Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Темная литература » ЯШКА КАЗАНОВА @ Проза


ЯШКА КАЗАНОВА @ Проза

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

Ты на ощупь

      Когда она вошла в мою комнату, внося с собою резкий аромат еще не

      выспавшегося утра, ее плечи слегка подрагивали от ожидания этой странной

      встречи. Первой за три года. Она отвыкла от меня так, как я отвыкла от

      нее. И сейчас, остановившись у двери, она, наверное, рассматривала меня

      беспардонно и грубо. Как прежде.

      Она рассматривала меня, и ее губы привычно оформлялись в выгнутую полоску.

      Только сейчас это никак не задевало. Она приехала навестить меня;

      вероятно, привезла с собой цветы, конфеты, которые собиралась оставить на

      столике у моей постели; привезла с собой мягкий голос, сочувствие и

      ласковые ладони; привезла нового друга или подругу, читающую Vogue в

      машине у моего подъезда.

      Я чувствовала, что ей не нравятся мои черные очки, моя стрижка, моя

      одежда. Ничего. Очевидно, для слепой я выглядела слишком порочно. Слепые

      не курят, сидя на краешке стола, не пользуются духами, не чистят зубы. Вот

      вы могли бы поцеловать слепую?

      Прошло уже восемь месяцев после того, как меня выписали из госпиталя с

      повязкой на глазах, и за это время моя комната порядком обросла запахами,

      музыкой, табачными крошками и объятиями. Лесбиянкой быть забавно. Даже

      слепой лесбиянкой.

      - Привет! - почти прошептала я ей, зная, что она отвыкла от моего голоса

      так, как я отвыкла от ее.

      - Здравствуй! - ответил зеркальный карп, в котором чувствовался южный

      горячий ветер, загар и робость. Такая, какая возникает при разговоре с

      калеками и уродами.

      Она подошла ближе. Достаточно для того, чтобы почувствовать ее звериные

      зрачки или слегка коснуться невесомых волос. Интересно, какого они сейчас

      цвета?

      Мы упоительно долго молчали. Я не предлагала ей присесть, а она не знала,

      способны ли слепые думать о таких вещах. Она всегда ненавидела это чувство

      неловкости неуютных постелей, непонятных разговоров, недоступных глаз. Мне

      стало стыдно за эту ее скованность.

      - Привет! - повторила я ладонью по ее теплому напряженному подбородку,

      дальше по шейным жилкам, грубоватому трикотажу тенниски.

      Она едва уловимо испугалась. Даже нет. Она едва уловимо отвратилась,

      отпрянула от меня и тут же, испугавшись такой откровенности, прижалась ко

      мне всем телом, обняла меня за плечи и затихла где-то на груди. Жалость...

      Странное чувство, делающее людей героями, противными самим себе.

      Я легонько провела пальцами по ее волосам, пыталась понять цвет; чуть

      отодвинула ее от себя. Мне хотелось, чтоб она рассмотрела меня

      по-настоящему. Чтоб увидела то, что ее действительно интересовало чистая

      ли у меня рубашка, кожа; как давно я мыла волосы; подстригаю ли я ногти.

      Она поняла, что я поняла.

      - Знаешь, - началась какая-то ее фраза, потонувшая во мне.

      За три года эти губы стали жестче и изобретательнее, пропитались чужой

      слюной. Я чувствовала, что надеваю чью-то одежду, примериваюсь не узка

      ли?, не висит ли на бедрах?

      Она беспомощно пыталась что-то сказать, непрерывно вспоминая руками мои

      контуры, но мне было не до этого. Одежда, которую я натягивала, была

      теперь из едва ощутимой замши. С резким животным запахом. Скользкая,

      неуютная и незнакомая, но моя. Я почти застегнула молнию. Где тебя

      носило?? Как я и предполагала - ты тесна в плечах, но ничего, я потерплю.

      Она уже втекала языком в неглубокую ямочку на шее, когда я сняла очки. Я

      знала, что за глаза у меня сейчас: синие и мертвые, совсем не страшные,

      только ненужные. Не знаю, почему мне так хотелось, чтоб она посмотрела на

      мои глаза. Мне казалось, что пряча от нее мои безжизненные глаза, я лгу,

      пытаюсь обмануть ее, показаться прежней. Она старалась не видеть их,

      забыть о моих глазах.

      - Не волнуйся, разгляди меня, как следует! - прошуршало еле слышно мне в

      ухо.

      Она взяла мои ладони и бросила их прямо на кожу, под футболку, под белье.

      Она была права, я не права. Мы обе ослепли восемь месяцев назад, мы обе

      приучались видеть кончиками ногтей и нервной кожицей на ладонях,

      серебряным пушком на щеках, мокрыми, испуганными губами. И, возрождаясь в

      памяти движений, мне вдруг вычертилась вся ее фигура. Прежняя, с неровными

      краями, мягкими кружевными барханами. Так, захлебываясь, вдруг открывшимся

      мне прозрением, я заставляла ее закрывать глаза, мучиться собственными

      глазами, завидовать мне и кричать от зависти.

      Любила ли она меня? Не знаю. Даже зрячие часто не могут сказать этого

      наверняка.


              Проще

       Все начинается гораздо проще, чем продолжается и тем более чем

      заканчивается. Мне любопытно с чего же началась я?

      Они были излишне молоды, искренне неумелы. Может, как мне сейчас, им тогда

      хотелось жить. А значит плодиться и размножаться . Получилось мной.

      Внезапный момент зачатия отразился вспышкой в голове. Яркой, простой,

      белой. Совсем детские, влажные, счастливые, наверное, глаза моего папы, и

      мамины вспуганные, не понявшие ровным счетом ничего: этого, боли и меня

      внутри. За стенкой спала-не спала ее свекровь, пыталась понять, тоже не

      понимала, злилась, старалась выжить мою будущую маму из дома. Мир волшебно

      вращался на катушках. Тела моих родителей, тоненькие и потные, прятали

      меня под мартовскими простынями, все глубже обнимаясь и вплывая друг в

      друга, еще так влюбленные в себя. Институты и работы и ужины и парки и

      редкие цветы и поцелуи и ужины снова и продукты и страх и вялость и

      отсутствие жилплощади, и я - на втором, третьем, четвертом месяце.

      Продолжаюсь, как могу, а как хочется уже не получается.

      Взрыв в маме. Лампы, как огромные свечи с больными канделябрами,

      бесконечно наваливаются, пролетают сквозь руки врачей в глаза, в живот, в

      матку и жарят, шевелятся там, шумят. Жесткая стена мышц под розоватой,

      кровяной вуалью кожи дыбится, выпихивает меня из меня. Огромные свечи

      кромсают темноту, лупят по спине, заставляют орать. Нехотя разворачиваются

      легкие, пузырятся у рта. Порванная мама сверху, и мне страшно поднять

      глаза на нее. Почему-то стыдно. И ей только двадцать. Мне двадцать один. У

      меня нет меня. У меня есть ты. Мы ждем сына, он появится потом, потом.

      Сейчас я снова верю в аиста. Мама только уже - нет. Она рассказала мне про

      это, а остальное забыла и запретила. Бедная моя, порванная мама.

      Почему-то стыдно. У меня - белое вино, серебряные подсвечники, фиолетовое

      белье и ласковые пальцы. У мамы экономия. Врач порезался, перерезая

      пуповину.

      Долгий кашель в моих бронхах, маминых истерзанных перепонках. Хилый

      ребенок . Болею куда-то не туда. Хожу не так, иначе улыбаюсь и молчу.

      Встречаюсь в подъездах, счастлива, как пес. Соседи сплетничают и

      возбуждаются. Пробегая по лестницам, пачкаю руки в плевках и ухмылках,

      дома, как обычно нет воды. Почему-то маме стыдно перед людьми, и она

      оказывается после. От меня прячут дочек, а дочки рады, бегут навстречу,

      кокетничают из-за материнских подолов, глупыхи. Отец ввернул на лестничной

      площадке рентгеновскую лампочку. Я ношу бронежилет и нож на бедре. Мама

      охает и хватается за отца. Их тела перетекают плоть в плоть и становятся

      стенкой напротив. Колочу кулаками в нее. Багровая сильная влага пружинит и

      отталкивает. Мама говорит: "Сереженька, послушай..." , отец кладет руку на

      глобус ее живота, вздрагивает и засыпает.

0

2

Письмо на волю (Molly Millions)

     

      Вечер. Вечер в камере-одиночке. Заключение было добровольным, никого не

      виню. Моя камера находится на 4 этаже блочной девятиэтажки.

      Что? Адрес? Не помню. Но все равно - заходите в гости... Это же не

      настоящая тюрьма. То есть настоящая ровно настолько, насколько ты в нее

      веришь. За окном - дождь. Всё есть, все есть... Тебя - нет. Но ты мне и не

      нужна. Зачем? Все равно сегодня последняя ночь моего заключения, потому

      что сегодня я в последний раз вспоминаю о твоем существовании. В руках

      сжата чашка теплого кофе - одна из уступок тебе. Ты любила холодный кофе,

      я - кипящий. Сошлись на жижице температуры парного молока. Ни вашим, ни

      нашим. У нас вся жизнь шла по этому принципу. Но сейчас вспоминается

      совсем другое... Я прихожу с работы, ты встречаешь меня на пороге,

      обнимаешь, целуешь. Потом отрываешься, внимательно смотришь на меня

      сумасшедшими серыми глазами и тихо говоришь: "Я тебя ненавижу".

      ***

      С того дня прошло два месяца. Столько же продолжается мое заключение. Я

      сама себя на него осудила, сама вынесла приговор, сама переведу его в

      исполнение. "Вышка". За убийство.

      То response:

      волонтерское

      Ах, настурции, традесканции.

      Дачный домик цветет неистово.

      Мы с тобой занимались танцами.

      Мы цитировали Вертинского.

      Пруд, уставший от посетителей,

      В ярких бабочках, в ясных лилиях.

      Медальончики с Нефертити, и

      Золотые цепочки длинные.

      "Отвернись, я поправлю лямочку..."

      И от вспыхнувшей вмиг пощечины

      Вкус во рту. Непременно яблочный.

      "Я влюбилась. Влюбилась? Еще чего!..."

      Наши бабушки в чем-то бежевом.

      Под столом колено ласкать тебе.

      Крем-брюле на десерт. Под Брежневым

      Белый стол. Ришелье на скатерти.

      Объяснения - мягче пальчиков.

      Отношения сплошь на греческом...

      Две Сапфо глядят с фотокарточки:

      Галя Ганская, Нина Заречная.



              Три-ба-да-ду-да

      1. Мне было грустно, и потому я сказала ей: "любви нет!" "как нет? - она

      вскинула руки - любовь есть!" "нет любви" - возразила я из чувства

      противоречия. Тогда она принялась доказывать, чертить на песке теоремы. И

      доказала, что любви, и в самом деле, нет. "отчего же мы вместе? по какому

      закону" - спросила я. "так теплее" - ответила она, сжимаясь у меня на

      плече. Я оглянулась и только тогда разглядела, что мы совсем одни. Вокруг

      только цветы и песок. Наверное. Это был первый раз, когда мне захотелось

      стать стрекозой.

      2. Вчера исчезли женщины. Я проснулась около десяти, а женщин уже не было.

      нигде. На улицах встречались только мужчины. Они недоуменно приподнимала

      соломенные шляпы, приветствуя меня. И поворачивали голову вслед, реагируя

      на запах. А женщин не было. ни одной. Сначала было страшно, потом -

      грустно. Через час все наладилось. Не было женщин, но это терпимо.

      (прошу прощения за напечатанное непечатное. но лгать - не могу.)

      3.Я сказала товарищу: "Давай найдем укромное местечко, где я выкурю свою

      послеобеденную сигаретку?" Товарищ ответила мне: "Сигаретка уже третья, а

      ты все еще не обедала. Несовпаденьице!!" Мне оставалось склонить голову в

      виноватом согласии и увлечь товарища на длинную узкую лавочку где-то в

      изгибах школьного стадиона. Я выковыряла из пачки белую сигаретину и

      затянулась до отказа. Закашлялась. Товарищ с видимым торжеством посмотрела

      на меня. На противоположном конце скамьи жили дети. Школьный лагерь вышел

      на прогулку. Пять мальчиков и одна девочка. Лет семи, похожая на маленькую

      Шапокляк. Они играли. Шапокляк вставала, уперев кулаки в пояс, и

      вопрошала: "Кто ебался с Ельциным?" или "Кто сосал у Андрона?" Все

      остальные выбирали жертву, а потом гонялись за ней вокруг скамьи, щекоча и

      щипая. Затем, на место Шапокляк становилась зареванная жертва, и все

      начиналось по новой. Извержения любви становились все замысловатей, и вот

      я уже почувствовала призыв включиться в их игру. Заерзала.

      Товарищ посмотрела на меня с ужасом и сказала: "это ведь дети!" - Ага!

      Цветы жизни, - хитро ответила я, утопая в табаке. - Это ужас просто! Ты

      еще куришь при них! - Нет, это они курят при мне. И не стесняются. Они нас

      просто не замечают, ты понимаешь? Вот, интересно, куда же с возрастом

      исчезает это качество - не замечать взрослых?

      Дети, в самом деле, начали курить. Толстый мальчик вытащил из кармана

      смятую пачку, потряс ею перед остальными и с достоинством затянулся. Это

      очень хорошо у него получилось. Мальчик был круглый и пускал круглый дым.

      В мире, по крайней мере, в данной его точке, воцарилась гармония. Я

      позавидовала мальчику среди зигзагов своего дыма. У других курить

      получалось слабовато. Девочка сморщила нос и вообще отошла. Ей было

      грустно. Она стояла и мяла ладошкой длинный синий подол, и нюхала василек.

      Потом к ней подбежали мальчишки, и снова воцарилось равновесие. Они

      придумали играть в ебалку. Быстренько составляли пары и заставляли их

      "хоть чуть-чуть" поебаться. На публике. Девочка была нарасхват. Однополые

      дуэты тоже приветствовались криками: "пидоры!" и смехом. Снова было

      весело. И не страшно. Дети прыгали и бегали очень странно. Я подумала, что

      так, верно, занимаются любовью обезьянки и трава. Даже не задумываясь, чем

      они занимаются. Эта мысль беззастенчиво обнадеживала.

      Товарищ почувствовала мое смятение и сказала: "наконец-то ты среди себе

      подобных". Я согласилась. Она просто обижалась за все прошедшие ласки, а

      кроме того, просто была права. Дети, слегка выдохшиеся, снова присели на

      скамейку покурить, но тут на горизонте появилась крохотная фигурка,

      изменившая все и сразу. Толстый мальчик ловко передал сигареты в толпу,

      одернул майку и взял Шапокляк за руку. "Бабушка!" - закричали оба и

      потопали к горизонту. Фигурка, ставшая, действительно, бабушкой, погладила

      их по головам, достала из кошелки чупа-чупсы и медленно пошла куда-то.

      Шапокляк и мальчик вяло двинулись за ней. Бабушка оглянулась и надтреснуто

      крикнула оставшимся на скамейке: "скажите учителю, что Тихоновых забрала

      бабушка".

      Я сунула зажигалку в джинсы, встала и, не дожидаясь товарища, пошла домой.

+1

3

Шпулька

      Я бы хотела разом забыть все имена. Все названия. Даже рек. И еженедельных

      изданий. За каждым именем пропасть. Туда легко угодить пяткой, и было бы

      здОрово, но в пропасти нет никого.

      К чему "люблю", если то, что за этим словом - несуразно огромно и, по

      сути, не имеет к нам с тобой ни малейшего отношения. "Я люблю тебя" - вот

      бред. Ты и я, и дыра между нами. Да и мы, если присмотреться, две полые

      лунки. Что это - ты? Что это - я? У меня болят зубы, но тебе со всем

      "люблю" этого не почувствовать. Я тычу нос в твои коленки - бесполезно.

      Анальгетики запиваю соком.

      Вот еще слово - "ревность". Его можно носить, как смирительную рубаху, ибо

      прощаясь, отпуская тебя к другим, к другой не могу сказать, как больно

      безззз тебя. Слово мертвой ракушкой торчит из руки. Смотрю в нее -

      огромная ловушка, полная моих ночных самокруток. Называется ревность. А ты

      и не знаешь, что там.

      Потом - "смерть". Пятаки на веки. Смерть во всем, даже паночки с гробами

      могут быть пойманы объективом. И это смерть? Абсурд. Смерть нельзя

      назвать, это непочтительно - ярлычок на то, что "за".

      Поэтому я придумаю тебе тыщщщу имен, но только не твое имя. И тыщщу

      "люблю", кроме одного, которое без названия. Чтоб хоть немного сохранить

      пришедшее внезапно, не обидеть, не изгнать, не испугать. Не испугаться. И

      буду звать тебя немыслимыми кличками, чтоб ты не исчезла. Это очень

      близко. Особенно ночью. Если ты спишь, наверное, слышишь приближение.

     

              Фэйсовка

      Описания смерти могут быть очень даже захватывающими. Но мой брат

      ненавидел описания. Даже Тургеневские луга и природу в разных

      стихотворениях. Когда ему было лет двадцать, он попросту заклеил описания

      в книгах картинками. Мама еще сказала, что "Андрей инфантилен" и целый

      вечер клюкала валерьянку. Она такая. Нервная. Уверен, мой брат взбесился

      бы, узнай, что я расписываю во всех подробностях его смерть. Вполне, между

      прочим, героическую. Потому я просто расскажу про поминки.

      Как выяснилось, поминки - лучшее, что дает человеку смерть. На поминках

      про человека начисто забывают.

      Все приехали с кладбища к нам на дачу. Человек пятьдесят. Не разуваясь,

      стрясая с каблуков чернозем, вошли в комнату и стали есть суп. Самый

      обычный суп с лапшой. Я постоянно бегал на кухню за хлебом, за кастрюлей.

      Потом кто-то спохватился и крикнул, что надо выпить. Портрет Андрея в

      черной рамочке стоял на радиоле. Мама примостила рядом стопку водки и кус

      черного хлеба. Я знал, что Андрея вырвало бы от водки, но смолчал. Мама и

      так была не в себе. Мама сидела, закусив черный край платка и смотрела на

      меня, не отрываясь. "Теперь, ты - ее последняя надежда" - сказала бабушка.

      Мне стало тоскливо. Я ушел курить на балкон.

      Когда вернулся, за столом разговаривали о земле. Дядя Игорь уверял, что

      земля на кладбище самая хорошая. Самая плодоносная. Там только помидоры

      сажать. Мама вспомнила, что нужно принести салат, и отослала меня на

      кухню.

      Салат всем понравился. Кто-то даже пошутил: "Томаты, как с кладбища!", но

      тут же осекся и икнул. Дядя Игорь развеселился. Я - тоже. Кто-то икнул еще

      пару раз, а потом предложил выпить. Мама оглянулась на портрет Андрея:

      "Вот Андрюшенька уже не выпьет!" и залилась слезами. Ее успокоили. Бабушка

      принесла валерьянки. Мама отдышалась.

      Все ели. Споро и умиротворенно, словно доказывая себе, что они-то еще

      ого-го!, они долго продержатся и всех переживут. Пережуют. Мне есть не

      хотелось, но мама пронзительно смотрела прямо в глаза. Я давился, и ел.

      Хм. Вкусно. Только очень жирно.

      Когда суп иссяк, выпили еще водки. Дядя Саня тихо шепнул мне: "Там, на

      балконе есть еще ящик. Так, на всякий пожарный. Имей ввиду." Я сходил на

      балкон и принес еще четыре бутылки. Потом прибавил две. Мама сказала:

      "уймись!" и показала глазами на Андрюхиного друга, Володю, который, не

      обращая внимания на нас, ел остатки салата прямо из кастрюли. Лицо мамы

      стало каменным: "Володь, жениться бы тебе!" "Ухум, теть Галя - ответил

      Володя - Салат у Вас вкуснющий." Мама всегда была падка на лесть. Она

      ласково улыбнулась Володе и сказала. Мне: "Неси пюре и сосиски!", а столу:

      "Ну, что, товарищи, еще по одной!" "За что пьем?" - спросил кто-то. "За

      здоровье!" - браво отрапортовало левое крыло стола. "Будь здоров,

      Андрюха!" - произнес дед пафосно и, опрокинув в себя рюмку, опрокинулся

      прямо на бабушку. Та дала ему оплеуху и заметила: "Не богохульствуй".

      Андрей в черной рамке смотрел на все это, и нос у него кривился. Наверное,

      от запаха водки, торчащей под ним ненужной жижей. Кстати, водку потом

      кто-то выпил. Неизвестно кто. Я полагаю - дед.

      Пюре было вкусным. С маленькими картофельными комочками, которые приятно

      было разжевывать. Но тете Симе это не нравилось: "Не умеешь ты, Галушка,

      готовить простое картофельное пюре. Что это? - одни комки..." "Не

      нравится, не ешьте, теть Сима!" - заметила мама вскользь. Тетя Сима встала

      и вышла из-за стола. Ее никто не проводил. Провожать было некому. Все ели

      пюре и сосиски. И всем было вкусно. А привередничать - тетисимина

      привычка. Глупая привычка, правда!?

      Потом выпили еще по одной. Высокий женский голос завыл алябьевского

      соловья. Мама радостно подхватила. Забурчали дедушки. Дядя Игорь начал

      бить ритм на краю стола. Сбился. Прекратил. Взял меня за плечо, и мы пошли

      курить на балкон. "Слышь, Юр, - сказал он мне нежно и пьяно - Ты вот

      парень неглупый, скажи мне, почему человек умирает!? Живет, себе, живет, а

      потом - копец! и нет человека." Я собрался было ему что-то ответить, но он

      не слушал: "Историю тебе расскажу, паря, закачаешься. Была у меня одна

      фифа. Красивая, но старая. Естественно, меня сильного-молодого, любила

      дико! Я жил, как у Христа сам знаешь где. И вот, представь себе, ситуация

      - как-то ночью..., все дела..., а она вдруг осела чё-то, обмякла и глаза

      закатились. Я испугался, чуть в штаны не наложил со страху!" "В какие

      штаны-то, дядя Игорь? - он начал меня раздражать, и я перебил - Штанов-то

      на Вас при "всех делах" не было!" "Много ты понимаешь, сопля! Сказал - в

      штаны, значит - в штаны. Спорит еще. Ну, в общем умерла она, прикинь!!

      Опля и все. Врач приехал, посмотрел и говорит: "Ммда, юноша. Не берегли Вы

      мамашу-то, не берегли...! ха-ха-ха...грл-грл-грл..." Дядя Игорь хохотал,

      зажимая рот ладонью: "грл...грл...грл...", потом посерьезнел, выматерился,

      сказал: "Нечего тут. Пойдем!" И мы ушли с балкона.

      А в комнате было душно. Пахло чьими-то носками, а, может быть, всеми

      носками сразу. Дед нюхал табак и силился чихнуть. Мама разговаривала с

      Настенькой о тете Симе и называла ту "старой курвой". Андрей кисло стоял

      на радиоле. Кто-то надкусил ломтик хлеба. Рюмка пока была полна. И тут

      маму озарило: "Компот!! Юрик, неси компот!!" Я пошел на балкон за чаном

      компота из сухофруктов. Налил немного в кастрюлю и внес в комнату. Дед

      обрадовался: "Запивон!" Все хлебнули компота. Сахара маме было жаль, и все

      скривились. Андрей на радиоле показал мне язык. Я был уже пьян. Мне

      хотелось спать.

      Но мама хватала меня за руку, тревожно спрашивая: "Куда? Нет. Ты будешь

      здесь, со мной. Ты у меня теперь один остался". На ее ресницах светились

      слезинки, и было очень жаль маму. Я уснул прямо за столом, уронив голову

      на плечо тете Кате.

      Проснулся, когда гости начали расходиться. Рюмка у Андрея была пуста.

      Андрей выглядел уставшим. Мне было тошно настолько, что я, честно говоря,

      немного завидовал Андрею.

      Двадцать человек осталось спать у нас. Мама, добрая душа, положила деда

      рядом со мной. И я промучался всю ночь, стараясь увернуться от дедовских

      пьяных поцелуев. Потом дед уснул и источал перегарные сны. Я смотрел в

      потолок и думал про Андрея. Чуть правее женский голос хихикал и говорил:

      "Не надо! Прекрати! Не надо! А помнишь, у Протопоповых поминки в ресторане

      отмечали?"

0

4

То, что я нашептала Ей на ухо :))

        Юные зайцы - то же, что и птицы. Они всегда верят в возможность полета.

        Разнесчастные зайцы. То же, что и плотные рыбы в суровых морских

        куражах. зайцы, особенно юные - то же, что и свечи. Востятся под

        пальцами, разгибают мягкие ушки. Можно лепить все, что захочешь. Из них.

        Светлых гномов и безобразных замарашек, смешных прокаженных в

        шелковистых сари и пучеглазых выродков. Зайцы склонны к карнавалам и

        фиестам. Надень на них десяток старинных юбок хитрых испанских девочек и

        получишь настоящий праздник. Зайцы умеют веселиться напропалую. Бегают

        по квартире, как дети. Сметают ушами пыль с наших избитых обоев. Следят

        на полу, забывают про сон и туалет. Не чистят зубов, но убивают полчища

        крыс, скулящих по углам. Мы крадем зайцев, когда они совсем еще юные, у

        горбатых и противных старушонок, откармливаем мюслями и шоколадом, а

        затем живем с ними.

        А если я начинаю смотреть на тебя особенно, зайцы все понимают,

        скрываются в ванной и мурлычут нам оттуда свои мотивы, пока мы не

        слышим, потому что наши уши забиты любовью.

      Я хочу любить тебя весело. Смеяться тому, что ты рядом. Смеяться под

      твоими тонкими пальцами. Весело заниматься любовью. Изредка затихать,

      впиваться в подушку. Смотреть самые лучшие фильмы, а звезды все хороши. Я

      не хватаю с неба звезд. Они сами падают в мои ладони, намертво прилипая к

      пальцам.

     

              Незаконченная история

        Я все еще стыжусь себя. Стыжусь, правда, столь жалко и порочно, что

        впору стыдиться самого стыда.

        Вчера вечером мы с Натальей сидели в комнате. Вдвоем, без всех. Даже

        Мойша, мой пес, спал где-то в прихожей.

        Мы сидели-полулежали на диване и читали набокова, глотали музыку. Было

        хорошо и покойно. Удивительно покойно, как редко бывает - только в

        детстве да во сне. "Слушай! - Наташа вдруг вспомнила что-то, глаза были

        уже заарканены азартом - там, у Гумилева - "девы-жрицы с эбеновой

        кожей"... Как замечательно, как пронзительно, как пронзительно и

        тоскливо, правда?"

        "Отчего ж ?" - не согласилась я нарочно, чтоб еще раз поймать из самых

        наташкиных зрачков то выражение одержимости.

        "Как ты не чувствуешь этого? "Эбеновой" - она почти пропела - э б е н о

        в о й! Какой это?? Нежно-молочной, хрупкой, фарфоровой? Какой? У меня

        эбеновая кожа?" Наталья начала подставлять мне щеки, руки, требовать,

        чтоб я рассмотрела ее получше, но смотреть на нее у меня не оставалось

        сил, голова опять предательски поплыла. "Да...да..." - кивком ответила я

        ей.

        Она не должна знать, что происходит со мной из-за нее, никогда нельзя

        показать ей это. Мне и самой пока не разобрать, что это за болезнь, что

        за наваждение. Всякий раз, когда мы так близко, так рядом, мне хочется

        обернуться: пледом ли под ее коленями, замусоленной ли серенькой

        "Лолитой", воздухом, который Наташка хватает губами, спотыкаясь на

        неуемных паузах. Я люблю это чувство и пугаюсь, мучительно стыжусь его.

        Вовсе не за этим слабо-алкогольным, слабо-эротическим коктейлем приходит

        Наташка в мой дом. Ей нужно хорошо "подогнать" литературу и еще лучше -

        русский, чтоб через два месяца во что бы то ни стало поступить во ВГИК.

        Мне казалось, что я смогу ей в этом помочь, да только теперь все катится

        само собой. Она, как и полгода назад, дважды в неделю штурмует меня, а

        вместе со мной и все хрестоматийные баррикады. Но у меня, кажется,

        совсем растрескались плечи подсаживать ее к бойницам.

        А Наталья все вилась по дивану с новой "эбеновой" игрушкой.

        "Эбе-бе-бе-е-еновая" - блеяла, дурачилась. Мне всегда хочется вот так же

        - в галоп, в хохот, вцепиться в волосы, размазать тушь по-совиному...

        Хочется, но - слабо. Наташкины дети, спрятанные у нее в животе, рвутся

        наружу, а мои сидят по углам темной больной печени и наказанно молчат.

        Я коротко и резко посмотрела на часы, Наталья почуяла движение -

        обернулась: "Через час придет Ирина".

        А Ирина - это ты. Моя старшая сестра для Наташи, моя жена для меня. Ты

        вернешься с работы зеленоглазая и злая. Ты не любишь Наташку. Во-первых,

        ей уже 26. "Инфантильных" 26. Во-вторых, ты всегда застаешь ее "у нас"

        по вторникам и четвергам, а я не могу "выпроводить ее раньше". И в конце

        концов - почему ты "должна ее любить"? Логика безупречна и

        безнравственна, как катализ, и твои поджатые губы логическим

        продолжением вписываются в орнамент лица. Я целую их, но разве логику

        так просто обманешь?

        Наташка посмотрела на часы и затихла. Глаза дождливые-дождливые. "Эй, ты

        что?" - почти шепотом спросила я у нее. "Я - так... - ответила она так

        же песчано-тихо - поехали дальше!" Наташка разлепила книгу, ухватила все

        вырывающийся карандаш и заволнила графитом по строчкам. "Саш, почему так

        получается у Набокова: и он виноват, и она. Кто хороший, а кто плохой -

        непонятно."

        - А обычно тебе это понятно? В жизни?

        - Смотря в какой жизни! На работе, где сама рву кусок за куском очевидно

        - кто не со мной, тот против меня. В любви... тоже достаточно ясно: кто

        любит меня, тот хорош, а кто нет - наоборот.

        - Для тебя. Только для тебя. И совсем не обязательно "любящий" - значит

        "хороший", может быть, любящий всегда прав, да и это - не аксиома.

        (Иногда меня просто бесят вот такие ее плюсы - минусы).

        Но глаза Наташки уже упрыгали куда-то далеко от меня, все новые бусинки

        собирала она по своим закромам: "Сашка, вот скажи, а ради чего так

        мучиться? Ради какой-то девчонки сопливой? Все же было у него: работа,

        имя, дом! Ну, искал бы где-нибудь этих своих нимфеток. За деньги,

        скажем..." Не-ет. Стой. Стой. Наталья совсем не так глупа, как хотела

        показаться мне. Наталья, мелко перебирая лапами, плела свою паутину, в

        которую я не попаду. Не должна попасть.

        "Ради чего? Скажи!" - она уперлась круглым лбом в мою переносицу,

        заскользила выше, пружиня ресницами по коже. И вслед за ней, откуда-то

        из паха взвилась душная желанная туча. Я сглотнула и неловко дернула

        головой. Губы Наташки упали мне не шею и замерли там. Венка у меня в

        горле перебилась и тоже застыла. "У тебя эбеновая кожа, Сашка - хитро,

        из подземелья прошуршало - ровная".

        И вот, губы - резким всплеском от шеи и колени - ко мне в колени, руки

        тормошат воротник голубой в клеточку блузки, распутывают пуговички и

        петельки. В глазах у меня - только глиссандо этих жестких, костяных

        пальчиков, никогда не маявшихся гаммами. Полость блузки, как ранка на

        Наташе. Ее шутливое: "Все-таки, у меня какая?" само собой разрешает мне.

        Едва касаюсь пальцами шелковой фактуры, перетекаю на кожу. Она вся идет

        зелеными солнечными пятнами моих глаз. Сморгнула, еще раз - бесполезно.

        "У тебя... У тебя солнечная кожа, Наталья. В глазах темно". "А ты

        попробуй губами" - слишком бесхитростно проболтала она и уже потянула

        меня к себе. И я подалась, как желтый ящик старого комода, сидевший в

        своем деревянном гнезде не одно столетие, желая и страшась вдруг

        случившейся свободы.

        Мой рот неловко коснулся пушистой Наташкиной ключицы, солоноватой от

        пота, эфирно пахнущей абрикосами. Губы, обжигаясь и перекусываясь,

        поползли вниз вместе с шепотом, извинениями и поцелуями. Я не слышала,

        говорила ли что-нибудь мне Наташа, не знала, что делала она со мной...

       

финал незаконченной истории

     

        ...Странная беззаботность газировала тело и мирно, медленно убаюкивала.

        мои ладони беспорядочно ласкали плавнички Наташкиных лопаток. Щеки, веки

        лоб растворялись, сливались с коричневатым загаром незнакомой кожи.

        долго ли это продолжалось? О, не знаю.

        Я резко и вдруг протрезвела, когда мой язык напоролся на крупную тугую

        бисерину Наташкиного соска. У самой десны колотилось голое птичье

        сердечко, розовое, настороженное, вспухшее. Почему-то стало очень

        страшно: раскусить его невзначай, захлебнуться столь желанным ее

        молоком. Я так отпрянула, оттолкнулась от Наташи, словно уже поранила

        ее, и карабкаясь взглядом исподлобья увидела: Наташка, совсем чужая, еще

        более не моя, чем обычно, выпрямилась на коленях. Губы ее, свернутые

        узкими обойными рулонами неловко топорщились на лице, нашептывая им

        одним ведомый мотив. Наташкины руки расплескались по телу скупыми

        перышками, бамбуковые щиколотки подрагивали в такт губам. Я видела, как

        новорожденный Ра сидит у меня на коленях, выхватывая из самого моего

        сердца оранжевые ломтики солнечной энергии. Тяжелое, неуступчивое мое

        влечение перерождалось в едва ощутимый пальцами восторг, игру света и

        тени в акварели живота. И мы замерли так, подчиняясь минуте. И сам

        воздух вокруг нас замедлил привычное кружение.

        Наташка открыла глаза. "Спасибо, - хрипло, старо всхлипнуло из ее горла

        - спасибо. И не думай возражать, отнекиваться. Спасибо, что не

        испугалась, не оттолкнула, что поддалась на провокацию, наконец". Мой

        голос так и не выполз наружу: разубедить, разговорить. Наташа

        наклонилась, слегка пожала губами мои губы, просверлили жальцем небо. А

        тело мое молчало, принимая эту ласку, как запоздалый поклон.

        Снисходительно и жалко.

        В двери заскрипел клопик ключа, потом заерзали петли. Прихожая до отказа

        наполнилась голосами: твой и два незнакомых... Наталья собрала сумку,

        подправила помадой бортик бордового рта. Мы вышли из комнаты.

        - Сашка, познакомься! Володя, Катя - новые лица в нашей конторке... Это

        Саша, младшенькая..., но способная... Наташ, ну и как гранит науки??

        Зубы целы??...Пойдемте сразу на кухню, ближе к чаю и пище...

        Проголодалась - ужас...!!

        Они все схлынули, оставив в прихожей вялый штиль. Наташка обулась,

        поднялась, не глядя в глаза мне, сказала: "До вторника!" и спешно

        заколотила каблуками по подъезду. Я постояла, упав плечом на косяк,

        медленно заперла дверь.

        Из кухни вышла ты со взбудораженным разговорами ртом: "Ну что, Дон Жуан,

        можно тебя поздравить? - И дальше, не слушая моей лжи, - где-то у нас

        оставался коньяк...? С кофе бы хорошо..."

0

5

Еще одна история (35 let)

        35 лет мне исполнится через месяц.

        Придут поздравлять мама и подруги из школы. Не ученицы, конечно, нет.

        Учительницы. Я и сама преподаю там английский. В обычной, самой что ни

        на есть средней школе Питера. Заманчивое начало, да? Можно себе

        представить, что случится на трех следующих страницах. Стопки тетрадей,

        лингафонные кабинеты и трижды в неделю частные уроки одной замужней

        программистке. И если вы сейчас быстренько пробежитесь глазами по

        оглавлению, найдете что-нибудь поярче - я не обижусь.

        На самом деле, я ненавижу дневники, а в тот раз без этого было не

        обойтись. В тот раз, то есть после пикника, после 5-го сентября.

        У меня десятый класс. Выпускной. Спортивный - на 15 парней-хоккеистов

        только 3 девочки-волейболистки. И я ими классно-руковожу. Всего в

        параллели шесть выпускных классов. Но мой - 10-й "В" из всех остальных

        особо симпатизирует 10-му "А", лингвистическому. Там такое соотношение

        полов - 23 активно зреющие девочки на 6 парней-компьютерщиков. Посему

        абсолютно неудивительно, что, следуя закону притяжения тел, мои

        спортсмены в самом начале сентября забили копытом, возопив, что

        "безбожно в такую чудную погоду торчать по домам", что им, "ну и 10-му

        "А" тоже", совершенно необходимо "сходить в поход с костром, гитарой и

        ночевкой". Верхи посомневались, но дали "добро".

        И вот, пятого сентября 50 человек от 16-ти до 40-ка с пудовыми рюкзаками

        на плечах причалили к большой, солнечной, уже начинающей желтеть,

        поляне, расставили палатки, схватили гитары, парочками пошли по грибы. В

        общем - отдыхали. Замужняя программистка проводила выходные с семьей;

        плечи мои ныли от трех килограммов крупы, двух банок тушенки, пары

        вязаных носков, маленькой палатки-двушки, дорожной аптечки и кучи

        мелочей. И я дьявольски устала уже на втором километре нашего броска, а

        потому, оставив "питомцев" на двух физруков, одну мамашу и Наталью

        Станиславовну, озлобившуюся математичку, уползла в свою палатку и

        мгновенно почила. Успела только подумать "как здорово, что" палатки с

        собой взяли многие, а значит, мне не грозит ничье соседство. Вот на

        этой-то мысли я и утонула в примитивном черно-белом сне про страшную

        ушастую кошку, которая медленно превращалась в меня.

        Проснулась, резко и испуганно, потому, что моя щека горела от чьего-то

        прикосновения. Где-то у сердца, уткнувшись в меня (а больше в моей

        крохотной палатке и не во что было уткнуться) носом, забросив мне на

        живот длинные бамбуковые ноги, спало совершенно щенячье девичье

        существо. Я видела ее раньше, но никогда так близко. Она обычно сидела

        на последней парте, и мне, как правило, не хотелось ее спрашивать.

        "Стаценко, Вы готовы?" - тягуче, с неохотой говорила я ей, а она так же

        с неохотой кивала в ответ, и этого было достаточно. По крайней мере для

        того, чтобы вывести ей оценку за четверть. Даже случайно встречаясь на

        улице, я старалась пройти очень быстро и не заметить ее.

        Она вся казалась такой черной, смурной, вороной, и я, если честно, не

        знала, как мне вести себя с ней. О чем говорить??

        А сейчас эта самая Саша, скинув на меня весь свой день: пропитанные

        дымом волосы, ладони в розоватых мозольках, смуглые острые локти, мирно

        и медленно выдыхала свои грезы прямо мне в лицо. И дыхание ее пахло

        молоком и травой. На ней были только узкие белые плавки и бисерный

        браслетик на правом запястье. Тщетно, сквозь дрему, я попыталась этому

        удивиться. Воздух уже отдавал скорой осенью и сыростью, поэтому Сашины

        плечи рябили гусиной кожей. Стало как-то грустно смотреть на нее, и,

        стянув с себя разорванный по зипперу спальник, я попыталась поделить его

        на двоих. Мне не хотелось ее будить, но все еще сонные, мои руки

        срывались на Сашу неосторожными теплыми кляксами. Одна клякса упала

        прямо ей на грудь. Прозрачная кожица ладони ощутила напряженный

        нагловатый сосок. Очень нежный, кофейный и прохладный. Он будто впивался

        мне в руку, и это сразу насторожило. Мои ладони не привыкли к таким

        подаркам. Я еще не понимала - нравится ли мне прикасаться к этому

        прозрачному, почти детскому телу, а из мозга, петляя по жилкам, текло

        уже смутное чувство стыда. Я боялась, что стоит мне пошевелиться - Саша

        откроет глаза, и тогда начнется... Как мне было оправдываться, чем

        объяснять эту руку?

        Все внутри натянулось и застыло. Пространство пучком сосредоточилось на

        моих чуть трясущихся пальцах, на припухшем от холода и прикосновения

        комочке под ними. Меня бил озноб, лоб бисерил липкой испариной,

        неожиданно сладко забилась вена в паху. Прождав в стойке минуты две,

        мозг добрался, наконец, до спасительной логики "Почему она оказалась в

        моей палатке? Почему раздета?" - начинала я медленно приходить в себя и

        успокаиваться - "И, в конце концов, я ли должна чего-то бояться. Могу

        сейчас разбудить ее, растрясти и выставить отсюда со всеми ее странными

        играми".

        Я накручивала, убеждала себя, отлично зная, что ничего этого не сделаю.

        Ничего, только укрою ее поплотнее, проверю, хорошо ли задраена палатка и

        снова засну. Я аккуратно сняла ладонь с Сашиной груди, оставив на ней

        след мелких темнеющих зернышек, и почему-то сжала руку в кулак.

        Развернулась к ней спиной и задернула веки. Конечно, спать я уже

        совершенно не хотела. Пролежала на боку минут десять, промаялась,

        прозлилась и в конце концов утонула в болотной вязкой дремоте.

        Почувствовала, как Сашка рядом зашевелилась, слегка заскулила. Мне не

        хотелось реагировать на нее снова, утомительно и бесплодно... И стало

        даже слегка весело, когда я почувствовала, что Саша не спит, смотрит на

        меня. "Что она хочет увидеть? Какие мои тайны в ресницах?" В ту минуту,

        когда я решила открыть глаза, она бросила на меня свои губы и руки,

        обрушиваясь снегом на лицо.

        Сашка пахла лугом, ее губы, чуть припачканные сном, были невозможно

        солоны и неспокойны. Она совсем не умела целоваться - хватала меня

        ломтиками, будто воруя и не замечала, что я уже не сплю, что мне все

        труднее притворяться спящей. "Сашенька..." - само собой выпало из-под

        языка. В ней что-то тихо хрупнуло. Два пятака глаз смотрели прямо на

        меня, не пугаясь, не отрываясь. И слова, выкатываясь из меня ненужными

        горошинами, захламляли тесную палатку: Стаценко... что ты делаешь?...(в

        голове протяжным стоном - и почему остановилась??)...почему ты у меня в

        палатке...

        Сашкины глаза смеялись над моей беспомощностью так откровенно, что я

        почувствовала себя совершенной идиоткой: придурочные вопросы,

        очевидность ситуации, шелковое тело у меня под руками...

        Я подбросила подбородок вверх и поймала ее губы, протекла языком внутрь

        - по нежному облаку десен, по кромочке зубов, по ее юному неумелому

        языку. Саша вздрогнула, так отчаянно хотелось ей чувствовать. Мы мягко

        перевернулись в брюхе спальника. Сашина голова лежала в моей ладони:

        глаза прикрыты, готовы. Вся напряжена - вот-вот зазвенит. "Успокойся, -

        заласкала я ее ушко - девочка моя, все хорошо". И тут, от долгого ли

        ожидания или от того, что свидания по расписанию случались все реже, мое

        тело отказалось слушаться меня. Губы ринулись к свежей ароматной Сашке,

        язык рисовал на ее шее немыслимые объяснения, одичавшие пальцы узорно

        вились по коже. И голос, непривычно хриплый и слабый, мучил горло:

        "Сашенька... милая... как я хочу тебя... как не могу не хотеть...

        позволь мне... пожалуйста... позволь мне…"

        Сашка выкинула вдруг туманный взгляд, всхлипом расправила легкие,

        торопливо и суетно стаскивая с меня майку. Вжалась в меня, мелко

        подрагивая губами, что-то пришептывая. Ее сосок под моей ладонью

        медленно наливался шоколадной кровью, темнел. Я стекла вниз, к нему,

        судорожно схватила губами. Сашка отозвалась, прижимая руками мою голову

        все теснее... больнее...

        "Да, так... я хочу сверхчувствовать, хочу терпеть, но чувствовать..."

        Я не сделала Сашке больно. Ее яблочная грудь распахивалась ко мне, уже

        влажная и вспухшая, уже почти взорванная стоном... А моя рука рванулась

        вниз, перевивая все тело немилосердными спазмами, сладкими до отчаяния.

        Ладонь плутала по накрепко сведенным, нежно-топленым бедрам ее, по

        встревоженным, трусливым теперь коленкам.

        Саша стеснялась открыться мне, стеснялась этого терпкого лиственного

        запаха, прозрачного ручейка на простынке...

        "Ты очень приятна мне, девочка моя, ты ошеломляюще хороша..." -

        уговаривала, упевала я Сашу.

        Так нестерпимо хотелось выпить ее, расплескать по лицу тонкой смоляной

        пленкой, прикоснуться губами к избалованным горячим барханам. Так

        несбыточно... Тихо и медленно Сашины бедра разомкнулись, разлетелись в

        стороны двумя щепочками. Она принимала меня с каким-то, почти забытым

        мной, самоотречением первого раза. И странный страх, бесконечная

        благодарность смешивались во мне нещадно. Нежные спутанные перышки

        царапали руку, отталкивая своей первобытностью, завлекая, затягивая

        пальцы все глубже. Я уже тонула в Саше, купалась в нежных упругих латах

        ее, и дыхание мое опережало сердце, и я взрывалась с каждым новым моим

        движением, с каждым новым ее глотком.

        Это продолжалось мгновенно и бесконечно, это было смертью Феникса. И

        когда Саша выгнулась под моими пальцами, замерев полукругом, внутри уже

        заваривались желания, молодые, так и неисполненные. Мы лежали тихо в

        нашем взмокшем убежище. Капельки дыхания текли по полиэтиленовым стенам,

        сонно и бережно, как медленный дождь...

        Когда я проснулась утром, Саши, конечно, уже не было. Вы ожидали чего-то

        иного? Наверное, я тоже...

        Пятое сентября - послезавтра. Сашка еще ни о чем не знает.

0

6

Laugh&resurruection (буколические картины)

      Сады в Гефсимании хороши на удивление. Сочная шелковая трава, деревья,

      полные жизни. Здесь очень приятно гулять днем, отдыхая под кронами

      платанов. А ночью, когда все пропитывается прохладой и тягучей росой,

      здесь хорошо думать вслух. Мне нравится вот так разлечься на траве,

      вытянуть ноги, разжать кулаки и лежать, покрываясь серебристым лунным

      загаром.

        С рассветом все изменится, но у меня есть около часа, чтоб ни о чем не

        беспокоиться и просто помолчать.

        За последнее время я говорил так много, что растерял смысл слов.

        Приходили люди, усаживались вокруг меня и слушали, слушали. Конечно,

        такое внимание льстило мне: преданные глаза, приоткрытые рты... Они

        просили меня помочь им выздороветь, и я делал это с легкостью и

        удовольствием. Люди передавали мое имя из уст в уста, потому мне были

        рады в любом городе. Почти все верили, что я - сын бога, и почитали за

        честь приблизиться ко мне.

        И только однажды в свалке людских лиц и бед я увидел то, что искал,

        наверное, всегда. Не моргая и не щурясь от солнца, на меня смотрели два

        черных масляных глаза. Спокойно и трезво разглядывая мою одежду, пыльную

        и поношенную, мои грязные волосы и коричневые от глины и дорожного

        навоза ступни.

        Почему-то мне стало неловко, слова продолжали мучительно бежать из моих

        губ тонкой струйкой и, в конце концов, иссякли. Народ начал расходиться.

        Ко мне подвели пятерых слепцов, которые верили, что я смогу избавить из

        глаза от пелены и двух калек-хромоножек, умоляющих наладить их высохшие

        колени. Смоляные глаза тоже не спешили, смотрели, как я исцеляю слепых,

        как хромые выпрямляют ноги и принимаются опробовать новую походку,

        приплясывая от восторга. Я боялся ошибиться, сделать что-то не так,

        посмотреть в сторону, зацепившись своим взглядом за их взгляд. Наконец,

        все закончилось. Я остался один с исцелованными руками, совершенно

        изможденный.

        "Иисус - окликнули меня ровные большие губы, - почему ты говоришь, что

        ты бог?" "Потому что я твой бог", - ответил я губам.

        "Почему говоришь, что любишь нас?" - тот же звенящий голос, уже

        покрывшийся пушком юности. "Потому, что я люблю вас" - произнес я,

        обрекая себя на безвластие.

        "А ты любишь меня, Иисус?" - рот выговаривал слова четко и округло, а от

        того более наполняя их собой. Я не знал, что мне ответить этому рту, ибо

        я любил его, только его. И желал его, как может желать измученный жаждой

        мужчина глотка хрустальной родниковой воды.

        "Ты любишь меня, Иисус?" - рот придвинулся ближе, немного нападая на

        меня. Я снова ничего не сказал. Тогда сильные губы схватили мой молчащий

        рот и принялись терзать его, пытаясь вызволить из уставшего языка ответ.

        Я задрожал и ответил "Да", царапая неуместной кириллицей нежное небо. Я

        полюбил его в тот вечер с ощущением, что люблю всю свою жизнь.

        Он не верил, что я - бог и всегда смеялся в ответ моим увещеваниям. "Ты

        - бог?? - говорил он и обхватывал мои плечи - я не верю этому! Ты б уже

        умер от стыда и отвращения за то, что создал такой несовершенный мир!"

        "Ты - бог?? - он падал на траву, молодой и сильный язычник - тогда

        почему ты не можешь любить, кого захочешь? Почему ты боишься молвы и

        часто отводишь глаза??"

        Он был прав. Пастбище людей, бродившее возле нас, разорвало бы меня в

        клочья, узнай они о том, что моя душа может кому-то принадлежать. Люди

        думали, что он - мой слуга, мой ученик, которого я пожалел и пригрел

        рядом. Люди не уважали его и не думали, что его можно любить, а потому и

        мою любовь посчитали проявлением добродетели. Его звали Самсон. И было

        ему девятнадцать лет. Сын мелкого лавочника, промышляющий на жизнь

        торговлей собственным телом. Телом, ставшим для меня святым.

        "Ты - бог? - заливался он хохотом - тогда почему же ты ходишь в ветхих

        лохмотьях и до встречи со мной мылся много реже, чем моются свиньи"

        "Ты - бог?? - он косил глаза, смешно корча физиономию - тогда почему ты

        просишь уверовать в тебя?? разве ты создал людей, чтоб они верили тебе??

        ты - просто ловкий шарлатан, так же легко обворовывающий толпу, как

        украл у меня спокойный сон и здоровый рассудок!!"

        Что я мог ему возразить?

        Я не знал ответов на его дотошные вопросы. Почему я прошу людей

        уверовать в то, что я их Спаситель, хотя сам не понимаю, в чем они

        провинились перед Отцом. И почему после понедельника неизменно приходит

        вторник, а потом - среда, и этот цикл непререкаем. И отчего Любовь,

        сотрясающая мое тело, греховна. И как мне войти в его жилы, чтоб больше

        никогда не расставаться.

        Я молчал и сжимал от бессилия зубы, валился мягкотело в траву и думал,

        думал, думал...

        Я превратил воду в вино, чтоб напоить его, а он только вытер розовые

        винные "усы", улыбнулся мне - "трюкач!"

        И пять тысяч человек наелись до отвала семью хлебами, а он собрал крошки

        и скормил их голубям. "Как экономны могут быть люди" - сказал он

        отчего-то печально.

        И прокаженные вопили от радости, сбросив многолетние струпья, падая

        передо мной на колени, а он смотрел на них и плакал, проклиная свое

        здоровое тело и источенное сердце.

        "Ты не можешь быть богом, ты так беспомощен! Ты зависишь от алчных

        людей, целующих тебя за то, что ты помог им, принимающим тебя за

        Спасителя только потому, что ты даром кормишь их семьи! Какой же ты бог,

        если продаешь себя, как презираемая всеми гетера или как я?? И рты

        пожирают твое тело и пьют твою кровь, считая тебя посланником Небес

        только потому, что им страшно уходить в неизвестность, сгнивая в земле.

        люди не будут с тобой, когда тебе это будет по-настоящему нужно, я буду

        с тобой"

        Я не был для него богом. Он для меня стал им.

        Живым и искренним, играющим упругими бедрами и атласными плечами. Поющим

        веселые мелодии и смущающим своей наготой даже рыб. Каждую ночь я

        причащался, прикасаясь к его снам и поэмам, которые он выдумывал,

        зарывшись лицом в мои ладони. Каждую ночь я орошал храм его тела и

        молился, глядя на него. Он открывал мне новое небо, расписанное звездами

        и облаками. И я складывал уставшую голову к нему на грудь в сладком

        оцепенении зреющего кошмара.

        Вот тогда я решил умереть, чтоб, воскреснув, вернуться к нему и сказать:

        "вот, посмотри, я жив. Снова жив, а это под силу только богу..."

        ********************************************

        Послышались крики, замелькали среди деревьев факелы. Он поспешно вскочил

        и, опершись локтями на камень, сложил ладони у груди, несвязно шевеля

        губами.

        --------------------------------------------

        Простыни омерзительно влажные и липкие.., ноет тело.., непривычно

        чувствительны ладони...

        Неважно. У меня получилось. Все получилось. Нужно только

        сосредоточиться, выбраться из склепа и пройти пару улиц. И я скажу ему:

        "Теперь ты видишь, что я - бог!?"

        Огромный валун у двери откатился мягко и почти бесшумно. Я выбрался на

        свет.

        День только начинался: пастухи собирали скот и гнали его по улицам,

        обогащая полифонию животных звучными ругательствами. И мне так хотелось

        все слушать их, слушать, столь прекрасными мне казались их живые голоса.

        Солнце только расходилось. Воздух парил над травой, благоухая

        умиротворенным ароматом пробуждения. Пыль на дороге, прибитая туманом,

        лежала совсем спокойно, как теплое лохматое покрывало.

        Я бежал очень быстро, стараясь отворачиваться от редких горожан, потому

        совсем скоро был на месте. Постучал в дверь, и она сама вдруг

        раскрылась, подчиняясь одному только стуку. Я вошел.

        В комнате сидела незнакомая мне девушка. Увидев меня, она упала на

        колени, пытаясь дотянуться губами до моих ног. Я отпрянул от нее.

        "Иисус, - вскричала девушка - ты наш Господь и бог, ты наш Спаситель!!

        дозволь мне сбегать к Марии и рассказать, что ты вернулся??" "Маме? -

        растерялся я - да, да, беги".

        - И всем людям на улице, кто еще не признал тебя богом, я тоже расскажу

        об этом чуде - не унималась она, уже завязывая узел на косынке, - и все

        придут чествовать тебя! в мой дом, ко мне, ну надо же, Иисус, ты сделал

        меня самой счастливой, придя в мой дом! наверное, никто еще не видел

        тебя, я буду первой, самой первой!! бог пришел ко мне перво-о-о-о-о-й".

        - "Как в твой дом? это дом Самсона! Здесь живет юноша по имени Самсон!

        Где он сам? Кто ты ему?" - сердце заныло ревностью.

        Она дрожала в легкой истерии, совсем не слушая меня, щебеча без разбора

        имена соседей, молитвы и проклятия. У самой двери я поймал ее за плечо.

        - Где Самсон? - заорал я - это его дом, его постель, его запах - я уже

        не понимал, что говорю - где Самсон?

        - Самсон? - недоуменно переспросила меня девушка - Самсон - продажная

        девка? Ты ищешь его?

        - Да-да, его! Скорее говори мне, где он!!

        Девушка недовольно поджала губы и нараспев проговорила: "Ах, Самсон...

        Самсона только вчера похоронили, зарыли, как собаку в землю. Так только

        и можно было с ним разделаться, не оскверняя город нечистотами".

        Я не понимал, что она говорит, не мог понять...

        - Как похоронили? Он что, умер?

        - Ну, конечно! Три дня назад. когда ты, Иисус, испустил свой последний

        вздох.

        - Но почему? Что с ним случилось?

        - Самсон объявил себя богом. Во всеуслышанье. Кто мог такое терпеть!!

        Самсон, отброс, сучий сын объявил себя богом!!

        - И что? Что было потом?

        - Толпа забила Самсона камнями, а он еще орал, что его надо распять, как

        Иисуса, что с богами надо обходиться одинаково!

        Она раскраснелась от возбуждения и даже подпрыгивала на месте.

        "А теперь тут буду жить я! - горланила девушка - ну, надо же!! мой дом

        теперь благословенен! сам Господь пожаловал ко мне первой...!!" на этих

        словах узда, сдерживающая ее, лопнула, и девушка вылетела за дверь,

        оглашая улицы громким криком.

        Я опустился на стул и закрыл лицо ладонями - мой бог убил себя, что

        оставалось мне, богу...?

        ***********************

      Через минуту дом ветхий дом пылал, как хорошо просушенная лучина. Он

      стряхнул с коленей остатки табака и с криком рванулся в небо.

0

7

Жадная до расставания

        Когда мы увидимся с тобой?

      Может быть я буду уже совсем сухой, жухлой старухой с впавшим сухим ртом,

      бледными глазами? А ты останешься молодой, подвижной, худой. Сверкающей

      лезвиями лопаток, задыхающейся под чьими-то пальцами. Мы усядемся на

      задымленной кухне, и я расскажу тебе всю мою жизнь от любви до любви, от

      ласки до ласки.

        Наверное, я буду плакать, - благородным старухам позволяется иногда и

        всплакнуть, а я намереваюсь стать благородной старухой...

        Или нет. Не так. Мы встретимся с тобой совершенно случайно. На какой-то

        узенькой улочке нам будет невозможно разойтись, и, как это обычно

        случается, мы станем метаться из стороны в сторону, путаясь в бедрах,

        плечах и ладонях, неловко улыбаться, извиняться, не узнавать, пока твои

        зрачки не вспорют черные стекла моих очков.

        Слушай, давай заранее уговоримся не суетиться в этот момент. Просто

        пойдем в какое-нибудь маленькое кафе, где ты расскажешь мне всю свою

        жизнь от любви до любви, от ласки до ласки. Наверное, я буду плакать при

        особенных встречах совсем не возбраняется всплакнуть, а я собираюсь

        встретиться именно так...

        Или нет. Не так. Будет огромный город, огромный танцпол. Тысяча мокрых

        тел, поцелуи, липкие от жара. Влажные растрепанные волосы. И люди,

        скачущие по стеклянным стенкам мерцающей мясорубки, сложатся в

        удивительный узор. Твое, вьющееся в ритм, тело окажется близко к моему

        и, быть может, узнает его, подчиняясь закону притяжения тел. Мы выйдем

        на прохладное крыльцо выкурить по сигарете, и ты удивишься, что от моей

        самокруточки дрожит сладкий, почти карамельный запах...

        Или нет. Не так. Я буду шататься по древнему, пьяному от времени, краю

        света, заваливаясь в бары и клубы, разыскивая себе ночную любовь.

        Мне понравится вывеска на одном здании неоновая розовая лиса поджарая и

        злая. Я войду в двери, улыбнусь девчонке у входа, неслышно чмокнув

        губами, пошлю ей воздушную ласку и пройду в крохотный зал с дорогой

        мебелью, столиками на одного и пепельницами черного с фиолетовыми

        прожилками камня на столиках. Я усядусь и закажу бокал белого вина, хотя

        в такое время уже неприлично пить вино, и уставлюсь на сцену, прямо

        перед собой. И случайно в мозаике обнаженных тел, сосков, растревоженных

        вхолостую, разгляжу абрикосовую челку и угловатые плечи, и родинку на

        спине. А потом ты подойдешь ко мне, и я куплю приватный танец долларов

        за триста, а может даже ночь с тобой - за семьсот. А утром выкурю

        трубку, повяжу платок на шею и уйду, засунув баксы под подушку, пока ты

        будешь спать.

        Или нет. Не так. Все еще в Питере, куда я нечаянно приеду с Любимой. В

        69 , куда я намеренно Ее потащу, мы разминемся у входа в бар. В твоей

        руке будет жить чья-то узкая ладошка, а у меня на плече разольются Ее

        волосы.

        И мы только посмотрим вдогонку друг другу. Не за чем. Я буду смотреть,

        как в глубине зальчика твои губы погружаются в чужой мне рот, потом

        официант принесет пачку Vogue от дамы за столиком в самом углу, и я

        подумаю гнусную, сухую, мертвую мысль как это глупо...

        Господи, как я хочу, чтоб тебя любили, что есть силы. Так, как я (ты

        была права) не умею любить. Или не хочу.

     

              Жалостные пуськи

        Жили себе да поживали две жалобные пуськи. Вполне, между прочим,

        симпатичные. Пуська Истомина и пуська Никанорова. И у них были розовые

        носы. Сами пуськи - не розовые, а носы - поди-тка. Все, кому не лень,

        клеймили пусек "розовыми", и так тех раскочегарили, что пуськи и впрямь

        стали жить вместе. А потом, незаметно полюбили друг друга. И надо же с

        пуськами случиться событиям!! С неподготовленными к жизни, Сапфо ни разу

        не знавшими, не buthcиками, а всего-то с крошками-пуськами.

        событие под нумером one.

        Истомина пуськой была видной: такая синеглазенькая, губастенькая такая,

        грудастенькая. Статная. Мужики боялись Истомину, а вот Никанорову,

        напротив, привечали. Иногда даже звонили вечерами. Истомина: "але?",

        дверь пяточкой притворит и тихо так объясняет мужикам чего-то. А

        Никанорова ревнует. Губу закусит и сидит сиднем. Никанорова подойдет, за

        плечи приобнимет, и так тошно на душе становится - хоть вой.

        событие под нумером two.

        К Истоминой мать из-под Пскова частенько наведывалась. А Никанорова,

        чтоб не мельтешить, к подругам уходила, таким же пуськам. Мать сидит

        час, два сидит. Чаевничает. Уж стемнело. Истомина уж и скажет: "Ланна,

        мол, мамаш, провожу-ка Вас", а мать на пороге: "На вот, возьми пуське

        твоей, Никаноровой, мясца немного". Истомина газетку-то развернет, а там

        - одно сало. Так и выкидывала, чтоб Никанорову зря не расстраивать.

        событие под нумером three.

        Как-то решили Истомина с Никаноровой ребеночком обзавестись. А зачать-то

        где? Негде зачать-то. Решили усыновить. Понабежало комиссий, все

        прошерстили. "Нет! - говорят - Как хотите, а что-то у вас не так! Не

        можем позволить ребенку среди в Содоме энтом пусечном расти!" Хотели на

        Истомину с Никаноровой в суд подать, да никак не собрались. Тогда

        Истомина в детприемник прошла работать. Полгода проработала, а потом

        мальчонка оттуда умыкнула. Чернявенького такого. Никто и не хватился. А

        малолеток цыганом оказался. Пять лет с ними прожил, а потом сбег в

        табор. Все письма писал: "Здравствуйте, мамы..."

        событие под нумером four.

        Истомина больно театр уважала. А Никанорова, наоборот - по хозяйству.

        Проводит, бывало, Истомину, в оперу, а сама моет, скребет, стирает,

        блины печет. Истомина - только на порог, а Никанорова-пусенька уже и

        разогрела, и тарелки на стол: "Вот тебе твой балет!!" А тут еще незадача

        - подарили Никаноровой вибратор. На День Рождения. Как раз тридцатник.

        Пора. Истомина посмотрела на вибратор и ну хохотать. "Че ржешь-то?" -

        спрашивают. "На ножку балетную похоже..." - говорит. А Никанорова

        обиделась и всех музыкантш стала профурсетками называть.

        событие под номером five.

        Повезло Никаноровой в лотерею. Решили кровать большую купить и в Америку

        съездить. Приезжают. В Америке - жара. Сан-Франциско поди ж ты. А

        Истомина прознала откуда-то, что в Америке можно хоть двум девкам, хоть

        двум мужикам жениться. Ну, они и порешили. Пошли, а там - очередина.

        Человек сто. Подумали Истомина с Никаноровой: "Мож, они за чем другим

        стоят?" и в самое начало поперли, а там им американцы лыбятся: "Факайте,

        мол, на хрен отсюдова, пуськи иноверские, в самый конец очереди! Все

        здесь такие, неча нос задирать!" Истомина с Никаноровой расстроились и

        домой поехали. Че делать-то? Кому "как все" быть охота?

        Вот и все. Конец. А мораль-то какова? Нет морали вовсе. Пуськи и есть

        пуськи. Хоть с луком, хоть с гарликом, хоть с майонезом, хоть с

        майораном.



              Когда она спит

      Когда она спит, я часто перебираю ее волосы. Они легкие и очень подвижные

      в моих руках. И целую ее глаза. Незаметно ласкаю языком ресницы. Так людей

      будят птицы - садясь на грудь и перебирая клювом спутанный в веках сон. И

      еще я касаюсь воздуха над ней. Он теплый, горячий даже, и пахнет совсем

      по-детски. Я люблю ее. И боюсь. Не сплю ночью, все слушаю - не устала ли

      она дышать, не поперхнулась ли случайным кошмаром. Так она спит,

      раскачиваясь в колыбели моих ладоней. И жаль растрачивать ночь, и рассвет

      серый, как волна. Я люблю ее. Она плачет, ревнует, не упрекает совсем.

      Просто плачет - темные глаза переполнены горем. Она говорит мне: "Дон

      Жуан" и вряд ли ошибается. Только каждую ночь мне хочется быть рядом.

      Плавить темноту дыханием, по-собачьи сторожа ее грезы.

0

8

Жиzzель

      Яша была толстой всегда. Наверное, с самого рождения. Яша была толстой

      малышкой, толстой девочкой и, незаметно поборов в себе толстую девушку,

      стала толстой женщиной. Тридцати лет. Не полненькой, даже не полной, а

      именно толстой. Об этом Яша всегда помнила. Ее дразнили "жиртрестом" с

      детсадовских времен, поэтому забыть не было никакой возможности.

      Яша работала на телевидении в популярной музыкальной программе. Ее часто

      узнавали на улицах и в метро. Знаменитые певцы и актеры здоровались с Яшей

      за руку, пили на совместных пати и звонили Яше по ночам, чтоб рассказать о

      тяготах жизни, поклонницах-сучках и всех-мужиках-козлах. Яша слушала

      внимательно и никому услышанное не пересказывала. Даже по TV. За это,

      наверное, Яше так доверяли.

      Кроме работы у Яши был муж Гарик. Хакер и балагур. Очкастый. Не толстый. С

      Яшей они всегда ладили. И когда одна половина уходила в загул, вторая

      оставалась в доме за хозяина: выгуливала таксу с норным именем Нюся,

      отвечала на телефонные звонки и забирала из прачечной проштампованные

      наволочки.

      А еще Яша мечтала быть балериной. Такой, как Галина Уланова или Марго

      Фонтейн. Яше снилось, что она танцует в Гранд Опера с Нуриевым, нечаянно

      наступает ему на ногу, а он - ничего. Только улыбнется криво и смолчит.

      Наяву же балерины из Яши не получилось. А получилась телезвезда. В

      интернете висело уже с десяток страниц, посвященных Яше. Поклонники

      присылали на студию плюшевых медведей, а поклонницы приглашали в

      специфические клубы: Яша была коротко стрижена и все "предполагали..."

      Нет. Не то, чтоб Яша не могла похудеть. Может быть, конечно, и могла, но

      только никогда не пробовала. Яша очень боялась, что, похудев, сумеет стать

      балериной, а это по отношению к Яшиной мечте было уже предательством. Если

      б Яша превратилась в балерину, Руди Нуриев фыркнул бы по-татарски:

      "кутак!" и закапризничал у края сцены.

      Яша собирала фотоальбомы и фильмы про балет. И театральные билетики

      складывала в пухлый синий кляссер с золотым тиснением на обложке. Дома у

      Яши был рабочий кабинет с компьютером, S-VHS магнитофоном, телеком и

      балетным станком. Это делало Яшу немного балериной. Всего на чуть-чуть.

      Несерьезно. Иногда Яша становилась у станка, приседала на плие и тянула

      мышцы в сладком батмане. Иногда сидела за компьютером и представляла себя

      Матильдой Кшесинской, запросто болтающей в зимнем саду с нежным

      императором. Яша даже принимала особую позу, закидывала ногу на ногу. Да!

      у Яши на антресолях пылилась белая балетная пачка - подарок от круглых

      артисток "FatShowBallet". Пачка была нестандартного 52-го размера и делала

      Яшу похожей на обгрызанный стеснительный воланчик. Яша записала в пачке

      stand-up и закинула ее подальше. Чтоб не святотатствовать.

      О Яшиных балетных драгоценностях почти никто не знал. Просто в голову не

      приходило, что грузная Яша может быть балетоманкой. Но иногда, в случайном

      фойе, случайного театра случайный собеседник небрежно ронял: "Видел

      Вишневу. Прелесть. Прелесть..." Тогда Яшины щеки вдруг покрывались

      розовыми пятнышками, она отчетливо прощалась и уходила. Может быть, это

      было особой ревностью, возникающей, например, тогда, когда училку, в

      которую ты влюблена, встречает после работы старший сын. Хочется прийти

      домой, нажраться секонала и фиктивно умереть.

      Но Яше секонал был категорически противопоказан. Яша была беременна.

      Подруги дарили чепчики и ползунки. В прихожей валялись упругие упаковки

      памперсов, которые Яша теперь рекламировала. Нашелся даже крестный отец от

      шоу-бизнеса, но тут Яшу глодали сомнения и призраки Марио Пьюзо.

      Правда, врачи не рекомендовали рожать. Но Яше очень хотелось. Она купила

      просторную колыбельку и решила, что если родится девочка, то назовет ее

      Анной, а если мальчик - то Вацлавом. Гарик не возражал. Родилась девочка.

      Здоровая. Три пятьсот. Пятьдесят пять. А Яша не выдержала и умерла. Врачи

      сказали: "Мы же предупреждали" и покачали колпаками. Гарик помнил, что

      нужно назвать девочку в честь какой-то балерины. Но какой именно - забыл.

      Девочку назвали Ульяной. Не думаю, чтоб это как-то отразилось на ее

      будущем.



              К 8-му Марта

      - Дззззинь! - провизжал звонок - Дзинь! Дзинь!

      С той стороны двери послышались крадущиеся шаги, потом скважина глазка на

      миг потемнела, и снова все остановилось. За дверью тихо выдохнули и

      отошли. Правильнее сказать, "выдохнула" и "отошла". Это моя мама замерла,

      ожидая, когда я уйду.

      Глупый и унизительный трюк, ведь я знаю, что она там. И отец, наверное,

      тоже дома. Сидит, уткнувшись носом в компьютер. Мне кажется, что он не

      прочь повидаться со мной, но мама решила - нет. Значит - нет.

        Года два назад, до того, как я познакомилась с Н., родители иногда

        приглашали меня к себе: на день рождения или годовщину свадьбы. Мама

        готовила ужин, отец надевал галстук. Приходили бабушки, гости. Все

        садились за стол. Шумели тостами. Было бы, в общем-то, сносно, но на

        третьей рюмке мама начинала плакать и при всех просить меня

        "образумиться, не позорить их". Потом успокаивалась, опрокидывала стопку

        "за будущего жениха" и, совсем уже хмельно-весело требовала: "Хоть под

        первого встречного! Хочу стать бабушкой!, слышишь, доча!?..." Я тихо

        выбиралась из-за стола и уходила. До следующего дня рождения или

        годовщины свадьбы.

        Нет. Не то, чтоб я вовсе не появлялась в их жизни без повода: звонила

        раз-два в неделю, покупала маме лекарства, приглашала их к себе, но они

        все не могли собраться. Наверное, боялись, что у меня вместо дома притон

        с кучей народа и голыми девками по стенам. А может быть, им просто не

        хотелось смешивать две разные жизни. Ту, что до сих пор обитает в старой

        квартире, с маленькой большеглазой мной, уроками фо-но трижды в неделю,

        бронхиальными хрипами, семейными пикниками. И ту, которая родилась и

        выросла во мне; только во мне.

        Порой я думаю, что эта самостоятельность и есть камень преткновения, а

        поверь они хоть на миг, что ситуация находится под их непосредственным

        контролем, все бы здорово изменилось. Хотя, притворяться долго я бы не

        сумела. Мне жаль их. И всегда было жаль. Особенно, маму. Мама не

        приспособлена к ответственности.

        Когда случилась моя первая настоящая влюбленность в одноклассницу

        Леночку, я стала поздно возвращаться домой и на практике познавать азы

        нежности, мама собрала семейный совет. Она спросила, как я отношусь к

        Леночке, а я по дурости и по привычке доверять, ответила, что люблю ее.

        Папа крякнул и закричал: "Ты хочешь сказать, что ты лесбиянка?" Мерзкое

        слово, правда? Особенно, если его орать.

        Я не ответила. Мама взяла с полки словарь иностранных слов, нашла нужное

        слово и прочла толкование громко, как на уроке. "Противоестественное!

        Про-ти-во-ес-тест-вен-но-е!"

        Они много говорили. Я что-то обещала. Мама плакала. Глаза в слезах

        выглядели оттаявшими и живыми. Папа играл на GameBoy.

        С Леночкой мы расстались через три года. Я бросила университет и через

        обмороки и истерики ушла от родителей. Нет. Вру. Ушла не так просто.

        Мама выслеживала, где я живу. Кричала под балконом, настораживала

        соседей. Даже выспрашивала у них, кто живет со мной. Пыталась звонить в

        милицию, чтоб "навести порядок". Мама скрашивала мое, пост-леночкино

        одиночество, а потом слегла в больницу. Но не с сердцем, а с геморроем.

        Смешно.

        Я позвонила еще раз. Просто так. У меня в кулечке теплое ореховое

        печенье, которое Н. испекла для моей мамы. Н. все время печет его для

        мамы и заставляет меня приходить к родителям и торчать у двери. Она

        думает, что все, в конце концов, наладится, встанет на свои места, а я

        боюсь ей сказать, что мест никаких и нет. Какие там места? Может, их и

        вовсе не было.

        Н. старше моей мамы на полтора года. Ей сорок четыре. И я люблю ее. Она

        хотела познакомиться с мамой почти сразу, как узнала меня. Ей казалось,

        мама все поймет, если ей терпеливо и ласково объяснять. Но мама не стала

        даже слушать. Швырнула в Н. цветами, обозвала ее "старой сукой", меня -

        "продажной тварью" и вытолкала нас за дверь. А потом написала Н. на

        работу кляузу. И мы поссорились совсем. Было муторно и грустно.

        Тоскливо.

        В мамин день рождения Н. и я всегда покупали ей подарки. И на Новый год

        - тоже, и на Пасху. Я приходила, стояла у двери со свертками и цветами.

        Потом спускалась к соседке тете Гале и просила ее передать все это маме.

        Не знаю, что случалось с подарками дальше. Надеюсь, тетя Галя оставляла

        их себе. Всякие духи, бижутерия. Ей бы пошлО.

        - Дзинь! Дзинь! - напоследок. Сигнал понимает, как нужно звучать в таких

        ситуациях, горланит изо всех сил. Я уже не знаю, что случится, если мама

        когда-нибудь откроет дверь. Возможно, я обрадуюсь. А, может быть, она

        сядет пить чай с ореховым печеньем. И закашляется. Я скрещу руки и стану

        смотреть. Смотреть.

0

9

Жалостливое жало

        Когда я мастурбирую, то всегда плачу.

        Чувствую клейкое, ароматное, хлещущее из меня облегчение слез и

        судороги. Это похоже на трудное состязание, в котором мне не победить

        никогда.

        Это подступает внезапно и неотвязно бродит по телу. Я верчусь, шучу на

        людях, задыхаюсь словами и смехом, но не выношу, не выдерживаю - чую

        ванную, пускаю горячую воду, чтоб никто не услышал моего

        дыхания-тиканья, путаюсь в жестких джинсах, врываюсь в себя, скрипучую,

        очень сухую и неприветливую. Приходится умолять тело согласиться на

        ласку. Онанизм не приносит мне никаких удовольствий, кроме обжигающих

        щеки слез и одиночества. И я плачу, вытирая лицо пропитанными мной

        ладонями.

        Не помню, когда я ласкала себя в первый раз. Еще до месячных. Лет в

        десять? Мои родители прятали от меня книжку о сексе в постельном белье,

        и я читала ее с влажным упоением. Снимала с себя одежду, вставала на

        колени, пытаясь повторить все позы и приемы из книги. Уже один вид голой

        меня будоражил и возбуждал. Я не узнавалась в зеркале и влюблялась в

        распущенные волосы, в бледную щенячью грудь.

        Потом прикосновение к себе. Неожиданно открывшаяся рукам власть надо

        мной. Неожиданно расплескавшееся по пледу прозрачное молоко. Каждое

        утро, подняв колени и домиком натянув одеяло до горла, пальцы глотали

        новое тело, сердцебиение; новый, совершенно удивительный, сладкий стыд.

        Никто не знал, что происходит в моей байковой пещере, я старалась не

        дышать, заглатывая сердце, сжимая бедрами вспотевшие фаланги.

        Мне нравились зимние утра - можно было проснуться раньше, не дожидаясь,

        когда голова отца пробасит побудку в дверную щель, и сотни раз

        извиваться от тонких неумелых прикосновений. Я поднималась и шла в школу

        с задымленным лицом, веками в испарине. Заглядывала в глаза прохожим -

        ЗНАЮТ ли это и они тоже?

        Мама, уверена, не отшлепала бы меня за это. У нее не хватило бы духа

        даже заметить. Мама всегда предпочитала не знать. Мама подсовывала

        журналы о половом воспитании, но это не помогло. То время пестовало

        внутри фантазии. Через вигвамы скомканных простыней протекали смоляные

        челки, светлые плечи, сильные ноги, ласковые губы, женские, мужские.

        Вседвижущее наслаждение прочно обвило корнями крестец. Каждое

        впечатление, как бы калейдоскопически, быстро, переплавлялось в

        ветвистую, влажную фантазию. Наверное, я могла бы удобрить огромное поле

        чернозема своим соком. Случайные взгляды на улице, подсмотренные в кино

        хитрости проплывали в ночной голове, возвращались обратно. Я была

        струящейся и кристальной, как ручей. Скользкой в паху. И сейчас я мечтаю

        сплести из тысячи блестящих волосков маленький кнутик, чтоб загонять

        пальцы-лиллипуты, залюбить меня. Олле Лукойе, хочу добраться назад,

        укрыться на своей пятнадцатилетней груди, измучить меня горячими губами,

        слюной. И уснуть так, как спят только свежие девушки, взорванные

        собственной случайной рукой, полные грез и влаги. Еще не привыкшие.

      Укутываю кисти в рукавицы чужих прикосновений - ладошки переливаются

      разноцветом кожи, бесконечными отпечатками пальцев, которые я ворую с

      поручней и рукопожатий. Мой онанизм вымученная ласка истощенного рассудка

      и сбывшихся любовей. Разгребаю ладонями потрескивающие губы, вылепливая из

      стертого клитора слабый крик, похожий на воробьиный. Это я

     

              Не несчастная, не моя

      моя несчастная девочка. теперь все иначе. и каждое слово искажается в

      самой сути своей. моя несчастная девочка. и не несчастная. и не моя.

      "она ждала от тебя любви, только любви" - скажет мне назавтра кто-то

      седовласый и неторопливый. кто-то с гордым именем "друг". я засмеюсь и

      проведу рукой по его руке. он - друг. ему можно простить всякое.

      она ждала от меня невозможного. и когда, просыпаясь утром, теплая,

      керамически-теплая, выбегала на промозглый балкон. и когда бежала по улице

      наперегонки с листьями. и когда смотрела мне в глаза так, что мягкий ток

      начинал приятно жечь зрачки. она требовала невозможного: добраться до

      самого моего основания, до самого корня.

      ************************************

      - что, и эта тоже?

      - да. эта тоже. давно. года три назад. знаешь, как это бывает. случайный

      секс.

      - знаю. случайный.

      - не бери в голову.

      - а с той, в клетчатой рубашке?

      - это допрос?

      - да

      - с той, с клетчатой мы прожили вместе полтора месяца. не сложилось.

      - что не сложилось?

      - все. это был эксперимент, ошибка.

      - будет врать!

      - не задавай мне дурацких вопросов.

      - тогда мне придется молчать.

      - все хорошо, кроха. - я притянула ее к себе и поцеловала. она дернулась,

      но тут же спешно припала к моим губам. назло себе.

      ************************************

      под потолком - круглая туча дыма. пахнет туберкулезом и еще чем-то.

      вороватым, хулиганским, запретным. чай в огромных фаянсовых кружках.

      подобие уюта. она непрестанно курит и смеется. я хочу, чтоб все

      закончилось, и мы пошли в постель.

      - понимаешь, а ведь мне придется красть тебя у них. у них всех. как

      puzzle. ты любишь складывать мозаику?

      - да. да. - киваю головой, перехватываю ее руку, зависшую над пепельницей

      и целую пальцы. палец за пальцем. - кради меня у всех, у кого хочешь. у

      меня самой. - глупый бабий бред. набор привычных, незначащих ничего

      звуков. в живот летит тупая указка возбуждения.

      ***********************************

      она была со всеми. с каждой. с каждой по одному разу. она помнила их

      имена, цвет их волос. все, что так славно похоронила моя память.

      у нее не хватало времени на встречи со мной, а я не понимала в чем дело.

      трудно было что-то вычленить из ее бредового: "ворую тебя. я целыми днями

      ворую тебя..." мне это даже льстило, казалось: девочка помешалась на мне,

      просто голову потеряла. в наши короткие пёстрые ночи с ней происходили

      превращения. она подолгу рассматривала мое лицо, ощупывала глазами каждый

      уголок, а потом, внезапно, бросалась целовать меня. жадно. судорожно.

      делала мне больно. извинялась. вскакивала с постели и нагая носилась по

      квартире, сшибая в темноте вещи.

      "всюду ты, ты! - шептала, вперившись в потолочную трещину - скоро я сама

      смогу зачать тебя, выносить и родить. тогда тебе придется жить самой. без

      меня. без кого бы то ни было. и, может быть, мы еще встретимся."

      ************************************

      жизнь кажется лысой поляной. вокруг только небо и влажная топь. а мне

      нравится. я никогда не ревновала ее к другим. не ревную и сейчас. лишь

      томительно жду, что она вернется. запросто. как к незнакомой. как к

      соседке. как к забытому письму.

0

10

Incoming message

      - Только не ври мне!! У тебя все на лице написано...

      - Что именно написано у меня на лице?

      Тут она поняла, какую опасность сморозила, но отступать было некуда. Она

      прислонилась виском к косяку и закрыла глаза. Потом вынула спички,

      раскурила косяк. Стало легче.

      - Я спросила, что именно написано у меня на лице?

      - Сейчас..., сейчас... Вот, подошла ближе. Стала рассматривать лицо и

      вдруг отшатнулась.

      - Там какое-то имя! Чье-то имя.

      - Чье имя?

      - Не двигайся, стой на месте, не дрожи. Я прочту.

      Ее губы задергались то ли в кириллице, то ли в латинице.

      - Что? Это ее имя?

      - Нет, это ее прозвище.

      - А как же ее зовут.

      Когда она услышала ответ, ей стало душно. Она пошла в ванную. Вышла через

      минуту в каплях на спине, в полотенце.

      - Ну, и кто она? Эта ...

      - Хм. Я и сама не знаю.

      - Не ври мне. Как ты можешь не знать той, чье имя написано у тебя на лице?

      - Чем, чем оно написано?

      - Чем? - она задумалась - Непонятно. Какие-то бежевые полосочки, черточки,

      чертики... Она, что, ведьма?

      - Да, она ведьма. По ночам, полагаю, она летит на Лысую гору.

      - На метле?

      - Нет, она летит на скатерти-самобранке, потому, что любит вкусную еду.

      - Прекрати издеваться надо мной! Что еще можно было от тебя ждать...?

      - Можно было ждать всякого. Ждать, что я не вернусь сегодня, например. Или

      ждать во имя! Ты когда-нибудь пробовала ждать во имя?

      - Во имя чего?

      - Просто во имя. Я, например, жду во имя на своем лице.

      - И чего ты ждешь во это дурацкое имя?

      - Чего-то дурацкого и жду. Чего-то дурацкого на кириллице или латинице.

      - Тебе скучно со мной?

      - Нет. Мне никогда не бывает скучно. Даже без тебя.

      - Почему же ты всегда боишься, что другим будет с тобой скучно?

      - Из-за этого имени у меня на лице. Иногда я разговариваю с именем и

      начисто забываю про других. И им со мной скучно.

      - Разговариваешь с именем? И оно отвечает?

      - А разве тебе отвечают те, с кем разговариваешь ты?

      - Пытаются.

      - Это нужно?

      - Иначе для чего же разговаривать?

      - Не знаю. Не знаю.

      - Ты странная. Ты очень странная. Мне страшно быть с тобой.

      - Уходи.

      - Так ты этого добиваешься?

      - Нет, этого добиваешься ты.

      - Больше всего на свете я хочу быть с тобой.

      - Для чего?

      - Хочу родить тебе ребенка. Жить вместе.

      - А потом.

      - Потом вместе умереть.

      - В один день и час?

      - В один день и час.

      - Как в сказке?

      - Как в сказке.

      - Но это имя на моем лице, оно навсегда.

      - Я умою тебя. Просто умою тебя с мылом, и все пройдет.

      Она потащила под воду. Намылила ладонь и провела по лицу. Руку что-то

      обожгло. Она ойкнула.

      - Я знала, что не получится.

      - Что?

      - Ничего не выйдет. Это останется. Имя так и останется. Ты даже не сможешь

      спать со мной, потому, что имя будет колоть тебе глаза.

      - Я надену очки.

      - Хорошо.

      Они пошли в спальню и занимались любовью. Им было очень плохо, но они не

      бросали. Не могли бросить. Каждая боялась обидеть другую. Потом они

      поднялись и пошли на кухню.

      - Хочешь есть?

      - Нет. Спасибо.

      - Ты никогда не хочешь есть. Что с тобой?

      - Просто голод.

      - Ну, так положи себе жаркое! Сделай что-нибудь в конце концов.

      - Нет. Спасибо. Мне важен просто голод. Так гармоничнее. Вся в голоде.

      - Черт с тобой. Как хочешь. Как ты хочешь?

      - Больно. Мне больно хотеть, но и не хотеть я не могу.

      - Ты - мазохистка.

      - Да.

      - Мне было хорошо с тобой.

      - Не ври.

      - Не вру.

      - Врешь. Тебе было страшно остановиться.

      - Да-да! мне было страшно, потому, что ты все время касалась своего лица.

      - Я касалась имени.

      - Ты хотела быть с ней?

      - Наверное.

      - Так будь! Убирайся отсюда. Вот, все твои вещи! Иди!

      - Куда?

      - К ней.

      - Но я не знаю, кто она, где она.

      - Ничего, найдешь.

      - Как угодно, милая.

      - И не называй меня "милая".

      - Хорошо. Но как тебя называть?

      - По имени.

      - Я не помню твоего имени. Сначала ты была возлюбленной, потом - любимой,

      после - родной. Сейчас стала милой.

      - А ты... ты... - ее голос взмыл под потолок и упал на ковер окурком.

      - Не кури. Хватит моих тубероз.

      - Будешь учить меня!!??. Убирайся.

      - Пока?

      - Пока. Ненавижу тебя. Ты сломала мне жизнь.

      Прямо из подъезда к телефону. Там сухо. Там нет дождя. Это имя на лице не

      любит дождь. Под дождем оно становится особенно острым, и на лбу

      показывается кровь. Это трудно утаить от всех.

     

              Pro memoria

      Она умела целоваться безмятежно. Так, что казалось - нет ничего кроме.

      Только она и поцелуй. У меня никогда так не получалось, и потому, отдавая

      ей свой рот, я с удивлением, каждый раз - с удивлением, впитывала эту

      безмятежность. Мне же всегда была необходима мысль, после которой все-таки

      приходило тягучее желание.

      Ее было бессмысленно ревновать. Она принадлежала только самой себе. И

      когда встречала меня, уставшую, с работы - тоже. Только себе самой.

      Наверное, у нее кто-то был: оставлял в прихожей пару шелковых волосков,

      сминал простыни с правой стороны. Кто-то, словно другая я. Только и всего.

      Утратив ревность, я приобрела способность к перевоплощению. Мне было все

      равно, чьи плечи она обнимает, ибо это были и мои плечи. В каждой новой ее

      любовнице неизменно поселялась я. И уже потом, слушая, как она плачет,

      признаваясь, я отдыхала. Мне особенно нравился виноватый окрас ее голоса.

      Немного хриплый, будто уже зрелый. А она оправдывалась, совсем не

      разбираясь в природе. Ей казалось, что нужно "перебеситься".

      Что еще было в ней? Смерть. Простая, в черном платке, завязанном под

      подбородком в крупный узел. Приезжая на кладбище, она всегда плакала. Мне,

      напротив, становилось безудержно смешно, и приходилось зажимать рот рукой,

      чтоб не хохотать вслух. Она знала об этом и откровенно стыдилась меня. Но

      ее отношения со смертью позволяли плакать, мои же - нет. "Когда я умру,

      буду приходить к тебе по ночам!" - почему-то говорила она, намаявшись в

      оргазме.

      Мы редко появлялись вместе. Она не любила шумных компаний, я не умела

      долго сидеть на коленях. Кто знает, что удерживало нас друг подле друга.

      Возможно, любовь. Я никогда не задумывалась об этом раньше. Да, наверное,

      любовь. Что иначе?

      Возвращаясь препоздно, я приносила ей запах утра и шоколад. Может быть,

      она не любила шоколад вовсе, но всегда принимала его. А потом разглядывала

      сиреневые отметины на моей шее и всплескивала руками: "Заметно!",

      принималась запудривать, замазывать, маскировать. Спрашивала из

      вежливости: "Кто тебя так?", но никогда не дожидалась ответа. Ей тоже

      казалось, что в каждой моей возлюбленной существует она. Порой так и было.

      Она жалела меня. И это не унижало. Вот - вторая, после безмятежности,

      функция, которая полагала ее существование. Мне нравилось класть голову ей

      в колени и тихо выть от собственных фантазий. Если было особенно страшно,

      она плакала вместе со мной, завораживая и успокаивая. Ее слезы были

      коричными на вкус.

      После замужества я встречала ее пару раз, не больше. Сначала с туго

      набитым животом, потом - с сероглазым ребенком, нетвердо ступающим на

      тротуар. Она улыбалась мне, заботливо придерживая ребенка за затылок, и

      спрашивала грудно и ласково: "Ну, как ты?" Мне нравилось думать, что не

      так давно мы были вместе. Хотелось взять в губы ее грудь и попробовать

      молока. Узнать, чем она кормит ребенка. Сероглазого. Даже в

      ребенке-полулюбовнике жила я. Но, вероятно, это были уже мои иллюзии.

      Кто-то однажды простонал мне: "Брось ее. Ты заслуживаешь большего." Тогда

      в первый раз я убрала руку, оделась, ушла, аккуратно притворив за собой

      дверь. На следующий день все знали, что "З. спятила", и тусовки отказывали

      мне в лидерстве. А меж тем, я так ничего и не сделала из-за нее. Не

      бросила курить, обкусывала ногти, когда нервничала, по-прежнему читала

      допоздна. Только дралась из-за нее. Да и то потому, что мне нравилось

      драться. Только поэтому.

      Мы обитали в разных мирах и смешивались исключительно по поводу кровной

      необходимости. Оттого, расставаясь, я не чувствовала ничего, кроме мысли о

      Вселенной: ни горя, ни пустоты. Иногда - спокойную тоску, которую можно

      вылечить дюжиной цигар. Потому, что любовь не кончилась, а, может, именно

      так и заканчивается любовь.

0

11

Утро

      Утро. Странное. После ночи в инете, совсем неживое. Не мое утро.

      05:35 - Сижу в чате. Жду ее. Сочиненную наполовину, наполовину

      виртуальную. Хочу прикоснуться - напрасно.

      06:00 - Становится очевидной наша сегодняшняя невстреча. Любимая тихим

      ангелом сопит под одеялом. Я подхожу и кричу любовь. Сразу много. Она

      говорит со мной из сна. Я слушаю. Отвечаю. В ее сне покупаю ей мороженое

      "Митя". Или "Даша". С карамельной начиной.

      06:17 - Сворачиваюсь комком под простыней. Сковываю веки. Пытаюсь спать.

      Не могу. Рукоблудствую. Рисую себе картинку: я - двадцатилетний белокурый

      гей, соблазняющий профессора педагогики. Засыпаю.

      07:15 - Изнеможение будильника. Подымаюсь, не ощущая времени, впихиваю

      палец в пластмассовой сосок. Будильник затихает. Падаю в постель. Моя

      Возлюбленная кладет руку мне на живот и смотрит из-под спящих век, словно

      ребенок-Вий. Засыпаю.

      07:32 - Снова будильник. Встаю. Мне холодно, потому что спала очень мало.

      Любимая в яркой футболке чистит зубы и целуется. У нее синие-синие глаза.

      Вставать не хочется. Не хочется работать. Я ненавижу работать. Была бы

      исключительно довольна, если бы деньги росли, как одуванчики.

      08:00 - Брожу по квартире. Любимая желает завтрака. Готовлю. Запах еды не

      равнозначен запаху жизни, но напоминает об утробе. Бегу в уборную. Читаю

      словарь иностранных слов. Изобретаю шараду из "минарета".

      08:30 - Любимая завтракает. Я пью кислую воду из продолговатой банки.

      Смотрю на нее. Удивляюсь количеству нежности, которое выгоняет в кровь мой

      незрелый организм. Я все чаще верю, что в еще эмбриональном состоянии, у

      меня было столько нежности, что мама просто не хотела выпускать меня из

      себя. Держала... Держала... Как Каа обвивала хвостом-пуповиной. Теперь для

      мамы у меня нет нежности. Я не люблю свою маму. И нечего тут стыдиться и

      мифотворствовать.

      09:10 - Выхожу на улицу. Со мной какие-то вялые джанки с грязными дредами

      на куполах. Они просят денег, но денег совсем нет. Они омерзительно

      пахнут. Я стараюсь втянуть носом глубже, потому что нельзя стесняться

      людей. Странно. Стесняться нельзя, а стрелять можно. Я ловлю троллейбус.

      Там полные женщины с влажными подмыхами. Их хочется стрелять.

      09:35 - Покупаю алкоголь. Вижу у магазина белого котенка. Трогаю его уши.

      Появляется грузчик и забирает котенка громадой ладони. Говорит ему:

      "кис-кис!" Котенок, только что - мой, но уже - его, идет за ним послушно.

      09:50 - Начинается самое интересное. Купаюсь в пьянстве. Иду по улице и

      разглядываю людей. Люди красивы. Возникает мысль об ЛСД. Плавно исчезает.

      Вижу девушку. Она улыбается. Идет и улыбается. Мне нравится. Девушка

      улыбается и выглядит дико: розовые носочки, босоножки на ремешках, длинный

      свитер. Я рассматриваю ее бесстыдно. Она смотрит на меня и шевелит губами.

      Что-то говорит? Сквозь пелену и онемевшие щеки вглядываюсь. Если и

      говорит, то не со мной. Девушка прикладывает ладошку к уху. Потом - ко

      рту. Рядом с ней кто-то есть. Кто-то, кого я не вижу. И никто не видит.

      Она разговаривает с ним. Понимаю, что девушка - безумна. То есть, умна

      по-своему. И не прячется совсем, не врет, как я. Бац! - смотрит на меня.

      Белки вырываются из зрачков. Мне становится страшно. Внезапно постигается

      настоящее - всеобщий тихий страх, временами переходящий в панику. Как в

      Минске.

      Страх, еще в пренатальном состоянии, сумевший завоевать будущее. Страх

      всего - перемен, заразы, сумасшедших, темных лифтов и внезапного разврата.

      Страх смерти как апологет бытия. Страх пенетрации, ибо невозможно ничего

      не бояться. Страх сойти с ума. Страх свести с ума. Страх быть как все.

      Страх быть не как все. Страх быть. Страх исчезнуть. Страх быть и

      исчезнуть. От страха возбуждаюсь. Прибегаю домой и падаю за клавиатуру.

      Доброго Вам утра.

     

              Дождливое начало МЦ и Зои К.

      Пальцы шуршат в кармане, мешаясь с табачной крошкой и сухариками. Иногда,

      задумываясь, что-то перебираю - воздух, как будто бисер.

      Начало октября существенно для средней полосы России. С неба уже летит

      белая сухая сыпь, оседая в дождь, на листья, в лужи.

      Очень хорошо барахтаться в холоде, шелестеть через весь город в

      переполненном автобусе и добираться наконец до тепла, желательно, какао.

      До поцелуев и нагретых ожиданием простыней.

      Мои ботинки шагают среди слезящихся светофоров и остатков вечерних

      прохожих. в это время город всегда щетинится многоэтажками, сжимается до

      одной улицы, утыканной людьми и фонарями. Мне хочется часами болтаться

      среди них, чтоб окончательно продрогнуть, возвращаясь к тебе. Это наш

      ритуал. Мы стараемся сплести себе хижину из таких примет, не понятных

      никому, кроме нас. И я надеюсь, что так нам повезет чаще оставаться

      влюбленными.

      В лужах плавают листья маленькими ладонями, ладьями. От блестящего

      асфальта в глаза отзеркаливает чье-то бесформенное, похожее на бушлат

      синее пальто, растрепанные волосы и круглое облачко дыма, текущее

      откуда-то из головы. Это я курю трубку. У нее костяной мундштучок,

      упирающийся мне в нёбо. Я курю именно трубку, потому что мне нравится

      кривляться, представлять себя кем-то, кем угодно. Когда я курю трубку, то

      переживаю всех.

      Лет в десять я вдруг отчетливо поняла, что мне никогда не стать мальчиком,

      балериной и космонавтом. Никогда. Нечего даже и пытаться - время ушло. Но

      я не знала, как жить, если я НЕ с т а н у мальчиком, космонавтом или

      балериной. Так и не найду - где же среди них была я. И как потом смогу

      верить тебе, говорящей "ты для меня - все"?

      Ты хочешь, чтоб я играла на сцене, а ты сидела в зале и гордилась мной.

      Смешные аксессуары нашей мечты - меня, сумасшедшую, помещают не в

      лечебницу, а в театр. И платят так много денег, что хватает на большую

      машину - ездить за город.

      Или, положим, допишусь до известной поэтессы, опубликую свои стихи по

      всему миру, на разных языках, сотворю кучу откровенных книг про чувства...

      Когда я шагаю вот так, во мне прорастают чудацкие мысли.

      У этой осени отчетливый запах самоубийств. Если бы с деревьев, путаясь с

      ветками, свисали петли - нисколько бы не удивилась. Смерть, всегда

      обитавшая где-то над людьми, спустилась на землю, и мы стали одного роста.

      Когда я видела ее, она показалась моему бабскому взгляду самой брошенной

      невестой, которые вообще надевали фату и все эти кружева. Однажды мы

      столкнулись на улице: в сером с опушкой пальто, на каблуках.......

      ...Однажды мы столкнулись на улице: в сером с опушкой пальто, на каблуках.

      У нее подвернулась щиколотка - она схватилась за ногу и даже выронила

      сумку. Небольшую, черную. Я хотела поднять, уже наклонялась, но она мягко

      отвела мою ладонь и улыбнулась правым углом рта. Очень горячие руки.

      Неизрасходованные. Столкнулись и разошлись. Знаю, что ей сейчас не до

меня.

      Смерть тратится на осень, на этот сладковатый, почти трупный запах прелых

      веток. Он проскальзывает в горло, смешивается со слюной, становясь вкусом

      свежей крови, и превращает меня в собак. Вот - нарастают меховые чуткие

      уши. Отдираю от зрачков линзы, но вижу каждую тварь, зарывшуюся в вечер.

      Ноги - тоньше, тоньше - сморщиваются до костей с туго натянутыми

      сухожилиями, покрываются беловатым подшерстком и рыжей шерстью. Чувствую

      брожение в животе и понимаю своим скудным псиным умом, что сейчас вырожу

      штук шесть щенят. Прямо здесь, на улице, под чьи-то ботинки и харчки. Мне

      становится душно, пасть струит слюной. До одури малокровная псина, бегу в

      ближайшую арку, не могу надышаться, с языка капает на лапы, на грудь.

      Кто-то проходит мимо, изгибается в поясе - увидеть, что я делаю, почему у

      меня разметаны лапы. Ненавижу его! этого изогнутого. Ненавижу его руки,

      его пальто длинное, ветхое. Уйди! - лаю ему.

      "Простите за наглость, вы не ссудите мне спичку? Очень хочется курить, а

      огня нет!" - женский, еще девичий голос из пальто, откуда-то из утробы. И

      два глаза - тык! - в меня: серые, серные с тускловатым отблеском от моих

      пуговиц внутри. Знакомые. "Где я их видела? Где я их видела?" - пляшет по

      мозгам.

      Я вынимаю из пальто зажигалку, клацаю никелированной крышечкой и

      протягиваю в пальто, стараясь незаметно осмотреть себя - не остались

      где-нибудь клочки шерсти, провожу языком по зубам, нащупав уменьшающиеся

      клыки.

      Она прикуривает - странный табачный запах, как если бы она затягивалась

      временем и ноздрями выплевывала прошлое. "Марина" - ползет ко мне рука с

      узкими пальцами, усеянными серебром. Холодная, почти морозная, правая

      ладонь (которую я несу к губам, стараясь растопить) со стертой в первой

      фаланге средним. Очень женская в строгом мужском профиле. "А вас как

      зовут?" - мое, слепившееся в комок, имя, и ее подобие улыбки, и ее очень

      приятно, и костерки недоумения в моих глазах:

      - Почему?

      - Приятно, что вы не отказали мне. Приятно, что вас так зовут. Приятно,

      что вы только что были собакой, а уже превращаетесь в кошку.

      - А вы были когда-нибудь собакой?

      - Сейчас.

      - Бездомной?

      -Бездонной. Бесхозной. Безумной. Я, вообще, собака "без". Не знаю, почему

      еще собака.

      - У вас никогда не было хозяина?

      - Хозяйки. Никогда не было настоящей хозяйки.

      - А Соня?

      Она не удивляется, что я знаю про Соню. Соню Парнок. И я не удивляюсь, что

      знаю про нее. Я удивилась бы, если бы не знала. И весь странный

      подворотный интерьер, и моя, мерцающая в такт ее папиросе трубка, и ночь в

      мягких войлочный сапожках, бредущая нам навстречу - уже были. И у нее, и у

      меня. но не со мной, и не с ней. Хорошо, что сегодня - у нас.

      - Пойдемте ко мне - я вдруг очнулась, поняла, что ты потеряла меня в

      городе и, может быть, уже звонишь в морги, в больницы.

      - Да, конечно. Пойдемте к вам.

      Мы хватаемся за руки и - побежали!

      Я не умею бегать хорошо - только по лужам и в дождь. У меня друг, ее зовут

      Анастасия. Анастаска. Мне кажется, что она родилась во время ливня, пусть

      это случилось в феврале. Она всегда оживает, когда слышит гром и бежит на

      улицу, к себе домой.

      Мы мчимся вниз по улице, к троллейбусной остановке. Я очень стараюсь

      бежать, потому что боюсь, что ты боишься. Наши ладони скомкались в клубок,

      длинное маринино пальто с пелериной путается в ногах, и такая смешная

      шапочка, капор, слетела на затылок, оставив голову в шлемике коротких

      желтоватых волос. Тайком смотрю на нее сбоку.

      Мимо нас летят города......................

     

            (продолжение) все в дожде, в дожде...

     

      ...Мимо нас летят города. Совсем разные: грязные, светлые. Громадные

      панорамы городов, в которых я никогда не была, и мне трудно узнать места.

      "А если мы заблудимся?" - вместе с ветром врывается в уши мысль и тут же

      уносится куда-то вместе с ветром. Как могла бы выглядеть Венеция? Вот так?

      Черные ночные дома колеблются в каналах под ними. И я успеваю подумать,

      что в тех зыбких домах, рядом с водяными и сиренами мне нужно обязательно

      пожить.

      Сирены живут стаями. Как обычные птицы. Они вьют гнезда и плодятся

      ручными, еще безголосыми малютками. На моей памяти нет ни одной сирены, у

      которой была бы семья. Конечно, у каждой из них есть любимая. Они

      встречаются по ночам в подводных скалах, ласкают, выпивают друг друга

      неземными мелодиями. Сама Луна теряет равновесие и роняется в воду, но

      сирены никогда не делятся друг с другом даже с Луной. Если сирены

      встречают рассвет вместе, каждая получает подарок от их общей любви -

      ласковое сердечко будущего ребенка. Призрачное и звенящее, как глаза его

      матерей. Медленно и точно сирены обращивают сердечки своими детьми -

      животиками, пальцами. Вместе, вырезая им глаза струящимися спазмами,

      сплетая им кожу из поцелуев и объятий, вылепливая им глаза из вязкой

      благоуханной влаги. Каждое дитя не похоже на другое, каждое, как

      пронзительная песня, допев которую, сирены расстаются и до самой смерти

      плетут из прощальных слез ожерелья грифонам.

      Заскакиваем в троллейбус. Он почти пуст, потому что идет "до Школьной".

      Уставший водитель видит в зеркальце наши ошалевшие от бега глаза и

      специально натянуто повторяет "До Школьной! До Школьной!" Нам подходит.

      Марина опускается на сиденье прямо перед дверью и начинает смеяться. Я

      вижу, что у нее совсем детские зубы: затронь - хрустнут.

      "У вас были такие глаза, когда вы все это видели. Такие, как чайные чашки"

      - булькает Марина в меня смехом. "Отчаянные чашки? - переспрашиваю я -

      нечаянные чашки?" "Вот-вот, нечаянные чашки, случайные. Вы смотрели на

      все, как дикарь, я вам просто завидовала."

      "Что за проезд у вас, девушки?..." - трещит над ухом.

      Я оборачиваюсь и сразу спотыкаюсь о глаза кондуктора. Глаза ненавидят

      меня. Они очень коричневые, очень красивые, кофейные и злобные. Не злые, а

      злобные. "У вас красивые глаза, как кофе" - говорю я кому-то. Кто-то не

      улыбается.

      "Что у вас за проезд?!?!" - повторяет кто-то и кусает меня глазами в щеку.

      Это очень больно. Наверное, в глазах яд. Щека превращается в куст калины,

      по лицу хлещут ветки. По лицу, по глазам. Ягоды катятся в рот. Кислые, как

      слезы.

      Я кручу головой по-собачьи, стараюсь выкинуть все из себя. Кручу все

      сильнее, мне кажется, что уже ничего не сумеет меня остановить, и я просто

      оторву себе голову.

      Вижу, как Марина поднимается с сиденья, и ее левая гладкая ладонь ложится

      на мою здоровую щеку, придерживает голову, а вторая аккуратно собирает

      оставшиеся красные капли ягод. Марина заглаживает мне развороченную щеку,

      кладет ягоды в карман пальто и тихо спрашивает, почти на ухо: "Что она

      хочет от нас?" "Денег" - отвечаю ей почти бессмысленно, совсем растеряв

      значение слова "деньги".

      Я так и стою, прислонившись спиной к поручню, загрузив пальцами карманы до

      отказа. И смотрю, как Марина достает какую-то блестящую монету из сумки и

      протягивает кондуктору с красивыми глазами. Глаза не могут оставить меня в

      покое. они не смотрят на Марину, сующую им деньги, они повисли на мне, и я

      чувствую, что должна что-то сделать, но не могу.

      Кондуктор кричит на Марину: "Что вы мне такое даете? Что за хулиганство?"

      "Да это монетка, на счастье" - смеется Марина, улыбаюсь я. Все-таки

      подхожу. закрываю, задергиваю маринину ладошку, укрываю монетку, лезу в

      карман за бумажником, достаю два рубля и отдаю в пространство.

      Вот и наша остановка. Мы выпрыгиваем из троллейбуса, я ловлю Марину с

      лесенки и тащу к нам. Совсем немного пройти пешком от остановки. Идем

      медленно, замедленно медленно. Почти стоим...

      Вот и наша остановка. Мы выпрыгиваем из троллейбуса, я ловлю Марину с

      лесенки и тащу к нам. Совсем немного пройти пешком от остановки. Идем

      медленно, замедленно медленно. Почти стоим.

      - Я уехала от Сони сегодня, - говорит вдруг Марина - уехала от Али,

      бросила ее на няньку. Сама уехала от Сони.

      - Куда? - спрашиваю я, пугаясь необходимости утешать.

      - Не помню. Просто пришла на вокзал, села в поезд и все.

      - Почему? - мне кажется, что я отрезаю от Марины крошечные ломтики.

      - Я люблю Соню. Я не умею быть без нее. Она, Вы понимаете, как медный

      вулкан. Очень горячая, очень сильная, очень властная. Она любит, когда ее

      любят, когда добиваются ее. Однажды Соня сказала мне, что сможет "отбить

      любую женщину у любого мужчины". Я знаю, что я - любая.

      - Любая? Любимая?

      - Да, любимая, конечно. Любимая, как зверек, как ручная белая крыса. Она

      любит во мне себя. Свое очертание, отражение. Соня читает мне свои стихи.

      Красивые, свирельные или ломаные, позерские. Читает и видит, что я смотрю

      на нее. И вот за этот взгляд на нее она меня и любит. За то, что смотрю на

      нее, а не в окно, например.

      Мы почти лбами бьемся о подъездную дверь, спохватываемся, подымаемся

      наверх. В дверях - белый кусочек, измученный твоим почерком: "Я у мамы. не

      сердись - так нужно сегодня. Позвони сразу, как придешь. Целую".

      С порога, еще на крике Марине: "Раздевайтесь!", струюсь по проводам к

      тебе, бужу сонный замок "той" квартиры звонком. Спящая красавица, алле!

      Твой принц скачет целовать тебя.

      - Алле! - Люблю тебя. Люблю тебя. - Где ты была? - Шла! - Почему так

      долго? - Не знаю... почему ты там7 - Мама позвонила, попросила приехать,

      поговорить. - Что-то серьезное? - Как обычно. - Что вы делаете? - Смотрим

      телевизор. - Возьми меня в свои глаза!! - Прыгай! Оп-п-ля! У тебя

      разноцветные глаза. Ты к этому привыкла. А я - нет, поэтому малленький

      корридорчик квартиры твоей мамы серо-зеленый для меня. - Когда ты придешь?

      - Не знаю, может быть, я останусь здесь ночевать. Ты не обидишься? - Я -

      нет. А ты? - За что? - Со мной - Марина. - Какая Марина? - Марина?

      Цветаева. - О, Господи. Ну, ладно. - Но она действительно здесь. - Хорошо,

      пусть так. Не сидите голодными. - Я люблю тебя.

      Когда я выхожу из комнаты в кухню, Марина, уже раздевшаяся в длинную - до

      щиколоток - цыганскую юбку и черную с рюшами рубашку, забивается в кресло.

      У нее в руках кисет с табаком. Темно-холщовый, с красными петухами

      крестиком. Марина скручивает папиросу, слюнявит край бумажки языком, и я

      вижу, что язык у нее раздваивается на конце вилочкой. Это очень красиво.

      Мне трудно сдержаться.

      "У Вас красивый язык" - говорю я Марине.

      "Больной, а не красивый" - отвечает мне Марина сквозь затяжки. - "Таким

      языком удобно лгать и читать стихи. Он свивает слова в кружево, в паутину,

      в кольчугу. Разве у Вас не такой?"

      "Нет" - неуверенно мычу я. А на Марине и впрямь надета кольчуга. Серая,

      гладкая. В ней Марина похожа на тюленя. Но у тюленей трогательные глаза, а

      у Марины - трогающие. Лапающие. "Странная кухня" - говорит Марина

      непонятно кому - "везде розы, как на могиле". "Уйдете - я и Вас здесь

      похороню" - отвечаю я с улыбкой, и Марина тоже улыбается мне.

      У меня в руках щекастый заварочник с незабудками на боках, из которого я

      вытряхиваю старую чайную жижу. Мне хочется свежего чая, густого, как

      патока, бурого до крови. Высоко, почти под потолком, хранятся коробки с

      чаем. Я взлетаю вверх. Так обычно взлетают во сне уже выросшие люди.

      Странно напрягая спину в том месте, где пробиваются крылья, изгибая

      позвоночник, глубоко всосав живот и в конце концов поднимаясь кверху,

      вцепившись ногтями в потолок. У меня нет ногтей. По какой-то

      закономерности я обкусываю их совсем маленькими, не даю им вырасти. Чай

      кружится в моих ладонях, как в воронке, и Марина, замечая это распахивает

      губы. Я бросаю чай прямо в ее рот, в кипящую слюну. Она довольна. Она

      пишет пальцами по воздуху - "в слюне поэтов особый аромат". На самом деле,

      я уверена, что это издевка.

      Никакие мы не поэты. Ни она, ни я. Аккуратно спускаюсь по стене на пол, с

      полным чая пузатым заварочником. Нам очень непривычно рядом, каждая

      чувствует себя клоуном. Я - клоуном-хозяином, Марина - клоуном-гостем. И

      мне хочется снять нос на резинке и разговаривать, только - страшно. Не

      страшно говорить с первым встречным в случайных фонарях, случайных

      скамейках. Не страшно ложиться в постель с незнакомыми глазами. Не страшно

      читать стихи в переполненном зале. Не страшно потому, что неизменно будет

      ЗАВТРА, но с тем, кто однажды сидит в твоей кухне всегда остаешься в

      сегодня. Спать с глазами - не видеть их. А говорить - наоборот. И поэтому

      - страшно.

      Мы с ней боимся наших стихов; заворачиваемся в одеяло, огромное, теплое,

      клетчатое, шерстяное и прячемся от стихов, спасаемся. Нам хочется

      говорить, говорить. Слов гораздо больше, чем может вынести рот каждой.

      И тут я довольно глупо прошу, сбегая от душной паузы - "поцелуй меня", и

      уже подставляю губы ее губам, но она не говорит, она прикрывает мне рот

      ладонью - лижу детские пальцы. Двурогий язычок щекочет по линиям жизни и

      ума. "Мы будем беседовать" - произносит Марина. Не "говорит", а именно

      произносит. "Мы будем беседовать, как беседуют в салонах, на приемах. О

      вечном, то есть ни о чем. Ибо ни Вы мне, ни я Вам не принесем ничего кроме

      густого крепкого чая да лишних воспоминаний".

      "Да," - соглашаюсь в ту сторону я - "давайте говорить о вечном. Я найдусь

      где-нибудь в самом конце второго тысячелетия от Рождества, а Вы чуть

      пораньше, и окажется, что мы соседи на одной лестничной клетке. То есть -

      соседи по клетке. М-и-я-у!" - пою я вязко и омерзительно.

      И у Марины меняется лицо совершенно. "Я никогда не стану жить в одной

      клетке с кошкой!" - вопит она - "Я лучше разобью всю морду о прутья, чтоб

      умереть, чтоб меня выволокли за уши от кошки!". Марина вдруг становится

      страшной - с раздувшимися ноздрями, эпилептическими пузырями у рта и

      белыми глазами.

      - А что, Соня - кошка? - мне вдруг нравится быть мясником, пальцы сами

      ползут к белому с жилочкой горлу Марины.

      - Соня? - она слегка задыхается, - Соня - сука. Ненасытная, злая и старая

      сука. Она хочет остаться свежей и упругой, но это бесполезно. Соня не

      может это остановить и потому бесится. Понимаете, я ненавижу ее. Терпеть

      ее не могу.

      - Вам ведь нравится терпеть. - меня злит Маринина злость - Вы ведь всегда

      хотели стать великой страдалицей, великой героиней, чтоб все последующие -

      до меня, я, после меня - говорили на уроках литературы "Цветаева!...", не

      просто так "Цветаева,", а только "ЦВЕТАЕВА!...".

      - Никогда не хотела этого. Никогда не хотела Соню в мою жизнь. Она просто

      пришла и расселась так, как ей было удобно. Когда она появилась в первый

      раз, когда нас познакомили, и она, знаете, так вползла, вкрутилась

      глазами, плечами внутрь меня, я испугалась ее. Раньше, гораздо раньше

      нашей встречи, я знала, что у Сони было великое множество романов. И что

      она уезжала с женой К.М., и что Л.В.Т. бережет от нее свою дочь, опасаясь,

      и, между прочим, опасаясь справедливо, этих сониных взглядов, и что С.К.

      травилась из-за Сони какими-то таблетками... а ведь С.К. - еще совсем

      ребенок, она и думать, и чувствовать пока не научилась.

      - Ты говоришь, как баба! - заплакала я басом. - Ты говоришь, как самая

      старая, самая глупая и базарная торговка, лузгающая желтые семечки и

      подумывающая: "Не ходит ли Валькин мужик к Тоське, и не пьет ли Валька с

      горя - иначе, чего она такая и воняет мочой?..."

      Лицо Марины снова становится застывшим. Таким, как на фотографиях или

      надгробьях: "Барышня. А Вам не кажется. Что Вы позволяете себе слишком

      многое! Эта моя случайная исповедь совершенно не дает Вам прав говорить

      мне "ты"!

      Ее голос разбрызгивается по тепло-желтым стенкам кухни и повисает на них,

      как капли олова. Мне медленно и ненадежно становится стыдно. Я хочу

      увидеть, что у нее в глазах, уже почти поворачиваю голову, как вдруг

      замечаю, что пальцы Марины мнут и мусолят листок формата А4, черный от

      текста. "Это же моя роль!" - долетает до мозга. - "Она читает строки из

      моей роли!"

      - Это моя роль, Мариша!! - я начинаю хохотать и вырываю у нее из пальцев

      листок - Это моя реплика, а ты говори за себя, как чувствуешь, как можешь.

      Не ври мне стихами - я тоже так умею! Падай, барахтайся в "ты"! Вываляйся

      вся в этой грязи, размажь по морде тушь, сопли, только не ври мне. Я и

      сама боготворю наше "Вы", я выращу десяток фиалок из него после твоего

      ухода, но только не сейчас! - мой голос срывался на шепот, совсем путал

      ноты и сипел, смешиваясь с всхлипываниями

      - Я тебя не пущу из "ты", и мне не интересно, что ты хочешь. Неужели ты не

      поняла - вальсируя в "Вы", мы принадлежим друг другу, уважаем друг друга,

      влюбляемся, наверное, и я чувствую, как твердеют мои соски, когда ты

      касаешься их рукой в своем "Вы", а скатившись в абсолютное "Ты", мы будем

      шататься вместе по кабакам и сморкаться в пивные кружки, мы сможем быть

      шлюхами, хочешь - я отдамся тебе за салат и тарелку жареной картошки?...

      - Марина!! - я чувствовала, что начинаю петь высоко-высоко, как Монтсеррат

      Кабалье, тянуть ноты из груди - я не хочу любить Вас поэтом, я хочу иметь

      тебя блудной девкой, безысходной и растерянной, выбалтывающей все свои

      секреты засаленному плечу. Стихи всегда врут! Поэты - совершеннейшие из

      лжецов! - внезапно у меня кончился голос, и только губы продолжали без

      толку месить воздух.

      Обычно, осень убаюкивает меня, углаживает, мурлычет на ухо эротические

      вирши. Но только не эта осень. Что-то случилось с воздухом, с небом, с

      глазами. В мою шестнадцатую осень я была влюблена в учительницу

      английского. Ее звали Раиса Мирзоевна. Ей было около сорока. Трое детей,

      муж и я, совершенно очумленная возможностью близости. Она терпела меня

      рядом с собой. Конечно, у нас не было ничего. Никаких отношений, просто та

      осень издавала терпкий запах нежности... Я писала ей стихи - "Мне хотелось

      теплой ванны и вина в хрустальных гранях/ваших рук - немного грубых, но

      ласкающих не раня..."; которые она никогда не увидела; я глотала среды,

      субботы и воскресенья, когда не было английского, и она не появлялась в

      школе. Мои дни, движения, мысли переполнялись ею. Ею и сладостной кровяной

      тоской, мягким розовым маревом струящейся вокруг меня.

      Я была счастлива. И сейчас нет ничего прекрасней и больней для меня, чем

      печаль, тягучая, как патока. Увы, мне неизвестен рецепт ее приготовления.

      Дети появляются в розовой пелене печали и хранят ее, как умеют. Когда я

      разговариваю с детьми, позволяю им барахтаться в моих волосах, меня бьет

      дрожь. очень приятная, теплая; как возбуждение, крадущаяся к животу. И

      потом, еще несколько часов, я блуждаю в своем выросшем теле, стараясь

      распихать по уголкам эту их тоску. Сейчас мне 22. Я стала сухой и ломкой.

      Мне кажется, что старость выглядит так, как я. У нее короткие темные

      волосы, глаза с опавшими с ресниц темными кругами, чистая кожа на лице.

      Она красива и гулка, если при поцелуе крикнуть ей в горло.

      В кухне властно воцаряются тишина и умиротворение. И смотрят на нас с

      Мариной в упор. "Я хотела родить от Сони ребенка - говорит пристыженная

      ими Марина. - Родить и жить только с ней, малюсенькой Сонечкой у груди, но

      это невозможно."

      - Почему? - безразлично говорю я, уже угадывая ответ. - Боялась, что

      родится какой-нибудь уродец. Соня просто выгнала бы меня на улицу, ни за

      что бы не простила, - ее голос постепенно тает, сворачивается, как улитка,

      в панцирь - не достать. Мне приходится прислушиваться изо всех сил.

      - После нашей первой встречи, совсем мельком, в чужом дому, в чужом дыму,

      я и не думала думать о ней. Вымыла руки от ее рук. От ее рукопожатий -

      всегда рвущимся к пожатиям, почти сжатиям сердца. Крепко-накрепко.

      Кулаком. - вымыла и рушником протерла. У меня няня, знаешь, вышивает такие

      рушники, залюбуешься... -

      Из Марининого рта медленно выплывала няня - пухлая, быстрая. Белая, с

      рушником, переброшенным через локоть. Я поняла, что с такой женщиной

      здорово ходить в баню. Она закатывает до локтя рукава прозрачной

      просторной рубахи, берет меня, враз ставшую маленькой и неловкой, на руки

      и кладет на пьяно пахнущий чужим сладким потом деревянный полок. Я

      стесняюсь, я боюсь поднять на нее глаза, а няня уже намыливает ладони,

      огромные, как крылья. Как красные сморщенные крылья с еле заметными

      ниточками пальцев, которые бережно, по-матерински кутают меня. Становится

      не страшно и не стыдно за наготу.

      - И что же Соня? - спрашиваю я Марину теперь совершенно спокойно.

      - Соня не появлялась долго - долго. Я даже ничего не слышала о ней.

      Почему-то все как-то стихло и все замолчали, будто перед грозой. Все было

      так хорошо, как может быть только перед огромной, полыхающей фейерверками,

      грозой.

      - Ты перед грозой была счастлива грозой?

      Марина двигает нижней челюстью, пробуя уместить в нее "счастлива". Я знаю,

      что это невозможно и невозможно, чтоб ей удалось. Не может. Ломает нижние

      резцы, скрошивает, но безрезультатно.

      - Была, наверное, была...? - старательно проговаривает Марина, и я делаю

      вид, что не замечаю порванного ее рта. - Про счастье я могу говорить

      только в прошлом. Поймай ты меня прямо в нем, в счастье, как рыбу, возьми

      руками и спроси - рыбка, рыбка, счастлива ты или нет? - Я только зашлепаю

      губами и не скажу. Потом когда-нибудь вспомню - как я была счастлива!!

      - С Сережей счастлива?

      - Сережа висит у меня в головах, как икона. С иконой невозможно быть

      счастливым, только иконой - позволительно. Знаешь, у него сейчас какой-то

      роман, как будто богам можно заводить романы...

      Марина смеется, словно над удачной шуткой. Внезапно снова серьезнеет:

      - Соня принесла только несчастье, только боль. Треклятые стихи, которые

      читать, как топить. Душно, страшно, муторно. На каждой строке - ложь,

      фантазии. Ты читала и, наверное, думала - они о любви, а на самом деле - о

      страхе. Я боюсь Сони. Она может укусить. Просто уйти, утопить в себе, а

      потом обмелеть, высохнуть.

      Голос Марины дрожит на минорах так бойко, что мне кажется - вот-вот

      опрокинется. И жалеть ее было нельзя.

      - А что если нарисовать ребенка? - спрашиваю вкрадчиво.

      - Я пробовала рисовать. Втайне от Али, от Ирины. Впустую. Не мой ребенок.

      И даже не наш с Соней. А у тебя есть дети?

      - Только нарисованные... - отвечаю. - Сын. Ему почти два.

      - Сын... Сын и у меня появится, представляешь!? Наши сыновья смогут

      дружить. А мы смогли бы?

      - Полагаю - нет. Нам ведь только одну ночь можно, потом Вам придется

      уехать.

      Самое мерзкое во всей пьесе вот эти мои слова. Будто ставлю диагноз.

      Наверное, мне бы и самой хотелось, чтоб она осталась тут, жила тихо в

      коробке с печатной машинкой "Башкирия", но...

      - Да-да, уехать. - Марина беспомощно хлопает себя по карманам. - Ха,

      уехать-то и не на что. Можно мне остаться у вас? Жить я могу где угодно.

      Хоть в коробке с печатной машинкой "Башкирия". Ну как?

      - А Аля? Соня? Потом... есть еще Сонечка.

      - Сонечка? - Марина вздрагивает. - как Вы сказали? Сонечка... это уже не

      Соня. Или если даже Соня, то совсем не моя. Наверное, это Сонина дочь.

      - Да, это Сонина дочь. - я киваю головой: тум! тум! - у нее большие глаза

      и волосы длинные. Она совсем не похожа на Соню, она всем не нее похожа. В

      Вас.

      - Да. Я помню... - Марина морщит лоб и складочками охорашивает рот -

      Сонечка. Нет-нет, она совсем не похожа на Соню. Она сразу другая, потому

      что если Соня - губы, то Сонечка - глаза, все, что в глазах. Слезы даже -

      вот Сонечка. Если у меня и получится нарисовать дитя, то обязательно

      нарисую Сонечку. Нарисую ее спящей, чтоб сидеть у постели и смотреть

      безнаказанно.

      - А за что наказывать-то?

      - За трусость, что на неспящую не смотрю. Боюсь. И Ирину к ней ревную

      страшно. И ее к Ирине. Мои дети - не мои.

      Марина вскакивает из кресла и бежит в коридор: "Выкупайте меня в ванной.

      Как маленькую, как Вашего сына нарисованного..."

      Я смотрю на ее пляшущий затылок, а в самой его глубине две седых ниточки.

      У молодой Марины индейский вождь в волосах. В ванной парно и многолюдно,

      несмотря на то, что там лишь мы. Марина быстро раздевается. Смущаясь за

      сжатыми коленками, и вот уже плывет. Марина умилительно маленькая для

      ванны. Я кладу руку ей под голову, как младенцу и вожу из стороны в

      сторону, пачкая в пене.

      Как странно. Ведь Марина теперь - почти что я, а я - почти что мама. Это

      самое первое, что я помню от начала: яркий свет в глаза, огромное

      пространство воды и мамина рука под затылком. Мне страшно утонуть, но мама

      говорит: "Не бойся, Юленька, я держу тебя". Это не успокаивает, но я

      замолкаю, прекращаю колотить ладохами по пузырям. И мне полгода жизни.

      Марина лежит уверенно. Такая уверенность призвана пугать и настораживать.

      Такая уверенность тащит за собой ответственность, что мне посильно и

      привычно, как посильно и привычно настораживаться. "баю-баю-баю-бай!

      баю-баю-баю-бай!" и Марина засыпает прямо у меня на ладони. Я рассматриваю

      ее. Голую. Нагую. На Марине только панцирь и больше ничего. Серый,

      чешуйчатый, как у палангина. Марине неудобно в нем купаться, но по-другому

      она не сумеет. Я тоже бы не решилась по-другому. А тело Марины совсем

      женско. Анатомически знакомо. Ее кожа, скользкая, неживая, почти как моя.

      Только чуть старше. На ней, если приглядеться, видны кольца. Полагаю,

      Марина - дриада.

      Марина спит томительно долго. У меня уже затекла рука. Звонит телефон.

      Один, и мне его жаль. В пустой, лысой, нелюбовной сегодня квартире. Я не

      могу ответить, даже зная что это ты. У меня на запястье Марина, слишком

      маленькая для воды. Ты, конечно, уже ревнуешь. Ты часто ревнуешь, думая,

      что есть кто-то способный нас разлепить. Кто-то кроме нас. И это не так,

      потому что вообще - разлепить очень трудно, почти нереально. Ни с прошлым,

      ни с настоящим, ни с ожидаемым. Если бы меня разлепить со всем - осталось

      бы маленькое ситечко. Для Остапа. И пришлось бы слепиться с ним. На самом

      деле - любимые внутри лепятся сотами. И вкус их, и запах - навсегда.

      Марина просыпается быстро. Так же спеша, целует меня заспанными губами,

      одевается, заползая в теплую, с батареи, одежду сырым туловищем. И уже

      шнурует боты. "Мне приснилась Соня - говорит она почти из-под пола - Соня

      плакала и гадала на картах таро. Выгадывала меня. Мне пора бежать. Где тут

      трамваи?"

      Мы выходим в подъезд, держась за руки, как новобрачные. Уже утренеет.

      Скудным светом выстелена лестница. Лифт ждем долго и тихо, дожидаемся и

      едем с третьего этажа целых десять минут. Я целую Маринины пальцы,

      неожиданно для себя влекусь к ней. Марина дышит неглубоко и быстро, как

      бабочка. Лифт ударяется о первый этаж. Мы идем к остановке, увязая в

      молочнице поздней осени. Ждем совсем недолго, подходит "7". Входим вместе.

      Кондуктор смотрит внимательно - даю ей два рубля. "Провожающим покинуть

      салон!" Выхожу. Вижу Маринин белый нос, распластанный пятачком на стекле.

      Трамвай трогается с веселым треньканьем, будто едет через Неву. Я

      поворачиваю к троллейбусам и отправляюсь спасать тебя от мамы,

      заговаривать зубы небылицей.

0

12

Кровь из носу

      Людей много. Суетящихся, хохочущих, бранящихся, потерявших свои места на

      деревянных лавках, упрашивающих охранников пропустить их бесплатно.

      Я смотрю на них с удовлетворением и жалостью. Отсюда толпа представляется

      бешеным ежом. И мне нравится это слабое, но стойкое чувство превосходства

      над людьми. Чувство, скомканное картонкой билета в привилегированную

      середину шумящего эллипса площади.

      Каждый день я ползаю по Кордове на маленьком красном мотоцикле. Развожу

      пиццу и паэлью тем, кто сейчас там, наверху, дерется за свой кусок скамьи.

      Они редко дают на чай, цокают языком за спиной и держат дверь открытой,

      наблюдая, как я усаживаюсь, бью ступней по педали. Эти люди очень

      любопытны, и я думаю, сюда они собираются только для того, чтоб (вдруг

      да!) увидеть, как очередной бык выпустит кишки очередному неудачнику. Все

      устали от красивых па, блестящих стразами курток и прыжков мулеты. Всем

      хочется настоящей смерти. В окровавленных портках и запачканными мокрым

      песком глазами. Всем хочется освистать неуклюжего тореро, выйти в молчании

      и провести сиесту в ближайшем кабачке.

      Наверное, я прихожу сюда для того же. Да, для того. И еще потому, что

      здесь бываешь ты. Как обычно, по субботам.

      Вот и сейчас, ты идешь в белой шляпе, перчатках, легком цветастом платье,

      садишься в пяти сантиметрах от меня. Мужчина, идущий за тобой, красив и

      заметно богат. Он приподнимает шляпу, приветствуя соседей, (а значит - и

      меня) щепотками подтягивает брюки и усаживается. Ты кладешь руку на его

      локоть. Смотришь вниз, на площадь. И, правда, уже выпустили быка. Он вяло

      топчется по арене и крутит головой. Бык очень черный, влажный. Бык похож

      на морского котика, ему не хватает только мяча на нос.

      Мне уже жаль быка. По законам сказок и романов Моэма ему следует умереть,

      чтоб не разочаровывать ежа на трибунах. И меня тоже. Веселым и умным Ларри

      всегда выгоднее погибать. Ты смотришь прямо перед собой, вздрагивая, когда

      нога матадора подворачивается в щиколотке или серая лошадь теряет

      зашоренный глаз и в ужасе бьет боком загородь. А твой любовник несдержан,

      он кричит, смеется и ругается. Капля его слюны падает тебе на колено. И

      все хлопают, машут руками. Плотный, невкусный запах пота ползет по рядам.

      Застревает в горле при вдохе.

      Все действо сбилось к правому краю, отсюда виден загривок Ларри,

      украшенный цветными крюками бандерилий и коричневым кровяным пятном. У

      крови быка особый винный привкус. Наглухо забивающий все поры воздуха.

      Когда я прихожу домой и стягиваю майку, джинсы, этот же винный озноб

      поселяется в квартире и выветривается дня через три-четыре. Наверное, он

      так надежен потому, что смешивается со страхом тореро. Настоящим страхом

      смерти. А смерть тут повсюду.

      На трибунах аплодируют ей сотни мертвых испанцев и испанок. Она сама сидит

      в толпе и бьет в ладоши. И вскоре к ней привыкаешь, как к духоте. Я

      поглядываю на тебя. Ты красива. Губы чуть примяты помадой, руки,

      полноватые в предплечьях. Желать тебя - мое хобби. Сидеть, плюща бедрами

      неслучившиеся прикосновения, покусывая ноготь левого указательного.

      Тореадор отходит от быка. Меняет мулету. Теперь она не рыжая.

      Мультипликационно-алая. Берет тоненький длинный кинжал. И возвращается к

      Ларри. Мне становится интересно, что будет дальше.

      Я отхлебываю громкий глоток колы и на секунду забываю про тебя. Стройное

      золоченое горло выкрикивает "торо!" и встряхивает мулетной рукой. Ларри

      ломает шею в наклоне и шагает вперед, нелепо тычась в красное полотно.

      Тореро легко поворачивается на пятке и снова гарцует перед быком. Ларри

      прыгает на тряпку, заранее понимая исход. Ларри хороший актер. Я думаю,

      родись он человеком, вполне мог бы быть Марчелло Мастрояни. А если бы их

      поменяли местами сейчас, бык был бы много популярнее.

      Ты сжимаешь руку любовника и ойкаешь. Это выглядит очень забавно для меня.

      Ты боишься острого конца лезвия, бьющего Ларри в ложбину между рогов.

      Трибуны вздрагивают воплями и аплодисментами! Тореро раскланивается и

      помахивает булочкой треуголки. Я сползаю по спинке скамьи в тоскливом

      обмороке прямо тебе на колени. Ты хочешь помочь, пытаешься поднять меня,

      толкаешь любовника в бок. Он злится, потому что на арене уже новый бык. Он

      - фанатик, этот любовник. Он без ума от корриды. Он всегда покупает билеты

      на одни и те же места. В его бежевом пиджаке сквозит жакетик тореадора.

      Любовник бьет меня по щекам, я приоткрываю глаза, бормочу извинения, прошу

      помощи. Он говорит тебе: "Убери ее отсюда, проводи до туалета". Люди

      толкают нас, потому что им неудобно смотреть.

      В уборной, чистой и белой, выложенной бескровным кафелем, мы забиваемся в

      кабинку, и я целую тебя. Отчего-то из правой ноздри начинает идти кровь.

      Прямо во время поцелуя. Ты отталкиваешься от меня, и я вижу, что немного

      запачкала твои губы красным. От этой акварели у тебя бандитское выражение

      лица. Все какое-то шлюховатое, и глаза тоже.

      "Тебе, что, действительно нехорошо?" - ты спрашиваешь с нотой раздражения,

      разочарования. Потом выбираешься из узкого пространства, тащишь меня к

      умывальнику, заставляешь положить на переносицу мокрый платок. Вот бы

      украсть его у тебя... Нетерпелива, нетерпелива, нетерпима. Запираешь

      дверь: выхода нет! И расстегиваешь платье, щелкая пуговицами по пальцам.

      Шелковая планка отпечаталась на груди бороздкой. В ней маленькие точки

      пота, солоноватого, ароматного. Мне хочется укусить этот пот. Возбуждение

      бьет в голову темными сгустками и болью. Но не ответить на твой вызов было

      бы позором, ты это знаешь. Потому, не жалеешь меня: твои глаза и ногти

      горячи. Погружая твои крепкие, хрусткие губы под язык, я чувствую, как

      металлический ручей, плывущий по задней стенке глотки, топит меня. Твой

      рот смешивается с моей кровью. Я слизываю с мокрых губ себя и торопливо

      сглатываю. Меня тошнит. Ты почти выбралась из платья. Почерневшими глазами

      вижу твои соски. Цвета калины и на вкус - горькие. Когда я роняю к ним

      рот, они начинают колотиться в моих руках по-дельфиньи.

      Но кисти слабы, и удержать тебя трудно. Ты злишься, злишься, говоришь, что

      связалась с ребенком, соплячкой. И требуешь моей ладони в себя. Ты

      соскучилась за неделю. Моя шея совсем липкая, отпечатанная у тебя на

      платье розоватыми плавниками. Я пугаюсь, что упаду вниз, вздрогнув

      коленями, опускаюсь на унитаз. Ты рада, так тебе нравится, и загорелые

      бедра танцуют перед моим томатным лицом. Губы ныряют в тебя, щедро

      раскрашивая лобок, повисая малярскими дорожками. Сознание кувыркается в

      носоглотке, и когда я все-таки ловлю языком твой яд, все становится легким

      и быстрым, мультипликационным.

      Стоишь у зеркала, поправляешь волосы, плещешь из ладони на раненые колени,

      вытираешь руки, грудь. Улыбаешься: "Надо что-то придумать для следующего

      раза... придумаешь?" "Придумаю, конечно. Не забудь в пятницу достать билет

      для меня, а сейчас - скажи ему, что меня увезли в больницу" - я

      запрокидываю голову вверх и, прижимая к носу твой платок, выхожу из

      сортира.

     

              Гитта

      Я проснулась рано. Проснулась оттого, что белое солнце сыпалось по

      занавескам горячими зернами, ветер стучал костяшками ободранной форточки,

      хозяйка звенела внизу голубым столовым фарфором, и все утро оказалось

      совершенно пронизанным звуком. Той непонятной, птичьей какофонией, которая

      случается посередине скромной каменной улочки в самом начале июня.

      Пожалуй, можно было бы встать, опустить плотную холщовую штору, а после

      спать еще час-полтора. Хотя, мне редко удается заснуть после вот таких

      пробуждений.

      Хочется послать все к черту, плеснуть в лицо свежим душевым паром и,

      остывая в сонной еще комнате, спешно запрыгнуть в джинсы, рубаху. Потом -

      сорваться по грудастой лестнице, одним кивком объяснив веселой Марии, что

      не стану завтракать, не приду к обеду, вернусь поздно, но, несомненно, ее

      гаспаччо все еще самый лучший в Гранаде.

      Стрелки дрогнули на семи.

      У меня было еще полдня до встречи с тобой. И совершенно чужой город,

      который я знала только по открыткам. Вдалеке вычерчивалась, наверное,

      Альгамбра, древнее убежище смуглых королей. Ты писала мне о нем. Ты писала

      мне об Испании. Очень скупо, нечасто. В письмах ты сливалась с Испанией,

      мне трудно было найти тебя в белом обезжиренном испанском йогурте, в

      сводках новостей. Даже на карте, плутающей в топографии мне, невозможно

      было увидеть хотя бы профиль. И твои белые конверты с аляпистыми марками

      были деликатесны. Я повесила их на стену в кухне, раздражая соседей по

      коммуналке. А мне нравится, понимаешь. Наверное, так некоторые собирают

      фантики. Воздух вокруг был нестерпимо молочен и густ.

      Бледновато-топленый, он нападал на ноздри тонкой восковой пленкой.

      Становилось душно. Туристы выползали на улицу седыми, пестрыми шайками.

      По-английски каркали экскурсоводы. Улицы медленно оживали, разминаясь,

      куда-то тащили. И очень хотелось заблудиться в такой Испании. Совсем не

      киношной, не картинной. В Испании без героя. Это полезно: прикасаться

      руками к стенам домов, слушать сочный испанский мат, насквозь прокоптиться

      масляным чесночным запахом, выпирающим из окон.

      Вот уже неделю я узнаю эту Испанию кожей. Может быть, это значит, что я

      кожей узнаю тебя. И через полдня, когда я встречусь с тобой, все будет

      просто. Ты выпьешь чуть слишком и начнешь гладить мои колени под душистой

      ресторанной скатертью...

      С этой мыслью я внезапно вышла к маленькой каменной площади-пятачку,

      уставленной белыми столиками кафе. Тут было почти пусто, если не считать

      полного пожилого waiter'а, дремлющего у стойки. Он выглядел мирным, как

      утес, и успокаивал уже одним видом. На мгновенье мне захотелось стать

      внучкой, обнимать его крупную шею, пить яблочный сидр на парусиновой

      веранде. Пожалуй, нечестно было бы разбудить его, поэтому я подошла прямо

      к хорде бара и попросила у улыбчивого хозяина чашку воды со льдом.

      Он принес мне воды и тяжелый стакан томатного сока. С перцем и морковью.

      Холодного - стакан вспотел под рукой. Откуда он знал, что я люблю томатный

      сок? Может быть, все в Испании любят томатный сок. И мой спящий дед -

      тоже. Он пьет не сидр, а сок. Хозяин смотрел на меня и улыбался. Я

      наковыряла из кармана песеты, чтоб заплатить и за сок тоже, но он не взял

      денег. Он объяснил на английском, что я его первый клиент за сегодня, а

      это дает право на сок. Тогда я купила пребольшую бутылку кока-колы и смято

      дала бумажку на чай. Хозяин снова улыбнулся.

      Первый клиент... Мне редко везет в лотереях, розыгрышах и лото. И, честно

      говоря, это успокаивает, не дает расслабить пресс. Первый клиент! Не

      хотелось думать о правах первого.

      Я села за столик и принялась рисовать о тебе. О том, что твои руки утонут

      в моей коленной лунке, а глаза станут настороженными, потому что ты

      все-таки трусишь. И скатерть не такая уж длинная. Начнешь бояться и для

      других делать вид, что поправляешь юбку. Тебе неловко будет нежить мое

      колено, но сдаваться не в твоих интересах. Ах, скорее бы подошел официант.

      - мне захочется встать и выйти из ресторана, но я останусь.

      Улица под ногами жарила кожицу сандалий. На верхней губе запеклись

      помидорные усы. Со стороны это выглядело... - я вынула из рюкзака

      зеркало...- нелепо. Усы стали темно-коричневыми. Гранада наблюдала за мной

      из-под темных очков. Видела, как я шляюсь по ее мускулатуре, как покупаю

      яблоки и виноград, как смеюсь над самой собой, подбирающей испанские

слова.

      Это была игра, в которой нет ни победителей, ни побежденных. В нее играешь

      с каждым городом, встречающим тебя впервые или после долгой разлуки. Игра

      начинается внезапно, с какой-то мелкой детали: вот кепка. Волосы из под

      нее текут почти знакомо, и музыка из окна. надо же, совсем та, что так

      нравилась мне прошлой осенью, похожая походка. Конечно, она не может тут

      оказаться. Город завлекает ассоциациями. Кажется приятелем. Но потом. Уже

      совершенно спутав времена и лица, угощает до одури чужими картинами. Это

      жестоко. Пугаясь, понимаешь, что только сейчас в жилы катится настоящая

      кровь этого Города, и начинаешь прислушиваться - смогла ли Та кровь

      смешаться с привычной твоей кровью? Я никогда не хотела услышать ответ с

      первого раза. Мне нравилось снова и снова сталкиваться с инквизицией

      городов. Испытывать себя на прочность и призрачность.

      Но с Гранадой все произошло мгновенно. Или мне так показалось. Странно для

      себя, не следя шагов я вышла в маленький желтый дворик тупика. Дома стояли

      спинами друг к другу, закрывая солнце. Здесь лежали желанные пластины

      тени, полукругом стояло человек десять и звучала гитара. Перед глазами

      плавились зеленоватые пятнышки, как это обычно бывает после яркого света,

      потому я прошла глубже, чтоб увидеть гитариста. Но вместо гитариста на

      каменной ступени стоял маленький магнитофон, и высокая женщина в синем, с

      крылатыми воланами платье танцевала фламенко.

      Смуглая. Черные волосы, забранные гребнем на затылке, полные, плавные в

      предплечьях руки. Она танцевала, но не для нас, не для зрителей, это было

      очевидно. Закрытые глаза под вуалькой мелких морщин, ровно сведенные к

      переносью брови. Женщина двигалась как будто в паре с кем-то, двигая

      плечами под невидимыми ладонями, перекатывая волны юбок и рукавов в чьи-то

      прикосновения. Платье в крупных бликах, тяжелый глухой стук каблука,

      кастаньеты, прильнувшие к длинным подвижным пальцам. Запястья бились друг

      о друга. Рот плавал по лицу атласной алой мулетой. Она казалась очень

      встревоженной, возбужденной, нервной и одновременно абсолютно спокойной.

      Грудь взлетала ровно и четко, завораживая метрономностью. Она танцевала

      долго. Она танцевала и танцевала. Люди разошлись. Очень смелые люди. А мне

      казалось, что если я не дождусь последнего движения, что-то непременно

      случится со мной.

      Я присела на корточки, спиной к стене. Она танцевала и танцевала. Пленка

      треснула, барахтаясь в динамиках, и оборвалась. Женщина сразу открыла

      глаза, бросила руки вниз. Кастаньеты тихо клацнули. Она увидела меня и

      улыбнулась. Подошла. Поднесла к моему лицу белый бубен, требуя монету.

      Рука была близко - читать линии - и все еще чуть двигалась от танца. Едва

      заметно прыгали шарики фаланг, тяжелые желтые перстеньки и удивительно

      полные вены. Бубен слегка подпрыгивал перед моими глазами.

      - "Cuanto tiempo tengo que esperar?" - сказала она несколько грубо,

      откашливаясь словами.

      Я растерялась. Конечно, за танец нужно было платить. Это ее работа.

      Работа. И только для меня, ошалевшей русской туристки, он мог превратиться

      в колдовство. Рука нащупала в кармане теплый кружок. Я привстала,

      наклонилась над бубном и поцеловала его плоский матовый живот. Потом

      положила денежку. Женщина не отходила. Мне пришлось поднять на нее глаза.

      Она смотрела внимательно. Рот немножко приоткрылся в уголках:

      - "Me llamo Julia", - конечно, мой испанский звучал очень бедно. Но я не

      могла придумать, что еще сказать. Женщина улыбнулась сверху вниз и

      сказала: "Me llamo Gitta".

      Она протянула ладонь, чтоб помочь мне встать, но я отчего-то пожала ее. И

      тут же почувствовала себя круглой дурой. Женщина засмеялась, присела

      передо мной - лицо к лицу. У нее были темно-вишневые глаза. Очень сочные,

      поэтому, когда она смотрела прямо, по ресницам текла шоколадная влага.

      Оттого желваки прыскали слюной, а по гортани росло ощущение голода. Было

      неловко отводить взгляд и приходилось терпеть пытку. Со стороны мы,

      наверное, выглядели, как два зверя, обнюхивающие друг друга. Хотя, так

      казалось только мне. Она, просто выбросив вперед руку, пробежала ногтем по

      моей губе, отшелушивая томатный ус. Потом приблизилась совсем и, слегка

      нагнув голову, взяла губами за губы. Ненадолго, одним быстрым глотком.

      Будто попробовала на вкус. Бесстрастно пригладила волосы. Затем встала,

      увлекая меня за собой, и, куда-то повела, зацепив руку за ремешок моего

      рюкзака.

      Я слегка упиралась, но женщина рельефно напрягала локоть, и от этого

      холодело под ложечкой.

      Она с видимым удовольствием показывала мне свою квартиру в доме с желтой

      тупиковой спиной. Две маленьких комнаты, просторную кухню с легкой

      плетеной мебелью, душевую в клетках кафеля. Что-то говорила по-испански,

      громко и размашисто, оборачиваясь ко мне в поисках подтверждения или

      ответной улыбки, но мне нравилось не понимать ее. Слушать чужой бурлящий

      язык, как шум воды. И бегать по варьетешным гласным, по согласным с

      набойками на каблуках, по лестницам интонаций. Она спрашивала меня о

      чем-то, и, не получив ответа, снова принималась говорить, торопливо

      перебивая саму себя.

      Она смеялась над фотографиями в деревянных рамках разбросанными по стенам.

      Щелкала по черно-белым носам молодых людей, похожих на нее линией лица.

      Целовала в лоб большой портрет пожилого мужчины. А потом сразу -

      поцеловала меня. Прижав тяжелым телом к косяку кухонной двери, глубоко

      задохнувшись мной. В ее руках было беспокойно, чуялось что-то первое,

      непривычное для быстрых пальцев. Ловких в танце, но судорожных сейчас.

      Вдруг я почувствовала желание вырваться, уйти из рук, из этого дома,

      встретить тебя в аккуратном зале ресторана. И оттого появилась ладонями по

      влажной шее, заласкала прядь выбившихся из прически волос, схватила языком

      тот, незнакомый язык. Его варьетешные гласные и лестницы интонаций.

      Женщина дрогнула хребтом и отпрянула. Помада растертая вокруг рта, глаза,

      сомкнутые преувеличенно. Это очень возбудило меня. В мускулах появилась

      бесшабашная, почти болезненная напряженность. Я не позволила ей сделать

      даже шаг, все плотнее утопая губами в темном сатине шеи, цепляясь за

      бесстыдно-нагие мочки. Она не успевала подхватывать дыхание, торопливо

      сглатывала и дрожала. Она боялась. Мне стало очень жаль ее. Стало стыдно.

      Стало страшно останавливаться и падать вниз. Стало животно жадно отпускать

      ее.

      Когда я все-таки разжала руки, увидела, что губы мои стекают за ворот

      платья. Женщина смотрела на меня и смеялась резкими выдохами. Нижняя губа

      глянцево блестела. Она взяла щепотью ворот рубашки и поползла гибкой рукой

      вниз, расстегивая-срывая пуговицы. Непривычно для меня, потому -

      настораживающе.

      Я смотрела на живую кисть, толчками дразнящую мою грудь и видела, как от

      этих прикосновений под шелковой баррикадой ее платья вычерчиваются крупные

      пятна сосков. И почти давилась желанием разбрызгать их губами, раздавить

      до прозрачных капель на мучнистой поверхности.

      "Te quero, Gitta" - пролилось из моего рта почти неслышно. Но ее ухо

      почувствовало ветер. Она опустилась на колени, обегая губами мой живот,

      потянулась к молнии на джинсах.

      "Te quero. Entiede usted?" - я повторила почти свежим голосом, хватая ее

      руку в воздухе. И она поняла, повернулась ко мне спиной, застегнутой на

      черные крючки. Пальцы проворачивались, срываясь с железных мушек. Мое

      дыхание щекотало ей шею. Она захохотала низко и нервно. Взяла за руку,

      подтолкнула к двери спальни, подождала, когда я зайду, закрыла дверь.

      Здесь было прохладно. Ухо вентилятора, дыша, вращалось под потолком.

      Широкое тело кровати с кубиками тумбочек по бокам. На одной из тумбочек

      стоял тот же мужской портрет, что висит и на стене гостиной, только много

      меньше. Единственный в комнате стуле занят желтой мужской рубашкой,

      пиджаком, брюками. Я села на низкий кроватный край и внезапно вспомнила

      тебя. Подумала, что ты, наверное, тоже станешь такой женщиной. Пусть, не

      точно такой. Без фламенко, без синего платья и бубна. Но, может быть, тоже

      будешь тайком, прячась от мужа, днем приводить к себе в постель девчонок.

      Только портрет на тумбочке опустишь лицом вниз. Может быть сейчас это

      именно твоя постель?, а на улице тебе попалась как раз я?... я не успела

      додумать. Гитта вошла в комнату. Нагая. В прозрачных капях на плечах. Она

      легла рядом со мной лицом вниз, нисколько не стесняясь. Позвоночник утопал

      мягкой ложбиной. Я вылакала из него воду. Кожа Гитты слабо пахла мускусом

      и сеяла на губы восковой привкус. Нужно было гладить ее плечи, кататься по

      бедрам, испытать всю ее собственными щеками, лицом.

      Это не было неприятно, нелепо - мы не могли познакомиться как-то иначе.

      Гитта повернулась, прижала мою голову к своим губам, просачиваясь в рот

      сладковатым языком. Ее грудь растирала меня в тягучее месиво. Рубашка

      валялась на полу, джинсы скомкались где-то под ногами. Гитта, расплетая

      пальцами мое стеснение, осторожно снимала с меня белье, медленно приучаясь

      к чужой повадке рядом. Ей хотелось подчиняться. Ее хотелось рассматривать.

      Из нее хотелось шить мелодии. И не было страшно сфальшивить, погружая в

      Гитту губы. Она шептала мне в ухо неразборчивой капелью, направляла меня,

      рыскающую по ароматному ландшафту, легкой рукой. Она почти пела, замирая

      на высоких горловых всхлипах. Она требовала и брала, не спрашивая. Она

      прятала ладони в моих волосах и смеялась этому звонким дверным

      колокольчиком. Она оставляла на коже багровые метки поцелуев. Она была и

      мужчина, и женщина.

      Кем же тогда была я? Мягкой влажной простыней под ее бедрами. Одичавшей от

      сухого воздержания самкой. Ребенком, потерявшимся среди волков. Когда ее

      сосок падал в мой рот, я пила нежное молоко. А глаза были солоны.

      Гитта лежала тихо и долго. Одной рукой - держа меня за руку. Другой -

      касаясь мужского портрета рядом. Она что-то шептала в воздух, поглаживая

      пальцем мою ладонь. Потом привстала на уголок локтя.

      Заговорила по-английски. Я с трудом поняла о чем: Мигель, ее муж,

      "красивый, правда?", умер десять лет назад. В этот день только десять лет

      назад. Он был не дурак выпить и волочился за женщинами, но любил Гитту, и

      Гитта знала о его свиданиях в маленькой квартире. И любила его. И была

      счастлива с ним. И воспитала четырех его сыновей. И делила с ним большой

      чистый дом. И танцевала для него. И занималась с ним любовью. И потом,

      каждый год из десяти минувших, Гитта делала ему подарок: фламенко в синем

      шелке на улице и жаркая постель с молодой девушкой. Такой, которая

      понравилась бы Мигелю.

      Гитта сказала, что может мне заплатить. Я поцеловала ее пальцы в

      украшениях перстней и возраста. Прямо от входа увидела тебя.

      Нахмурившуюся. Совру, что заблудилась, поэтому и опоздала. Ты была в

      светлом платье. Ты с трудом узнала меня. Отвыкла.

0

13

В самое сердце

      Во рту бьется язык. Бьется так, будто подстреленный. Из-за этого трудно

      выговаривать слова, уговаривать тебя, дремлющую в красном мареве,

      приговаривать проснуться.

      Мне страшно прикоснуться к тебе, кто знает, может быть, ты снова заорешь:

      "Отвяжись!" или, того хуже, повернешься во сне, путая голоса, тела,

      обнимешь меня за шею.

      Во рту плавает подобие языка с воспаленными вкусом сосочками. Очень

      сладкий медный вкус, словно разжевала пятак.

      Уже около полудня, скоро проснутся все остальные, придут, зашумят,

      разделят тебя на всех.

      Потягиваясь, ты попадешь рукой мне в рот, резко дернешься и скажешь: "не

      надо на меня ТАК смотреть", а потом, куря на кухне, пожалуешься, что тебя

      "опять положили в одну комнату с этой".

      И зря. Никто не виноват. Я сама пробралась к тебе, ориентируясь по

      указателям пьяных тел на полу. Знала, что тебе положена отдельная кровать.

      Ты - прима.

      Во рту разваливается на ломти розовый шмат языка. Будто серая творожистая

      жвачка. Это больно. Тем более что я отвыкла говорить за прошедшую ночь,

      когда ты так много говорила. Говорила. Говорила. И жадно смеялась.

      Иногда смотрела на меня особым хищным взглядом, который раздражает и

      волнует сразу. Думала - я боюсь, что ты все им разболтаешь. Но, молодец,

      не сказала.

      А я и, в самом деле, слегка нервничала. Сама подумай, для чего им это

      знать?

      Все, чего ты добьешься, если хоть что-то расскажешь, будет скандально и

      скабрезно: девчонки скажут, что "давно замечали за мной что-то

      ненормальное". Меня перестанут приглашать на вечеринки. возможно,

      избавятся от моих услуг в агентстве. Надеюсь, сплетни не дойдут до мамы и

      отца, до сестры. Конечно, я не стану оправдываться и мстить тебе. Не

      расскажу Сергею, твоему ревнивому муженьку, как ты трепалась у меня в душе

      о том, что "он не может толком", как, иногда оставаясь ночевать, бегала

      передо мной в короткой синей майке и голышом вертелась у огромного зеркала

      в прихожей.

      Как однажды ночью сама вкатилась ко мне под простыни и начала целоваться

      "по приколу".

      И как, наконец., пришла однажды пьяной и злой, разделась донага у самого

      порога и потребовала в себя "хваленого лесбийского язычка", который и так

      давным-давно принадлежал тебе, дурочка. А после ты сидела на кровати,

      замотанная в клетку пледа. Рассуждала о том, что я воспользовалась твоей

      слабостью, но ты вовсе не любишь меня, тем более - не хочешь. И, вообще,

      полностью отдашься только тому, кто сумеет поцеловать тебя "в самое

      сердце". Ты радовалась игрушке-метафоре и все повторяла ее, свернув пятки

      под влажную себя, немного ерзая от удовольствия: "поцеловать прямо в

      сердце, в самое сердце!"

      Нет. Я не стану ничего никому говорить. Из жадности.

      Кроме этого у меня остались от тебя долги, угрозы, редкие улыбки, сплетни,

      шпильки, слезы. Дешевый антураж чужой неслучившейся любви.

      Да. И еще тот самый поцелуй в сердце, о котором ты твердила. В сонное

      тихое сердце. Я никогда не видела сердца так близко. Оно было смешным,

      трогательным, даже немного любящим меня. Когда я прикасалась к нему ртом,

      ты тихо всхлипнула. А твое сердце танцевало в красно-черной мозаике, все

      чаще замирая на поворотах. Как жаль тебя будить. Во рту бьется язык,

      обдирая спинку о зубы, пачкая небо чужим вкусом.

     

              Без имени, ибо ее имени я снова не помню

      ...Она стоила недорого. Да и сам бордель выглядел дешево: обшарпанные

      бежевые стены, комнатки с тусклыми светильникам, засиженный мухами

      потолок. Все канонически непристойно.

      Когда я только вошла, пожилая хозяйка улыбнулась дружелюбно и славно,

      словно уже подсунула мне некачественный товар. Она с удовольствием оценила

      и этот черный брючный костюм, и черную, крапленого шелка рубашку, и платок

      на шее. И жаде тонкие, с мягким надломом усики. моя респектабельность

      полукровки Дон Жуана и яппи убедила сразу и насовсем.

      Позже, когда я уже лежала на жестком матраце расшатанной бесчисленными

      фрикциями кровати, ожидая мою гостью, мою респектабельность начисто смыла

      неуверенность, даже страх. Этот бордель не приветствовал лесбиянок, и мне

      совсем не светило согнать сюда всех местных красоток и учинить скандал.

      Вошла моя ночная пассия. Лет 30-35, полновата, сероглаза. Неуместный рыжий

      парик (на вопрос хозяйки: блонд? шатен? я только невпопад, соглашаясь с

      чем угодно) и удивительно кружевные, отточенные руки.

      Она что-то пропела на итальянском, подошла ко мне. Опустившись на колени,

      хотела было расстегнуть мне гульфик. Я остановила ее движение, присела на

      кровати лицом к ее лицу. В глазах напротив забегало любопытство, губы чуть

      дрогнули. я прикоснулась к этому мелькнувшему нерву своим ртом.

      Неприятное оцепенение. Тяжесть в голове. Смешанное с вожделением желание

      сейчас же убраться отсюда. Я поцеловала ее смелей, мешая опомниться,

      возразить, и резким рывком бросила ее на себя, срывая идиотскую

      комбинацию, блядски-призывные трусики.

      Она смотрела на меня. Не улыбалась, не сердилась, не отвечала мне.

      Смотрела и все. Даже не дышала.

      И тогда я взяла ее. Сначала грубо, животное, только потом заворачивая

      размазанное мягкое тело в ласку и упоение.

      Наверное, она даже не вымылась после предыдущего клиента... Может быть, ей

      неприятно то, что делаю я... интересно, есть ли у нее дети... Я могу

      заразиться какой-нибудь дрянью... - мысли крошились, перебивая ритм

      движения, нагнетаемые пляшущим под брюками насосом клитора, фантазией и

      страхом.

      Все закончилось резко, почти так же, как и началось. Она протяжно

      выкрикнула cara mia!, схватив в горсть мои волосы. Дико рванулась из рук,

      конвульсивно сжимая бедрами мою ладонь. И заплакала прямо в твидовый

      лацкан пиджака...

0

14

Est optima magistra

      Они все-таки пришли обе. Искушенность и Опытность. "С днем рождения!" -

      сказала Искушенность. "Хэппи бездей тебе, зоишна..." - сказала Опытность.

      Они прошли в комнату. Сели за стол. Выпили вина. Опытность цокнула языком.

      Искушенность поморщилась.

      "А где же гости?" - спросила Опытность. "Ну их, гостей, - сказала

      Искушенность - опротивели стада людей. Вот, что я хочу подарить тебе,

      деточка..." Искушенность вынула из узкой соломенной сумки зеленый шелковый

      шарф и через стол бросила мне на колени. Во всем жесте просквозила лениво

      спрятанная интимность. Шарф пах ее духами.

      Опытность рассмеялась, схватила зеленый шарф, махом завязала мне глаза.

      "Мы будем играть в жмурки. Что поймаешь, то - твое. Вот мой тебе подарок".

      Я вздрогнула, представляя.

      Они будто плавали по комнате. Изредка пересмеиваясь. Тихий мельхиоровый

      голос Искушенности звал меня по имени. Откуда-то ниоткуда. Опытность

      шептала что-то в самое ухо, я резко оборачивалась, но в пальцах оставался

      воздушный отпечаток ее подола. Потом, все также вальсируя вокруг меня, они

      начали разговор.

      - У нее так мало книг... - сказала Искушенность.

      - Кто знает, что из всего этого получится? - отозвалась Опытность.

      - Да-да. Мало книг и много листов. Она воображает себя писателем. Как это

      тривиально.

      - Ко всему прочему, писателем. Ты знаешь, кем только она себя не

      воображает.

      - А стоит ли овчинка выделки? Она напускает в ванную белой пены и хочет

      казаться жемчужиной, но ныряльщики не обращают внимания на фальшивый

      жемчуг.

      - Тогда она представит себе ныряльщиков, а после попадет на шею к

      выдуманной красотке.

      - И что тогда ее жизнь? Греза.

      - Но ты куришь гашиш, чтобы грезить. И держишь в перчатке кнут разжигать

      уставшие чувства.

      - Я всегда чувствую сладкий запах марихуаны, и от ударов плетки на теле

      остаются отметины. Моя жизнь - реальна. А то, чем живет она наворовано из

      прочитанных в детстве книг о пиратах.

      Их голоса звучали усыпляюще-успокаивающе. Я подумала, что хочу непременно

      поймать обеих. Постаревшую Искушенность в дымчато-сером платье, в

      шелестящих кольцах. Опытность с шальным взглядом и сильными спортивными

      ногами.

      - Ты превращаешь жизнь в пасьянс, стараешься каждый раз разложить его

      по-новому. Она же никогда не заставит себя взяться за карты. Даже в

      поезде, - Опытность задела рукой абажур. Что-то пискнуло, и темнота стали

      извне.

      - Но что тогда тренирует ее ум, кроме собственных фантазий и фимиама,

      курящегося из губ подруг?

      - Ничего. Ровным счетом ничего. По крайней мере, не чужие мысли и слова.

      - О! Ты ошибаешься, Опытность, - Искушенность зевнула - Если не чужие

      мысли, то чужие чувства - точно. Хочешь, поспорим, и я докажу тебе это.

      - Давай спорить. А ставкой...

      - Хорошо. Он тебе всегда нравился.

      Я почувствовала, как Искушенность подошла ко мне со спины и развязала

      зеленый узел. Ее руки едва коснулись моего затылка. Этого было достаточно.

      Комната стала расти, на глазах превращаясь в душную, черную с позолотой

      залу. Вспотевшие воском канделябры поддерживали свечи с упругими животами.

      Медные курильницы в углах воровали воздух. Рыжеобнаженная Искушенность

      полулежала на канапе и курила длинную тонкую трубку. Она поманила меня

      пальцем. Я шагнула к ней. Как в кино

      Клацнул замок. Моя комната и стол с нетронутым тортом смотрели на дверь.

      На лестничной площадке уже никого не было. Лифт падал вниз. Я высунулась в

      окно и увидела обеих. Они шли, придерживая друг друга под руку. Опытность

      помахивала зеленым шарфом. Смешные старушки.

     

              Двенадцать завтраков с Мефистофелем

      1.

      - Правду ли говорят, мессир, что когда-то все люди были андрогинны, а бог

      разделил людей надвое. И вот мы бродим по Вселенной, разыскивая

      причитающуюся половинку?

      - Абсолютно верно, - Мефистофель входил в столовую, вытирая руки

      полотенцем. На нем был полосатый отцовский халат и мои носки.

      - Интересно, возможно ли мне найти свою половинку. Кто он? Какой он?

      Должно быть, он мне роднее, чем все сестры и братья?

      - Так-с, сейчас посмотрим, - он извлек из кармана черный электронный

      блокнотик, пробежал пальцами по кнопкам - Лючано Поричелло, вонючий

      ланцерони, бродяга и педераст, умер в 1863 году, обожравшись пармской

      ветчины. Краденой, между прочим, ветчины. Наверное, тоже мечтал найти

      alter ego. Хочешь, я приготовлю на завтрак зеленый салат, а ты бы пока

      сбегала в булочную?

      2.

      - Странное ты существо, моя девочка, - Мефистофель ковырнул вилкой ломтик

      "Рокфора" - тратишься на этот плесневелый сыр, но брезгуешь брынзой.

      Платишь продажным женщинам, но чураешься ласок Возлюбленной. Куришь опиум

      в притонах, но чистый деревенский воздух вызывает у тебя асфиксии. Свою

      жизнь ты тратишь на умирание. Странное ты существо...

      - Но, быть может, в отличие от остальных, мне хотя бы умереть удастся

      наоборот...

      - Кого ты пытаешься обмануть? - он вкрадчиво расхохотался и потрепал меня

      по щеке.

      3.

      Мы завтракали мороженым с орехами и шоколадом. Мы пили ситро. Мы читали

      вслух. Мы смеялись. Было редкостно покойно и празднично.

      - Как ты уродлива сегодня! - вдруг сказал Мефистофель, посмотрев не меня

      поверх очков - Что с тобой?

      Он вынул из кармашка лупу и принялся разглядывать меня самым тщательнейшим

      образом:

      - Ухо обожжено...

      - Да, потому что она стонала.

      - Левый глаз испорчен кровоподтеком...

      - Да, потому что она была красива.

      - Правый отсутствует вовсе...

      - Да, потому что она усыпляла меня поцелуями.

      - Ребра. Вероятно, поломаны. Плечи в синяках...

      - Да, потому что она ласкала мое тело.

      - Ты только посмотри, что стало с твоими пальцами!!..

      - Да, потому что она пригласила меня внутрь.

      - Ноздри порваны по краям...

      - Да, потому что она истекала ароматом тюльпанов.

      - Мертвенно-синие губы...

      - Да, потому что к губам она так и не прикоснулась.

      - Эта любовь оставит от тебя руины, старуха. А ведь я - предупреждал!

      - Да. И мне придется рождать для себя иной фасад, заново белить портики и

      шлифовать колонны. Что же мне делать, мессир!?

      - Это все пустяки. Я раздумываю, где доставать для тебя свежее сердце,

      живую печень, чистые легкие, сытую кровь?

      - И душу.

      - Вот как!? Ты пользуешься моим расположением, меркантильная сволочь. А

      где же предыдущие четыре? - Мефистофель сунул в рот ложку мороженого и,

      дурачась, вспенил его на губах.

      4.

      Он вытер губы салфеткой и, свернув ее корабликом, сказал:

      - В основе всех ваших подвигов лежит жажда половых наслаждений.

      - Ну, это Вы загнули, мессир. А как же жажда славы? Денег? Власти,

наконец?

      - Твои стихи принесут тебе славу, ибо ты сможешь возбуждать множество

      женщин. Твоя слава принесет тебе богатство, и ты сможешь покупать

      множество женщин. Твои деньги принесут тебе власть, и ты сможешь покорять

      множество женщин.

      - Нет-нет, мессир. Мне нужна только одна женщина. Мне нужна моя

      возлюбленная. И стихи я буду слагать только ей, и только для нее куплю

      ожерелье из черного жемчуга, и только она покорится мне однажды. Дождливой

      грохочущей ночью, когда все вокруг будет содрогаться нам в такт!...

      - Эка ты возбудилась! - улыбнулся Мефистофель - Гарсон, пожалуйста,

      холодного нарзану!!

      5.

      - Я хочу родить. Зачать в самой глубине и выплеснуть на свет. Вы станете

      отцом моего сына, мессир?

      - Вероятно, мне придется - Мефистофель перемешал овсянку, добавил масла,

      надкусил бутерброд.

      - Ребенок будет лучшим моим творением. Все стихи, недорощенные мысли

      покажутся мне мусором. А любовь к нему затмит прошлые раны, романы и

      увлечения.

      - М-м, кому ты собираешься посвятить лучшее творение?

      - Своей Возлюбленной, мессир. Она не может писать, она не может иметь

      детей. Я посвящу сына ей.

      Мефистофель рассмеялся в голос, зачерпнул кабачковой икры и с видимым

      наслаждением вылизал ложку.

      - Почему же Вы смеетесь, мессир? Надо мной?

      - Не над тобой. Но скажи мне, что ты будешь делать с черновиком, если

      шедевра не получится? И согласишься ли делить славу со мной в случае

      успеха?

      6.

      - Мессир, скажите, Любить - это ремесло?

      - Угу - ответил Мефистофель, срезая с яблока тонкую ленточку кожуры.

      - ... или талант?...

      - Угу - повторил он снова, и вторая зеленая завитушка упала на блюдце

      рядом с первой.

      - или гений?...

      - Угу - произнес Мефистофель в третий раз, неуклонно полосуя серебряным

      ножичком глянцевую обложку.

      - ... и существует ли абсолютный гений в любви?..

      - Угу - он не поднимал на меня глаз.

      - ... и каков же он? что он?...

      - Хм - Мефистофель рассек плоть.

      - ...если он гениален, то, пожалуй, любое сердце ему удастся согреть,

      зажечь, оплодотворить, влюбить в себя!.. - я хитро заулыбалась.

      - Что это ты себе вообразила? Гений в том, что ему удастся согреть и

      оплодотворить, не влюбляя, - он бросил мне в ладони обнаженный плод.

      7.

      Мефистофель ворвался этим утром ко мне в комнату пятнистый и прекрасный,

      как фавн. Примостился на краешке канапе. Свил ноги гибкой петлей. Достал

      из сумочки чизбургер и уставился на него.

      - Твой тиран умер вчера. В Венеции. Ешь спокойно, - сказала я ему,

      улыбаясь.

      - Да, мой бог умер вчера. Теперь тело Вацы не нужно ни голоду, ни душе. -

      Мефистофель опустился на колени и заплакал, как русалка.

      8.

      - Вот тебе загадка: в моей жизни было три прекрасных женщины. -

      Мефистофель, вероятно, только что возвратился с ночной пирушки. Он был

      откровенен и стариковски-слезлив. - Представь себе, все три умерли от язв.

      Первая - от язвы желудка, вторая - от язвы на нижней губе, третья - от

      сердечной язвы. Третья любила меня так сильно, что заболела. Теперь скажи

      мне, кого из них тебе жаль больше? - Мефистофель крепко выжал в чай

      лимонную дольку.

      - Конечно же, последнюю, мессир, ведь она?..

      - Все ясно. Да, она любила меня. А первая была самой страстной, самой

      сумасшедшей. Она проигрывала себя на скачках. Обожала острую мексиканскую

      пищу и водку. Она изменяла мне с кубинскими моряками в порту и с

      французскими хористками в закоулках борделей. Иногда мы уходили в поле и

      лежали, разбросав руки, блуждая глазами в созвездиях. А потом любили друг

      друга так, что земля подбрасывала вверх наши бедра, пружиня. Она, конечно,

      не любила меня, - он улыбнулся. - Вторая много курила, пила абсент, читала

      стихи, сидя в плетеном кресле. Она была манерной особой с ломаными руками.

      И ее любовники всегда смотрели свысока на меня, на мои стоптанные туфли,

      бедную одежду. Она втаскивала меня в свою постель и заставляла подчиняться

      ей, а потом давала мне денег. Она резала себе вены, убивалась люминалом и

      ждала спасения. Мы много путешествовали: Греция, Египет, Индия. В Индии

      она и подцепила эту заразу. Уже ничто не смогло ей помочь. - Мефистофель

      отломил край галеты и сунул в рот. Запил чаем.

      - Не думаю, чтоб она меня любила. Хотела - да, но не любила.

      А вот третья... Та пела мне колыбельные и рисовала мой портрет на стене

      комнаты. Говорила, что минута, проведенная в разлуке, - мертвая минута.

      Она всегда плакала, провожая меня на работу, всегда оставалась дома,

      дожидаясь меня, уснувшего в баре. Даже посвящала мне длинные протяжные

      стихи. Она называла меня "мужем", и случилось - создала крошечное подобие

      меня - ребенка. Я часто оставлял ее одну, ибо ей нужно было плакать в

      одиночестве. Потом ее сердце съела язва любви, и мать с отцом приехали в

      город похоронить дочь. Скажи мне теперь, кого из них тебе жаль больше?

      - Ну, конечно же, третью, мессир...

      - Баба!... - заметил он мне, перебивая.

      9.

      - Вы не поможете мне, мессир?

      - Да-да. А в чем, собственно, дело? - Мефистофель нехотя оторвался от

      фруктового салата и посмотрел на меня.

      - Мне нужен яд, мессир. Много яда. Дайте мне в долг, пожалуйста.

      - Помилуйте! Для чего тебя яд? Неужто решила-таки травиться? - он

      размахивал перед моим носом вилочкой, унизанной долькой апельсина.

      - Нет, мессир. Не травиться, но травить. Я хочу отомстить обидевшей меня,

      мессир.

      - Ха! Тогда просто полюби ее, дуреха! Любовь окажется сильнее цикуты и

      разъест столь ненавистное тебе существо, - он потянулся через стол, взял

      черничное варенье и сдобрил им кусок белой булки. - И пока ты можешь

      любить, никогда не проси яда взаймы. Даже у меня.

      10.

      Стакан томатного сока с солью, чесноком и перцем. Что может быть лучше? Я

      облизала губы.

      - Может быть, убив, я пойму смысл мною отнятой жизни? Увижу его на носике

      пули?

      - Ты только что убила сок. Ни за что, ни про что. - Мефистофель схватил

      пустой стакан и разбил его о подоконник

      - Я размозжил голову стеклянному баловню. Где же был повод их

      существования? В чесноке, перце, томатах? Не вижу! Может, он закатился под

      тумбочку? - Мефистофель обшарил взглядом всю комнату.

      - Помилуйте, мессир! Жизнь человека - не помидоры, и не стекло!

      - Но ведь ты даже не задумалась, чем именно опалил тебе губы последний

      глоток, правда!? - Мефистофель подошел к графину и втянул ноздрями пряный

      багровый запах.

      11.

      - Теперь у тебя только один недостаток - молодость. - Мефистофель добавил

      в кофе ложку сахара. Плеснул из молочника жирных сливок.

      - Разве это недостаток, мессир? Ведь они влюбляются в мою молодость и

      превозносят ее до небес. Они сами становятся моложе, постоянно расцветая.

      - Но ни одна из них не захочет поменяться с тобой местами. Неужели ты не

      замечала, что женщины ухаживают за своими морщинами? Твоя молодость нужна

      им, как вуаль, за которой другим не разглядеть опыта лица. Но они никогда

      не расстанутся с возрастом, вот увидишь, - он намазывал медом хрусткий

      булочный ломтик.

      - Значит, я так смела, мессир, что могу не прятать щек, лба и глаз!

      - Просто ты еще глупа и не знаешь, что у человека нет ничего, кроме

      собственной истории, чем можно было бы укрыться в гробу. Муслин твоей

      юности спасает их лица от воров. - Мефистофель говорил, плотно набив рот,

      истекая янтарем слюны.

      - Эй! Воры! Берите мою историю, мою жизнь! Берите всю! Вы прогадали,

      мессир, ха-ха! Видите, никто не стремится красть чужое прошлое.

      - Неудивительно. Даже я еще не вижу на тебе лица, - он резко откинулся на

      спинку стула. Зевнул. Прикрыв губы платком.

      12.

      - ... разве разумный взрослый человек способен убить другого, да еще таким

      изощренным способом?... - Мефистофель намотал на вилку ломтик яичницы и

      пихнул в рот - Так ненужно жестоки могут быть душевнобольные и дети с еще

      неокрепшим мягким мозгом.

      - Но тогда, кто же дети, мессир?

      - Дети и есть те пресловутые "мудрые взрослые". Не потому ли так редко

      встретишь убийцу-ребенка... - он густо полил сосиску горчицей.

      - Но тогда, кто же взрослые мессир?

      - Не понимаешь? Это старые озлобленные дети с холодцом в головах. Они без

      устали плодятся, надеясь родить себе подобных, но каждый раз их ждет

      неудача. Рождаются взрослые, и вместе с ними в детях расцветает злоба и

      зависть. Не потому ли родители наказывают свое чадо поркой и без устали

      ругают новое поколение?... - Мефистофель взял с блюдца поджаристую гренку.

      - Но тогда, куда же деваются все взрослые, когда вырастают?

      - Увы, они вырастают в детей. Их шрамы со временем заживают, обиды

      забываются, мозги наполняются жижей, животы - детенышами. Все идет по

      кругу.

      - Но я не хочу становиться старым ребенком, мессир!...

      - Тогда спускай штаны. Нужно подновить тебе родительские отметины! - он

      невесело присвистнул и встал из-за стола.

0

15

Маrusya написал(а):

Или нет. Не так.

Ну....как-то, да!))))

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Темная литература » ЯШКА КАЗАНОВА @ Проза