быть зацепка, — хотелось курить страшно, — Думай, думай, думай…
— Держи свое пойло неправильных людей, — Нахапетов вошел, держа в руках чашки с чаем, и я успела подумать и о сервисе, и о блюдцах, прежде чем он сказал, — Ты знаешь, что…
— Сахар убивает вкус. Да, я уже это слышала. У тебя есть сигареты?
— Ты ведь не куришь, — удивляется он.
— А, ладно, у меня вроде осталась парочка, — говорю я и опускаю руку в карман. Достаю сигареты, ключи, спички и фотографию в икеевской рамке.
— О, прикольно! – говорит Нахапетов, — Я и не знал, что у тебя есть такая же.
Рука со спичкой умерла на полпути.
— Фотография?
— Ну да.
— У тебя есть такая же фотография?
— Ну да.
— Покажи…
Нахапетов странно посмотрел на меня и вытащил из-под кровати коробку из-под очередных щегольских сапог, набитую фотографиями разных лет. Где-то в районе солнечного сплетения тревожные африканские ударные затеяли концерт. «Быстрей! Быстрей! Быстрей!» — баритоном торопили небольшие, обтянутые кожей там-тамы. «Будь спокойна… Будь спокойна…» — глухим гулким басом отзывались большие круглые барабаны, и где-то очень далеко, на другом континенте противно надрывалась едва слышимая жалейка.
— Вот, — сказал, наконец, Нахапетов и слово «выхватила» не очень подходит к тому хищному жесту, с которым я овладела карточкой.
— Когда это? – У меня лихорадка. У меня жар. Я умираю от жажды. Мои губы высохли в песок. Кровь в моих венах свернулась в тугую глину и обратилась в пыль. Мой самолет упал в пустыне. Я сама и есть – пустыня. Я прах от праха. Я тлен. И жажду возрождения!
— В мае.
— Знаю. Шестнадцатого. Шестнадцатого ноль пятого две тысячи девятого.
— Да. В мой день рождения.
...
...
...
О, Боже мой, ну конечно!.. Шестнадцатое мая, день рождения Нахапетова, как я могла не помнить об этом! А это знакомое до боли здание, это то самое кафе на Белорусской, которого больше нет. Какая же я дура, дура, дура!

— Кто это? – тыкаю пальцем в M.T., но Нахапетов лишь равнодушно пожимает плечами.
— Кто это?! – мне нечем дышать, — КТО ЭТО?!!!!!! – ору я.
— Да ты заболела, что ли? – отодвигается он, — Я не знаю.
— Как не знаешь? Почему не знаешь? Это карточка с твоего дня рождения и ты не знаешь?
— Это знакомая, — тут он называет фамилию одного давнего приятеля, почти случайного на этом дне рождения, — Какая-то его то ли одноклассница, то ли одногруппница. Мы когда из кафе выходили, наткнулись на нее. Случайно, вообще! На улице. Сфотографировались только и все, и разошлись. Помнишь? Ты еще меню там украла на память. Кафе ведь закрывали…
— Меню помню.
А ее нет.

Я даже знаю, как все это происходило: мы вывалились из кафе, слегка пьяные, веселые и шумные. Кто-нибудь выходя, задел тебя дверью, наверное, этот самый случайный знакомый, — «Ах, девушка, простите! О, какая встреча!» Привет, привет и фото на память. Эпизод минуты на три. И огромный фрагмент, потерянный в районе улиц с северными названиями.

— Ладно, Нахапетов, — говорю я, — Я пойду.
— Ну, иди, — говорит он и добавляет, — А, может, останешься?
— Прости. Я спешу, — и поднялась со стула. В дверях обернулась, — Спасибо тебе. Ты меня очень выручил, даже не представляешь насколько, — и закрыла за собой дверь.

Я вышла на улицу в этом городе. Я вышла, чтобы найти тебя тут. Тутошнюю, здешнюю. И будь уверена – найду. Если, конечно, у наших маршрутов не поменяются станции пересадок.
Но что-то мне подсказывает, что это – невозможно-)

Москва — Санкт-Петербург, 2010 г.

+1

4

Необычно...пересечение реальности и фантазии воспринимаются непросто,но захватывает сие действо. И почему то легко образ героини на себя примеряется... Спасибо,Кот,как всегда-СПА-СИ-БО

0

5

Lanna, рад, что понравилось.
Как раз хотел добавить еще одну небольшую вещицу.

Deep in work

Каждая женщина – бунтарь по натуре,
причем бунтует она исключительно против себя самой.
Оскар Уайльд.


Помню, было сыро. Так сыро, что кости сводило мелким ознобом — казалось, они рассыпаются в кальциевую муку и собираются обратно, утрамбовываясь мелкой дрожью в плотные кирпичики скелета. Было темно, не видно луж, мокрые ноги, оранжевые блики светофором на мостовой. Таджики-гастербайтеры закончили работу и, сидя под навесом, зажевывали вечерний дождь белым, пористым как луна, лавашом. На дворе суббота, почти ночь поздней осени в почти центральном районе города, где лишь офисные окна в белых ресницах оконных рам, да южные парни с асфальто-укладчиком. И я. Иду на работу. Чтобы — поработать. С мокрыми ногами.

«Я заболею и умру молодой»... — казалось, город вымок насквозь. Даже с торшеров элитных квартир элитного дома капала влага, пропитывавшая элитный ковер на элитном паркете. Элитный хозяин нежится в ванной, полной воды с просочившейся крыши, и мокрые полотенца с жирными каплями кислотного дождя линяли фирменными красками на утонувший кафельный пол. Мокрые приборы на столе, мокрое горячее, заливная рыба залита водой с твердыми вкраплениями жира из соседнего салата с индейской и ананасами. Город поглотила влага. Город стал Атлантидой. У жителей отросли перепонки на ногах, хвосты собак превратились в ласты, и резко вырос спрос на прогулочные катера.
Стоп. Кажется, у меня поднялась температура.

Я даже и не удивилась, когда в ларьке не оказалось коньяка. И в самом деле, кто его может тут пить? Дядька из элитной квартиры отоваривается модными пакетами в ближайшем мегамаркете, где берет «Хеннеси» по сходной цене, с внушительной скидкой по карточке постоянного покупателя. Гастербайтерам, кроме как на лаваш с кефиром, хватает разве что только на папиросы. Молодые и успешные менеджеры в белых, синих и желтых рубашках с модными галстуками на работе не пьют. Они пьют после и преимущественно травяной чай без сахара. Проявляют заботу о фейсе лица и хорошем внешнем виде. И тут я. С ногами. Глаз мой тоскливо уткнулся в тяжелую бутылку темно-зеленого стекла. По спине прошлись два дивизиона отборных мурашек: выбора не было. Пришлось брать шампанское. «Буратино с пузыриками» называл его Вован.

Уже два года, каждый день, часто в выходные, я поднимаюсь по этой лестнице:
— Приветствую... — говорю охране.
— Добрый день! — говорю секретарше.
— Привет!!! — говорю своему начальнику.
— Заводись, скотина... — говорю компьютеру.
Каждый день, в течение двух лет я вижу этих мужчин и женщин, с занятыми и скучающими лицами снующих по коридору. Курящих сигареты на подоконнике днем. Забивающих косяки в подсобке вечером. Распивающих кофе и чай в рабочий день и ловко опрокидывающих рюмки с водкой в рабочий перерыв. Я смотрю на них, как на рыб в аквариуме — они мой многолетний многосерийный сериал, побивший все мыслимые рейтинги. Я купаюсь в обилии чужой личной жизни. Я переполняюсь подробностями частных взаимоотношений. Я пережевываю и пропускаю через себя отходы и очистки человеческого бытия. Я прачечная чужого постельного белья.

Я знаю, что Валя-уборщица, бывший художник по миниатюре, надраивая унитазы хлоркой, часто сетует на то, что «Санитарный» дешевле, а «Comet» — приличнее. Что Катя-референт встречается сразу с двумя холостыми парнями и одним женатым, не в силах никому из них отказать, а любит, молчаливо и преданно, Олега Дробача. Высоченного, худющего, несвежего мужчину в белых джинсах, женой-занудой и пятилетним сыном-альбиносом. Что подруга моего начальника — его бывшая любовница, которой он никак не соберется с духом сказать, что она его «утомила», а та в свою очередь решила, что теперь они «очень верные друзья» на всю жизнь, до гроба. Что мой коллега Вован, еврей с русской фамилией — лоботряс, ленивец и обормот, живет за счет своей девушки, которую он не любит, но имеет. Его девушка в свою очередь очень не любит и тем более не имеет своего босса, потому что босс — гомосексуал и довольно упертый.
— У тебя такое удобное лицо, — часто говорит мне Катя-референт, вытерев распухший нос бумажным полотенцем.
«С удобным лицом нужно работать корреспондентом светской хроники, тогда селебрити разного пошиба с радостью будут давать тебе долгие и подробные интервью», — говорю себе я и отправляюсь с Вованом в курилку, чтобы впитать в себя очередную порцию его бесконечной истории про то, что «она за раз тратит на шопинг мою месячную зарплату».

Царило странное оживление. Почти дикое для субботнего не раннего вечера. Обычно по выходным злой и заспанный охранник разочарованно говорит мне в дверях, «А-а... ты... – разочарованно». И почему мне всегда все «тыкают»? Вот, почему. И ведь вроде не девочка уже, поседею скоро, но внешний мой вид не вызывает в окружающих вдохновения уважения.
Вован торопливо дыхнул в ухо смесью табака и копченой колбасы:
— Вечеринка, сестренка!.. — и покосился на две мои бутылки
— По поводу?
— Нового сотрудника берем, — он хмыкнул и перешел на многозначительный шепот, — сотрудни-ЦУ!
Вован знал ВСЕ. Не сам, конечно, разузнал — насвистели болтухи-геи из раздела распространения на втором этаже, с которыми он любил курить на лестнице, проявляя таким образом свою «терпимость». Чувство сопричастности придавало Вовану ощущение собственной значимости и давало, как ему казалось, право называть меня «сестренкой».
— Ничего себе так... – Вован с усмешкой подмигнул и умчался в сороковую комнату, из-за двери которой вкусно пахнуло едой и алкоголем.
Ясно было только одно — Вована на корпоративную, хоть и маленькую, пьянку просто так не заманишь. То есть, пожрать на халяву он, вне сомнений, был не дурак, но не в субботний же вечер на работе. И выпить он — не лыком шит, но не в тесном же рабочем кругу, где водки отродясь не покупали... разве что кампари. Но к кампари Вована не подпускали. После того памятного вечера, когда он выжрал всю бутылку через соломинку. Тихо и чинно. Почти благородно. Хватились только, когда он облевал шубу подруги начальника фото-отдела.
Не-е-е-ет, тут пахло чем-то совсем иным. Пахло травой. Вот уж поистине ахиллесова пята Вована! Поглядев в раздумье на шампанское в руках, решительно пнула дверь ногой, я тоже хотела еды и алкоголя.

Я сидела сбоку стола, нагло пила коньяк (надо же как-то согреться!) закусывала неполезными бутербродами с финской салями и рассматривала женщину напротив. Она жала руки каким-то приходящим людям, редакторам и обозревателям, и казалась мне такой худой и такой высокой. Вся в черном, словно итальянская вдова мафиози, с массивным профилем вызывающе семитского носа и такой же фамилией. Я не увидела тебя в тот день, это произошло много дней спустя. Через пару месяцев, когда из «новой сотрудницы» ты уже давно перешла в сотрудники постоянные.

Ты вошла в комнату и сказала требовательно:
— Мне нужен свой адрес. Кто этим занимается?
— Пчхи... — я все-таки умудрилась простудиться, — Это ко мне...
— Мне нужен адрес... — сказала ты, я помню твои узнающие глаза. Такое выражение бывает, когда два заинтересованных друг другом человека понимают, что интерес их обоюден. Ты оглядела меня с головы до ног, задержав взгляд на распухшем носе. Я помню, как это выбесило меня.
— Вообще-то... – нарочито тщательно высморкалась я, — Мой рабочий день закончился в семь.
Это, конечно, был вызов. Довольно беспомощный, но все же. Ты взглянула на часы. На свои наручные часы, под ремешком которых у тебя чесалось запястье мелкими пузырьками раздражения. На те самые часы, которые ты потом будешь снимать, и класть на тумбочку перед соитием со мной. Те самые часы, которые ты, в конце концов, забудешь в какой-то снятой на сутки гостинице.
— Но вы же еще здесь... – она была совершенно спокойна. Эта женщина. Спокойная сексуальная женщина.
Губы мои свело от окантовки твоих глаз. По-умному — презрительных. По-собачьи темных. По-сучьи — томных. В бархате ресниц. Нервных жилках на тонких веках. От губ с неровным контуром неровной подводки самой природы, с легким пушком едва пробивающихся над верхней губой волосков... Под ними зубы — как и у всех. Десны, язык, гортань. Кадык на подвижном горле. Странно, кадык редко встречается у женщин. Ключицы из-под черной ткани строго платья. Я никогда так не увидела тебя в светлом.
«Долго будешь смотреть на меня?» — но ты не задала это вопрос. Ты лишь вопросительно подняла свою породистую бровь.
— Да, — сказала я, — Но мой рабочий день уже закончился, сейчас у меня свободное время.
— Факультатив? — ты издевалась. Конечно! Так же, как я издевалась над тобой и мы равны в этой дуэли, — Хм, — ты посмотрела на меня. Посмотрела со смыслом: смыла в унитаз. Расстреляла в упор. Лишила премии и зарплаты, — Ок. Мне надо отправить один договор. Сегодня. Сейчас. Берешь ответственность на себя?
И почему мне все и всё время «тыкают»?!

Я заводила тебе аккаунт в корпоративной почте, выбрав самое сложное написание латиницей твоей богатой согласными иудейской фамилии.
— Запомните, — откашлялась я, — И пароль.

***

Я помню твою кожу. Темноватую наглую вульву, детскую улыбку, развратный пупок. Я помню твои ногти, синими осколками вниз живота. Я помню твой запах, пряный и сладкий запах твоих подмышек. Их соль. Их вкус. Я помню твой сок на моем бедре. Я помню выпуклость твоей худой спины, твои динозаврьи позвонки, твои лопатки, ритмично выбивающие такт – «Ом» моего наслаждения. Я помню твои волосы, темные, строгие, жесткие. Я помню тебя. Я храню тебя. Прямо под кожей, я извлекаю тебя прикосновениями пальцев к щеке. Я дышу тобой, твоими губами, легкими. Я мастурбирую — твоими пальцами. Я закрываю глаза, я чувствую тебя. Я беременна тобой, я ношу тебя под сердцем.

***

— Отчего-то... – спустя полчаса войдя в наш небольшой кабинет, с вызовом сказала ты, — Ничего не работает!
— Что именно?
— Почта, — говоришь ты и слегка теряешься. Я знаю таких как женщинах как ты — вы умны, начитаны, хорошо готовите, прекрасно водите машину, но не умеете измерять уровень масла. Обращаться с компьютерами – тоже. Прикладные вещи — не про тебя.
— В каком именно месте? — спрашиваю я, с интересом развернувшись к ней. На самом деле совершенно без разницы в каком месте. Оно и не должно было работать. У сисадминов есть свои маленькие секреты и если я захочу, чтобы сотрудница обратилась ко мне за помощью, то она обратиться.
— Там выскакивает окошко с красной пимпочкой.
— С пимпочкой? С пимпочкой, это плохо, — я подтруниваю над тобой, и ты это знаешь.
— Пошли посмотрим? — говоришь ты почти с детской интонацией, и я отвечаю:
— Пойдемте.
Ты склонилась над столом, я чувствую запах твоего тела, весь этот букет, пропитавший твою плоть: запах твоих духов, запах твоей машины — смесь бензина и дурацкого хвойного ароматизатора. Ты мне желанна. Клитор мой взрывается тысячей мелких, острых осколков, сводя жадной судорогой ноги — от колен и выше. Ты склонилась над столом, и шея твоя, твой затылок так близко от моих губ. Я наклоняюсь вслед за тобой. Я смотрю в монитор. Сознание растворяется в сетке твоей кожи, капилляров и пор. Температура моего тела растет. Я накаляюсь.
— Готово, — говорю я, и голос мой предательски садится. Я плавлюсь.
— Спасибо, — отвечаешь ты. Смело, не отводя взгляда, смотришь в глаза. И я вздрагиваю всем телом, как нервная лошадь.

***

Я жажду тебя. И жажда эта разъедает меня кислотой. Ты — свежий снег, прикрывший грязь моих помыслов. Я сгребаю тебя в ладони, я окунаю в тебя лицо, я пожираю тебя больными губами. Я чувствую твой вкус, твою соль, твою суть. Ты ломкий утренний лед, сковавший озера моей печали. Ты жестокий воин, взявший меня в плен. Сломавший мою волю, сожравший мое сердце, вырвавший мой язык. Ты попираешь мою честь кованым сапогом. Ты приносишь мне страдания. Ты пронизываешь меня беспощадной рукой, через влагалище добираясь до самого моего. Ты лишаешь меня непорочности раскаленными языками своих пальцев. Ты причиняешь мне желание.

***

Со мной впервые случилось такое. Я назвала бы это – сексуальное наваждение. Я придумала массу предлогов познакомиться с тобой. Я разрабатывала планы твоего соблазнения с такой изощренностью, что позавидовал бы любой «Центр». Я впитывала следы твоего присутствия жадным пересохшим горлом заблудившегося в пустыне бедуина. Я косилась на дверь твоей всегда открытой нараспашку сороковой комнаты, с молчаливым стоном предугадывая твои передвижения по ней: вот ты звонишь по телефону. Твоя рука берет белую стандартную, такую же, как у меня на столе, трубку и кладет на плечо. Вот твой подбородок прижимает ее крепко, чтобы она не упала, а рука тянется за ручкой и ты, то сердито, то довольно, то равнодушно, то с воодушевлением произносишь, — «Да, да...» — и твоя рука с твердыми ногтями выводит замысловатые закорючки на белоснежной плоти еженедельника. Я вслушивалась в это «да», вырывавшееся из твоих губ, слегка обветренных и строгих, и душа моя пьянела в ритме вечного танца страсти, и пол уходил из-под ног. Сглотнув, я топала мимо с независимым и хмурым видом, но в душе… в душе я хотела быть хотя бы этой телефонной трубкой прижатой так близко к твоим губам.

***

Я отправляю по тебе службы. Я пою псалмы в твою честь. Я изгоняю из храмов богов и воздвигаю тебе алтарь. Я распинаю тебя на кресте и приношу тебе святые дары своей приверженности. Становлюсь твоим сторожевым псом, твоим хранителем, твоим пророком. Я пригвождаю тебя к себе, иссушаю твою плоть и поглощаю экскременты. Я становлюсь тобой, твоим космосом, твоим смыслом, твоей самой фанатичной религией.

***

Это было тогда. А сейчас, в этой почти пустой комнате без занавесок, где из всей мебели была лишь кровать да телевизор, ты сказала мне:
— Я никогда не лгу тебе, — и отвернулась, — Мне надо поработать.
Которая, интересно, это комната по счету в череде наших тайных встреч? Я смотрю на твою узкую спину, с чуть тяжеловатой для нее головой в черном ореоле густых, слегка вьющихся волос. Острые плечи слегка выдающиеся под крупной вязкой мягкого свитера. Пахло кожзаменителем твоего официального и заносчивого чемодана, в котором ты обычно носила ноутбук и прочую мобильную дрянь, и чуть уловимо — неправдой. Все-таки ты лгала мне.

***

В моем саду увяли все розы. В моем саду наступила великая сушь. В моем саду никогда и не было роз, в нем цвели лишь шипы моей ненависти. К тебе. Твоему лицу. К твоему запаху и влаге твоего совокупления. Моя рука тянется к тебе, к ломкой шее, берет ее властно, решительно застегивая замки пальцев, и опрокидывает на спину. Я закрываю глаза. Я погружаюсь в тебя. Я зарываюсь лицом в твою плоть. В мой мир, мою колыбель, мою обитель, в мой ад.

***

Твое тело всегда смущало меня, причиняя почти физическую боль – настолько оно было вожделенно для меня. В этом болезненном влечении к тебе густо смешивалась страсть и похоть, желание обладать и принадлежать, нежность и желание причинить тебе боль. Строгое и жадное, ненасытное и властное, твое тело не дарило мне покоя. Самый искусный инструмент для пыток не мог сравниться в науке пыток с твоим телом: плоским и бледным, почти прозрачным, с выбритым лобком, с неожиданной большой и бесстыжей промежностью. Темной, почти черной, не вяжущейся с небольшими бугорками твоих подростковых грудей, со светлыми ореолами твоих сосков. Встав от возбуждения, твои соски затвердевали, словно наконечники пик. Острозаточенных, ранящих, недоступных горных вершин к покорению которых всегда будут стремиться мои губы.

***

Я жажду твоей благодарности. Тихих поцелуев моего лица, век, проколотых бровей, моих выпитых тобой обветренных губ. Но ты лишь вздыхаешь, глядя на меня благодарными глазами сытой сволочи и чуть оголяя зубы в усталом оскале улыбки, неслышно смыкаешь ресницы. И я пью твое ровное ароматное дыхание. Осторожно стягиваю с тебя простыню, словно опасаясь, что снимаю с тебя кожу. Я впитываю тебя, поглощаю глазами. Я наклоняюсь, я припадаю к тебе. Отрываю звериными зубами клочья твоей плоти, оголяя ребра и кости, я пожираю тебя — и не могу насытиться. Утираю багровые губы, словно вампир, принявший дозу твоей крови. Чуть солоноватой, густой и черной. Я раскатываю вязкий катышек на своем языке — твое семя, способное оплодотворить меня. «Всего лишь месячные», — говоришь ты и целуешь в рот.
Наша сперма смешалась. Мы стали едины.

***

В тот вечер я не сводила с нее глаз. Мой взгляд прилип и не желал ни на минуту расставаться с ее породистым носом, строго-чувственными улыбчивыми губами. Я боялась столкнуться с ней глазами, любое движение ее головы в мою стороны заставляло сердце трусливо замирать и бешено колотиться, при этом ощущение какого-то дикого восторга разрывало меня изнутри. Одновременно, я не желала становиться объектом ее, такого же бесстыдного, как и мой интереса и жаждала его.
— Что будешь пить? — Вован толкнул меня под локоть, — Да проснись же!
— Коньяк, — сказала я, — Я буду пить коньяк.
Очередная редакционная вечеринка шла полным ходом. Кое-где уже мелькали в танцевальных притопываниях радостно-красные лица сотрудников. Один уважаемый обозреватель старательно и медленно пережевывал девице с усами идею всех фильмов Гринуэя вместе взятых. Вован с секретаршей, весь вечер воздерживавшиеся от всяческого алкоголя, уже, похоже, забили пару косяков и самозабвенно инсценировали танцевальную сцену из фильма Квентина Тарантино на песню «Герл ю уил би э вуман сунн». На слове «сунн» у секретарши куда-то назад отваливалась голова, являя миру спелый прыщ на подбородке. Грустный начальник фото-отдела задумчиво выпиливал бутербродным ножом снежинки из лимона и старательно развешивал их по краям своей одноразовой тарелки. В углу радостно ржали. За окном падал снег.
Прислонившись спиной к стене, я всем телом ощущала твою кожу, твой живот, покрывающийся мурашками возбуждения. Решительно, словно отчаявшись на прыжок в холодную прорубь, я зажала в руке бокал с алкоголем и направилась к окну, возле которого ты.

Почему это случилось с нами и что это было для тебя? Мимолетная прихоть или разрывающее меня желание разбудило и твой дремлющий вулкан? И о чем ты думала тогда, молча и пристально наблюдая, как я для храбрости лью в рюмку коньяк? Ты не проронила ни слова, отпивая из стаканчика красное вино. Довольно паршивое, замечу. Какие мысли вертелись в твоей голове, пока я, судорожно хватая горлом воздух, пыталась скрыть свою растерянность?
Коньяк вливался в рюмку, распространяя аромат мягкого тепла, точного такого же, как разлившаяся в моих венах слабость. Да если бы ты и сказала хоть слово, разве я услышала бы его? Кровь в моих ушах пульсировала с такой яростью, что казалось решила вырвать сквозь мои барабанные перепонки наружу. Приговор вынесен. Осталось привести его в исполнение. Стакан наполнился. Мне стало страшно.

Я кожей ощущала ее дыхание. Ее, стоящей всего в метре от меня. Приливы и отливы ее легких. Казалось, при желании можно услышать, как вино, которое она пьет, совершает путешествие по ее внутренностям. Взяв в руку стакан, я заглянула в него, как заглядывают в темный колодец. Я собралась с духом, я уняла дрожь колен. Я совершаю шаг, я прыгаю в бездну. Я выпила его один глотком. Но не быстро — обстоятельно, с чувством, будто оттягивая мгновение казни. Мне всегда нравился этот вкус – мягкий вкус хорошего армянского коньяка. Пьянящий терпкий вкус. Твой вкус.
Ты смотрела на меня, не отрываясь, с легкой снисходительной усмешкой. Мне не был понятен ее истинный смысл – то ли ты смеешься надо мной, то ли пытаешься скрыть собственную растерянность. Поставив пустой стакан на подоконник, я окунулась в твой взгляд, ища ответ на вопрос, который давно мучает меня. Но он был черен, этот взгляд. Черен и пуст. Моргнув, ты отвела глаза, лишив меня надежды на спасение. Предложение было сделано. Но сватовство не состоялось.

***

Ты стала моим сном, моим бредом, моей воспаленной болезнью и непрекращающейся галлюцинацией. Моим недугом, от которого я больше всего не желаю излечиться. Иногда, посреди шума проскальзывающих неясных контуров людей и машин, посреди сыплющегося колючего снега мне казалось вдруг, что от звука голоса до легкого шелеста волос, вся ты — сплошь призрак моего сознания. Не более, чем фантазия доведенного до отчаяния либидо. Вздрогнув, я поднимала к сырому небу лицо, пульсируя горлом, кишками, всем своим передернувшимся от страха существом пугаясь, что уже давно и окончательно свихнулась на желании обладать тобой.
И никто не мог переубедить меня в обратном.

***

— Уже уходишь? — Вован, отбуксировавший секретаршу к общему столу, смотрел на меня осоловелыми глазами, — Ну и ну! Праздник в разгаре, а ты!
— Да. Пойду, — я натянула куртку на плечи.
— Бирюк! — сказал Вован, — Ну, никакого вкуса к жизни... — и он махнул на меня рукой.
«Ну, вот, ну, вот, — обмотав шею шарфом, думала я, шагая по плохо освещенной дороге к метро, — И жених из меня не удачный и ко всему прочему еще и бирюк». Я шла, с наслаждением прислушиваясь к убыстряющемуся шагу своих ног, находя в гулком эхе пустой улицы успокоение. И казалось, за спиной безмолвной толпой вырастают еще сотни и сотни меня, таких же отстраненных и пасмурных бирюков, сплоченных в единый фронт, готовых отстоять меня в случае нападения. Но нападения не было. Мои бастионы рухнули, так и не дождавшись штурма. И неясная стена растворялась, оставляя меня тет-а-тет с моросящей городской ночью, готовящейся впасть в почти антарктическую спячку.
«И куда я бегу?» — метро давно закрыто, в нашем квартале мажорных офисов жизнь умирает после семи безо всякой надежды на такси. Да и какое такси? В кармане полтинник с мелочью. Можно вернуться, занять денег у Вована, попросить начальника подкинуть меня или... самолюбие упрямо толкало меня вперед, дойти до дома пешком.
«К рассвету как раз доберусь», — с досадой признала я и наступив на горло собственной гордости, решительно развернулась навстречу желтым фарам далекой машины, которая слепила меня дальним светом. «На фига в городе врубать дальний свет? — подумала саркастически я, ослепленная и зажмуренная, — Человек явно что-то потерял»... Машина практически ослепила меня, до такой степени, что я была вынуждена остановится. Нет, ну надо такой ксенон себе воткнуть, что у людей глаза выжигает!
— Извини, — сказала ты, притормозив и открыв пассажирскую дверь, — Боялась тебя не увидеть.

0

6

***

Я сижу на краю кровати, голая, задернувшая простыней, словно занавеской, бедра и усталую промежность, опираюсь локтем одной руки о колено, курю, стряхиваю пепел с некрепких сигарет. И смотрю в пол. Наши случайные спальни превратились в наши казематы, как только нам стало нечего сказать друг другу. Ты, отвернувшись от меня, работаешь. Ты всегда работаешь после секса, и это меня… не знаю, унижает что ли.
— Тебе долго еще? — спрашиваю я и мучительно хочу сплюнуть. Сплюнуть черной угольной слюной уставшего кочегара. Мои руки перепачканы мазутом твоих сочленений. Они пахнут тобой, твоим еще горячим машинным маслом.

Наша близость превратилась в факт. В действо. В событие, точно выверенное пустыми ячейками твоего ежедневника. Наша страсть стала поездом дальнего следования, в клубах белого пара подкатывающего к замороженному перрону. Он не отстает от графика, не стоит на перегонах, с ним не случается крушений, в нем лишь заканчивается уголь. Забывают подбросить в топку. В котлах падает давление. Поршни ходят все медленнее.
Я затягиваюсь глубоко, глядя, как маленький уголек торопливо подбегает к фильтру в бесплодных попытках ужалить мои пальцы. Я затягиваюсь глубоко, слыша, как жадным красным сжирается папиросная бумага, умирает, подернувшись серым бархатным налетом, всплеснув напоследок перепуганно-радужным всполохом. Я затягиваюсь глубоко, чувствуя разрывающиеся бронхи пораженных легких. Легкие чпоки созревших древесных почек выбрасывают свой сок подобно моим внутренностям, извергающим из себя влагу взорвавшихся капилляров. Я затягиваюсь глубоко, напрасно пытаясь ощутить кончиком языка табачный дым, натыкаясь лишь на следы твоего недавнего присутствия — остатки твоего тягучего вкуса.
— Я вижу тебя только в электрическом свете.
— Это упрек? – ты вскользь с улыбкой взглянула на меня и вновь уткнулась в ноутбук.
— Нет, — говорю я, — Это наша с тобой реальность.
— Послушай, — ты посмотрела мне прямо в глаза, — Я никогда не лгу тебе. Ты понимаешь это?
Я понимаю, что между понятиями «не лгать» и «говорить правду» лежит огромная пропасть. Она мне не лгала, она всегда говорила мне только правду. А еще, она не лгала мне, но и правды – не говорила.
— Мне пора, — говорю я, не двигаясь с места.
— Иди, — отзываешься ты, не делая попытки меня задержать. Твое занятое лицо освещено экраном ноутбука, я смотрю на него и не знаю, чего мне хочется больше – поцеловать тебя и ударить наотмашь. А ведь раньше все было совсем иначе.

***

— Привет! – говоришь ты, и сильно взяв за лицо, целуешь в рот. Целуешь так, как умеешь целовать только ты. Сегодня мое сердце шрамировано призраками прошлых увлечений, разочарований, побед и поражений. Оно сшито суровыми нитками через край, но рану, нанесенную твоими губами, я буду долго и бережно лелеять, не давая ей шанса зарубцеваться, — Привет! – говоришь ты, садишься напротив, запрокинув ногу на ногу, и прикуриваешь сигарету. Я завидую ей, тонкой и длинной, которую ты пьешь своими легкими. Я ревную даже к фильтру, даже к вкусу табака на твоих губах, — Ты скучала по мне?..

Не существует таких букв, из которых можно было бы составить слова моего ответа. Нет таких звуков, которые передали бы всю правду. Словно отбившееся от стаи животное, я была изгнана в пустыню, полную темных признаков сомнений, где ты покинула меня, не дав ответа ни на один вопрос. И я просуществовала в этой пустыне целые сутки, а сутки без тебя равны тысячелетию. Но тебе не стоит знать об этом. О том, насколько ты делаешь меня слабой. Слабость – унижает. Что я могла сказать в ответ? Только лишь:
— Некогда было... — и посмотреть в окно, где тихую московскую улицу заносило мелким, как морской песок, снегом.
— Скажи, — зрачки твоих глаз расширяются и ты тянешься ко мне всем своим тонким телом через высокий квадратный стол, — Скажи, что это неправда... скажи же... ну, скажи...
— Конечно, неправда, — признаюсь я, чуть дрогнув, и ты откидываешься на спинку стула с улыбкой то ли удовлетворения, то ли торжества.
— Вы уже готовы сделать заказ?.. – девушка-официант по-страусиному составила ножки вместе и почти ласково посмотрела на нас.
— Мы готовы? Да. Водку и... водку. И, пожалуй, еще...

Я смотрела на тебя, впитывая в себя каждое мгновение твоего существования, вслушиваясь в каждый толчок твоего сердца, исследуя каждую пору твоей кожи, и думала о том, что лишь одного не прощу тебе – если ты смеешься надо мной. Если вся эта история затеяна от скуки, от желания слегка развеяться.
— Ну что же ты молчишь?.. Как день прошел? – они все проходили как обычно, особенно с тех пор, как ты уволилась. Мне сказал об этом Вован.

***

— Знаешь? Наш коммерческий-то того...
— Что?!..
— Свалила, типа...
— В смысле?
— В смысле – уволилась!
— Как...
— Так! Я вот думаю, это ее личная инициатива или ее подвинули, и нас ожидают большие перемены?.. Эй! Ты куда это?!.. Эй!!!
Руки в рукава куртки, шарф вокруг шеи, дробью ботинок через ступени. Во дворе опять разрыли канаву, развороченные комья желтой земли, валяющиеся трубы, снег в черных лужах мазута, запах бензина синими клубами в нос, грохот, твой голос в мобильном еле слышен:
— Что?! Что ты говоришь?
— Почему не сказала мне, почему?
— Да что?!
— Что ты ушла! Уволилась!
— Да что стряслось, я не понимаю? Что за претензии?.. Да что там у тебя грохочет?
— Ремонтники... Почему ты не сказала мне?! Не сказала почему?!
— Зачем?
— Потому что я имею право знать!
— Что?! Не слышу ничего... на что ты имеешь право?
И в самом деле – на что?
— Хотя бы предупредила...
— Глупая... Сегодня, да?! В том кафе? И обещай мне, что не будешь расстраиваться?! Ну же, обещаешь?
— Обещаю, — соврала я и выключила телефон.
— Ну, где ты там? – Вован по пояс высунулся в распахнутое окно второго этажа, — Сегодня четверг, ты помнишь? Четверг!
Четверг. Дедлайн. Сдача номера. Полно дел. Нет времени на перекур.
— Я в магазин... – сказала я тихо.
— Что?!
— В магазин! – проорала я, — Тебе купить что-нибудь?
— Да! Да! Беломора купи! Беломора!..

***

— Приятного аппетита, — сказала официантка-страус и удалилась.
— Выпьем?..
Мы чокнулись, и я уложила на колени салфетку.
— Хм, однако...
— Вкусно? Скажи же? Я ведь говорила!.. Ну, так что? Как дела? Рассказывай...
— Что тебя интересует?
— Все! Все, все... о чем ты думала, с кем встречалась, что интересного произошло, что в издательстве нового?..
— В издательстве только слухи. Все переживают твое увольнение.
— Правда? И что говорят?
— Гадают, сама ты ушла или, — я подняла палец кверху, — САМ тебя подвинул... или, может быть, тебя перекупили и если перекупили, то за сколько...
— Да? Интересно, — ты вся излучала какой-то детский восторг, — И какая версия преобладает?
— Что ты бросила мужа, — я дернула бровью, — САМ твой любовник... и, конечно же, он купил тебе виллу на Канарах, желтый лимузин и это новое глянцевой издание... как бишь оно называется?.
— Ну, нет! Канары! Лимузин! Это банально!
— Не разрушай светлых идеалов наших бухгалтеров. Ты для них сбывшаяся американская мечта!
— Какая дурость, прости Господи... Ну, а ты, у тебя что? Чем занимаешься, пока меня нет?
— Через час иду в кино с друзьями... я уже договорилась.
— И на что?
— «Веселенькое воскресенье», ретроспектива фильмов Трюффо.
— А! Это интересно, — ты улыбаешься, я улыбаюсь тебе в ответ и не задаю вопросов, чем ты занимаешься без меня. Я не впускаю тебя в свой мир так же старательно, как ты – не впускаешь меня в свой. Я так ничего и не узнала о тебе: какой ты пьешь чай по утрам и чай ли, как кутаешься спросонья в халат, как у тебя обветриваются губы, когда ты болеешь... Я столького не узнала о тебе, и это знание причиняло мне большую боль, чем знание того, что каждый вечер ты ложишься в постель с другим человеком.
— Девушка! Счет, пожалуйста!
— Уже?
— Да, пора... Не хочу опаздывать, — я улыбнулась и встала, — Напишешь мне смс? — и ты улыбаешься, кивая головой, — Я побежала.
— Ну, беги! Эй, торопыга! Не хочешь поцеловать меня? На прощание?
— А, да!…– я наклоняюсь к тебе, чувствуя, как моя неловкая маленькая ложь ударяет в голову, — Прости, забыла.
— И куда бежит... – сказала ты прямо в мой рот, мягко ловя своими губами мои.
Куда угодно. Лишь бы подальше от себя.

***

Мне всегда нравилось старое французское кино. Неторопливость кадров, размеренность движения камеры, страсти, разыгрываемые еще молодыми черно-белыми знаменитостями, ревнивые мужья, неверные жены, люди опасных профессий, полицейские, проститутки, официантки в белых передниках, клошары, спящие на газетах, черные блестящие машины и запах свежесваренного кофе. Уже не в кино... а сейчас, сигарета в пепельнице, чайная ложка, задумчиво размешивающая кофейную черноту.

Мое сердце черно так же, как напиток в моей кружке, что стоит на столе. Я уже давно сижу в этом кафе и жду тебя устало и без нетерпения. Жду, вспоминая, как я старательно вырисовывала свою собственную траекторию жизни, стараясь дать ей как можно меньше шансов встретиться с твоей. Но все же там, где они встречались и, ненадолго сливаясь, смешиваясь в один поток, — это место я отмечала жирной точкой — наши с тобой остановки. Только наши. Без посторонних примесей. На окнах падали тяжелые занавески, в лампах гас яркий свет, в уши ровно и сильно вливалась тишина, и в этой абсолютной тишине не слышно было другой песни, кроме страстной и торжествующей песни наших тел.
А потом она кончилась.

***

— У тебя месячные?
— Да отвали!
— Ага... понятно. Недостаток интима?
— Иди ты в  лес!
— Не могу... я к жопам равнодушный, — Вован положил ноги на стол и посмотрел на меня с сомнением, — Я тебе как ближайшей коллеге по работе хотел всю душу открыть, а ты...
— Да что еще?..
— Ты видела, какая конфетка к нам пришла в отдел распространения?
— Видела.
— И что?..
— Ничего.
— Мать, она с тебя глаз не сводит! Пожалела бы девку, она уже вся ссохлась по тебе!
— Не мои проблемы.
— Вот видишь! Вот ты вся в этом! Ты же в жизни ничего не видишь, кроме самой себя! Каких-то эгоистичных там соображений, а вокруг – люди живут! Переживают! Страдают! Любят, в конце концов! А могла бы... Слушай, дай сто баксов до получки?
— Ты мне ради этого мозг выедал?
— Я не выедал! Я подготавливал почву! Так дашь?
— Нет.
— Почему?
— Не хрен.
— Угу, — Вован почесал нос и снял ноги со стола, — Воспитываешь?.. Что ж, пойду к секретарше. Упаду на грудь... может, она даст.
— Иди, иди...
— Свинья ты все-таки, прости Господи!
Постучав карандашом по зубам, я задумчиво посмотрела в окно. За окном шел снег. Опять шел снег. Снова началась зима. На календаре вновь поменялась год, месяц и дата, город укутывался в белый шарф, готовясь к очередной предпраздничной новогодней суете, а я отмечала быстротечность времени годовщиной без тебя. С того самого вечера, когда я ушла из очередной безымянной квартиры, а ты даже пальцем не шевельнула, чтобы меня остановить – прошел почти что целый год. Ну, надо же. А ведь казалось, что не выживу. Мы все совершаем иногда странные поступки, чем можно объяснить мой бунт против ее власти надо мной? Гордостью? Не желанием зависеть от своего желания? Страхом быть простой игрушкой в череде ее игр? Что это было? И откуда растет эта непонятная, но такая всепожирающая гордость, которая терзает и мучает меня?

Я укрощал себя, как грациозный тореадор гневливого быка. Я был и быком и и матадором. Хладнокровным красавцем в расписной жилетке. С икрами, обтянутыми красной пленкой крови животного, не желающего падать на колени. И я же был разгоряченным настороженным зверем, грузно и тяжело пытающимся избежать ужаса, затаившегося на острие тонкого клинка. Я, сам себя пронзая насквозь, исходил паром порванного носа и умывал багровой пеной собственные ступни. Сам себе требовал подчинения и сам себе не подчинялся. Я разрывался между жаждой жизни с тобой и жаждой жизни без тебя. Я разрывался между ненавистью к красному плащу, навязчиво мелькавшему перед затуманенным взором, и любовью к нему. Эта красная тряпка моей страсти не давала мне сил упасть на колени, не давала шанса дрогнуть руке. Наш поединок длился, казалось целую вечность. С переменным успехом, я-бык и я-матадор, уверенные в своей силе и правоте, танцевали странный и мучительный танец.
И вот я победил.
Бурные овации. Восторженная публика может быть довольна.

***

Итак, к вопросу о французском кино — в нем не все истории заканчиваются хорошо. И вопрос, чем закончится эта история, с героем, пережившим всепожирающую страсть, расставание с объектом вожделения и борьбу с этой почти болезнью, остается открытым.
— Желаете еще что-нибудь? – спросила меня смешная официантка похожая на страуса.
— Да, еще один кофе.

Я часто думала об этом. О том, что я скажу тебе при встрече. Что я скажу тебе при встрече. Что я скажу тебе при встрече... Что. Я. Скажу. Тебе. При. Встрече... Какой набор слов сообщу тебе? Какие движения души породит эта встреча. И почему, не смотря ни на что, я так удивительная спокойно, ведь ожидала, что все будет совсем наоборот. Но я удивительно спокойна. Я смотрю на часы. Стрелки не желают ускорять свой бег и, размешивая принесенный кофе, я жду тебя все также без нетерпения, отматывая назад временную ленту кинопленки. Наш последний с тобой секс, это так... финальная музыка на титрах. Главная наша история кончилась гораздо раньше.

***

«Я устала... — эта загнанная в подкорку мысль прозвучала в моем мозгу так отчетливо и так громко, что казалось, люди вокруг замерли на паузе в недоумении и, обернувшись, внимательно смотрят на меня. И от этих пристальных глаз мне стало как-то пугающе неуютно, — Устала...» — подумала я чуть тише и включила мир на play.
Словно неопытный и жадный вор, застигнутый на месте преступления, я не в состоянии расстаться с объектом своего вожделения. Но ноша слишком тяжела, и я не уйду далеко от погони.
— О чем ты думаешь? – спросила ты, и я почти прокляла эту твою проницательность.
— Ни о чем.
— Не верю! Скажи?.. — просишь ты.

Мне хочется сохранить тебя вот здесь... прямо в груди. Но у меня не получается. Мне хочется впечатать тебя в себя всю, целиком, от нервной жилки у виска до румянца от страсти на скулах. Звуки голоса редко нежного, но если нежного — то до боли, острой бритвой по сухожилиям. Но у меня не получается. Во мне нет столько места для тебя. Я мелею. Ты выпиваешь меня всю до последней капли, не оставляя мне шанса сохранить себя, и я знаю — это начало мучительной и долгой агонии. С такими ожогами можно жить, к ним можно привыкнуть, можно смириться, но забыть о них — невозможно. И все, что будет у меня впереди, заведомо обречено на выцветание в лучах твоего блистательного образа. Со временем уже будет неважно, чего больше — тебя или моей фантазии о тебе. Каждая женщина будет обречена уже потому, что она — не ты.
— Ни о чем, — говорю я и опускаю глаза. И быть с тобой невозможно и быть без тебя значит — не быть.
— Не верю тебе, — ты достаешь сигарету из пачки и вставляешь ее в рот, — Не верю.
И, чиркнув спичкой, решительно прикуриваешь. Я смотрела на пламя и думала, что я научусь жить без тебя, я знаю это точно и жестко. Раздарю себя женщинам, которые мне не нужны. Я напою их собой, привязывая к себе нитями воспоминаний обо мне. Я выжгу в их сердцах незаживающие знаки, я отомщу ими тебе. Но все это не принесет мне успокоения. Я научусь не думать о тебе никогда, кроме самого крепкого запоя, только тогда я найду в себе смелость на слабость.

— Ну?! – ты быстро взмахнула рукой, уронила сгоревшую спичку в пепельницу и посмотрела на меня требовательно. Губы мои подрагивали.

За окном распухала весна. Немытыми мутными стеклами. Почти оттаявшей детской горкой. Гипсовой русалкой с облупившимся бюстом, торчащей нелепо и заброшенно из замерзшего дворового фонтана. Жадным привкусом железа на губах. Набухшими сосками бродячих сук в ожидании течки. Тоскливыми взглядами серых людей, мысленно примеряющих цветные наряды, раскрашивающих себя в радужный спектр. Томящихся в нетерпеливом ожидании чуда, которого всегда почему-то хочешь весной. Свинцовым тяжелым небом, замершим в трепетном ожидании наркотического прихода — испражнении пьяным солнцем...
— Я больше не могу с тобой.
— Как скажешь... – черт бы побрал твою проницательность.

***

Официантка приносит очередной кофе. Интересно, выживет ли сердце?
— Привет! – говоришь ты, и быстро целуешь в почти самые губы, — Извини, я задержалась... Такие пробки, ты знаешь. Кольцо стоит насмерть! Думала, до вечера не доберусь, но вот... — ты делаешь паузу, легко улыбаясь, смотришь в мое лицо, — ... я тут!
«Добрый вечер, дамы и господа! — мне почему-то показалось, что ты непременно добавишь это в конце фразы. Как опытный конферансье, ты умело вела сцену, не оставляя ни одного мгновения незаполненным, чтобы у меня не было шанса вставить ненужное слово, а у тебя – шанса потерять контроль над ситуацией — Девушка! Можно меню? Давно ждешь? Да... давно, прости! Это все твои чашки?
Я молча киваю головой. Мои слова потеряли меня.
— Столько кофе вредно, ты знаешь об этом! — киваю, конечно, знаю, — Выпила бы чаю, хотя... – ты достаешь из сумки сигареты, а я почему-то думаю о том, что этой сумке уже много времени, и пора бы ее сменить, хотя верно, она вместительная и удобная, а ты не очень доверяешь модным веяниям, и я почти люблю эту сумку, потому что знакома с ней бесконечно давно, мне даже кажется, что я всегда помнила ее запах — крашеной кожи, рассыпавшейся пудры и этого маленького флакончика с духами, что ты носила с собой. Я так и не узнала, что это за запах, или... или ты уже сменила его? Я принюхиваюсь, как гончий пес, втягивая в себя твой запах. Но и нос изменяет мне, не улавливая ничего, кроме аромата, типичного для многолюдной кофейни.
— Почему ты выбрала это место? — Хотя... такая погода... мерзость, сыро, все время хочется взбодриться и спасает... – ты вставляешь в рот сигарету, — Только кофе... – ты затихаешь на мгновение, и я вдруг обретаю гармонию. Где-то глубоко наступает почти медитативная тишина. Где-то глубоко я закрываю глаза и опускаюсь спиной в теплую тишь мягкой травы с ощущением, что долгий путь окончен.
— Что же ты молчишь?! – спрашиваешь ты вдруг с отчаянием и я откуда-то знаю, что ты плакала в машине, стоящей вот прямо тут за углом. Плакала, все то время пока я тебя ждала.
Я смотрела на тебя. Смотрела и не задавалась вопросом о том, какая неудержимая сила заставила тебя набрать мой номер телефона: сила интереса или сила любопытства?
— Что же ты мне скажешь?
Ничего нового.

Москва, 2003—2005 гг.
Новая редакция 2010 г

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Художественные книги » Анастасия Вихрова aka Vdova: немного прозы