Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Документальная литература » Пол Рассел. 100 кратких жизнеописаний геев и лесбиянок


Пол Рассел. 100 кратких жизнеописаний геев и лесбиянок

Сообщений 21 страница 40 из 88

21

20. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
1564 – 1616

Мы владеем лишь немногими достоверными фактами, относящимися к биографии Уильяма Шекспира. Нам неизвестна точная дата его рождения, однако метрические церковные записи свидетельствуют о том, что он был крещен в соборе Святой Троицы в Стрэтфорде-на-Авоне, графство Уорвикшир, Англия, 26 апреля 1564 года. Его отец, Джон Шекспир, преуспел в торговле и в 1568 году стал мэром Стрэтфорда. Его мать, Мария, была дочерью преуспевающего помещика. Истории мало известно о школьных годах Шекспира: известно лишь, что, согласно мнению его современника Бена Джонсона, он знал немного по-латыни и еще меньше по-гречески.
В университете он не учился. Согласно двум распространенным легендам молодой Шекспир был сначала помощником мясника, а впоследствии ему пришлось покинуть Стрэтфорд за то, что он убил оленя во владениях сэра Томаса Люси Чарликоута. Достоверно известно, что 27 ноября 1582 года 18-летний Шекспир женился. Его невеста, Энн Хезэвэй, была уже, очевидно, беременной, так как в церковной книге имеется запись о крещении 26 мая 1583 года их дочери Сюзанны. Судя по надписи на надгробном камне Энн Хезэвэй — на нем написано, что она скончалась в 1623 году в возрасте 68 лет, она была на восемь лет старше Шекспира. Церковные записи от 1585 года свидетельствуют о рождении еще двоих их детей — близнецов Хэмнета и Джудит.
Данных о жизни Шекспира в последующие 7—8 лет нет, и лишь в 1592 году он упоминается в памфлете лондонского драматурга Роберта Грина, который предостерегает своих друзей об актере, который имеет дерзость сам писать пьесы:
«Эта выскочка-ворона, украсившая себя надерганными у нас перьями, человек, который считает, что он способен писать таким же возвышенным белым стихом, как и лучшие из вас; а то, что он является безусловным Johannes fac totum, питает в нем тщеславие».
С 1595 года Шекспир упоминается как лидер и совладелец «Труппы лорда Чемберлена» (позднее она стала называться «Королевская труппа Джеймса I»). Не осталось записей о том, в каких именно ролях и в каких пьесах играл Шекспир, хотя считается, что он играл роли второго плана, наподобие призрака в «Гамлете»; однако точно известно, что в период между 1590—1591 и 1612—1613 годами он участвовал в тридцати восьми пьесах, что составляло почти весь репертуар труппы. В 1599 году он стал совладельцем театра «Глобус», а в 1608 — совладельцем Доминиканского театра. Четыре или пять лет спустя он вернулся в Стрэтфорд и стал жить в доме, который купил на свои театральные заработки в 1597 году. Шекспир скончался 23 апреля 1616 года.
Все двадцать лет пребывания Шекспира в Лондоне Энн Хезэвэй жила в Стрэтфорде. В своем завещании он оставил ей «вторую и лучшую кровать», а на своем надгробии заказал написать проклятие, которое выполнило свое предназначение — не допустить того, чтобы жена была похоронена рядом с ним.
В пьесах Шекспира есть лишь косвенно обозначенные гомосексуальные моменты: всякого рода переодевания мужчин в женское платье и наоборот, эпизоды, когда возникают конфузы из-за того, что мужчина оказывается женщиной, и так далее. К ним, например, относится эпизод с Орландо и Розалиндой в пьесе «Как вам это понравится» (Розалинда переоделась Ганимедом, а это имя имело в период позднего Ренессанса явно выраженный гомосексуальный смысл). Можно также вспомнить сцену с Виолой и Орсино в «Двенадцатой ночи». Если же говорить о несомненном выражении гомосексуальных чувств, то следует назвать сонеты, написанные, вероятно, в период 1590-х годов и опубликованные без разрешения Шекспира в 1609 году. 154 сонета в этом «пиратском» издании посвящены «Единственному вдохновившему: мистеру W. Н.». С тех пор велось много споров насчет того, кем мог быть этот загадочный W.H. Выдвигались разные версии: это и Генри Роусли, граф Саутгемптона, и Уильям Херберт, граф Пемброка, и некий юноша из труппы Шекспира по имени Вилли Хьюджес (эта гипотеза принадлежит Оскару Уайльду); вплоть до предположения о том, что W.H. — это всего лишь случайная ошибка Уильяма Шекспира в написании своих собственных инициалов.
Сонеты можно четко разделить на две группы: первые 126 адресованы молодому человеку большого обаяния и красоты, который в 20-м сонете игриво назван «хозяйкой-госпожой моей страсти»; последние 28 сонетов посвящены некоей «темной даме». Эти две группы, похоже, перекликаются в сонетах 40—42 и 133—136, где интрига между юношей и темной дамой ведет их к измене поэту. Сонет 144 является, возможно, наиболее красноречивым изложением фабулы поэтической секвенции:
На радость и печаль, по воле рока,
Два друга, две любви владеют мной:
Мужчина, светлокудрый, светлоокий,
И женщина, в чьих взорах мрак ночной.
Чтобы меня низвергнуть в ад кромешный,
Стремится демон ангела прельстить,
Увлечь его своей красою грешной
И в дьявола соблазном превратить.
Не знаю я, следя за их борьбою,
Кто победит, но доброго не жду.
Мои друзья — друзья между собою,
И я боюсь, что ангел мой в аду.
Но там ли он, — об этом знать я буду,
Когда извергнут будет он оттуда.
(Пер. С. Я. Маршака)
(Последняя строка явно относится к сифилису, который, как боится поэт, молодой человек может подхватить от темной дамы.)
Поскольку в ранних изданиях сонетов были изменены звучание и порядок следования некоторых из них, до конца XVIII века ни один из них не воспринимался по содержанию как гомосексуальный. В 1780 году Джордж Стивене, редактируя поэмы Шекспира, подверг критике сонет 20 с его посвящением «хозяйке-госпоже моей страсти», настаивая на том, что «невозможно читать этот панегирик, адресованный мужчине, без омерзения и в равной степени возмущения».
А в XIX веке отец известного поэта и гея Жерар Мэнди Хопкинс сожалел о том, что шекспировские «загадочные сонеты представляют собой порочную причуду, суть которой заключается в применении нежных, любовных эпитетов к своему мужественному другу — его хозяйке-госпоже, как он его называет; этот сложносочиненный эпитет пошлый и неприятный».
Что бы ни говорили о сексуальной стороне сонетов Шекспира, они были и остаются великолепными образцами высокой поэзии. Безусловно, на страницах этой книги не хватит места, чтобы описать огромное влияние Шекспира. Он, скорее всего, является самым великим писателем англоязычной культуры, а может быть, и всей мировой. Его влияние на развитие английского языка может сравниться с «Библией» короля Джеймса. Очень многие люди неосознанно цитируют Шекспира в повседневной жизни.
Однако в рейтинге моей книги значимость Шекспира стоит ниже чем, скажем, Кристофера Мэрлоу. Частично это объясняется тем, что истинный смысл сонетов почти наверняка никогда не будет познан. Некоторые писатели-геи пришли к выводу, что Шекспир на самом деле никогда не был геем. Другие же, например Joseph Pequigney в своей последней научной публикации, усердно доказывают обратное. И все-таки гомосексуальное прочтение сонетов Шекспира столь многими читателями в разные времена дает мне право поставить его под номером двадцать в моем рейтинговом списке.

0

22

21. ИОГАНН ИОАХИМ ВИНКЕЛЬМАНН
1717 – 1768

Иоганн Иоахим Винкельманн, сын сапожника, родился 9 декабря 1717 года в городе Стендал в Пруссии. С самых юных лет он был очарован античным искусством, особенно Гомером, которого он впервые прочитал в английском переводе Александра Поупа. Начиная с 1738 года он изучал теологию в университете Галле и позднее медицину в Йенском университете. В 1742 году его учеником стал юноша по имени Ф.В.Петер Лампрехт, в которого он влюбился. Год спустя он переехал в Зеехаузен, Лампрехт последовал за ним, и они вместе жили до 1746 года, когда Лампрехт разорвал с ним отношения. Винкельманн был на грани отчаяния. «Я отрекаюсь от всего, — писал он Лампрехту, — от чести и удовольствий жизни, спокойствия и удовлетворенности, пока я не смогу насладиться встречей с тобой… Мои глаза плачут только о тебе… Я буду любить тебя, пока я жив».
В 1748 году Винкельманн становится управляющим библиотекой графа фон Бюнау в Нетнице вблизи Дрездена. Именно здесь он начал интенсивно изучать классическое искусство Древней Греции, что в 1755 году нашло отражение в его эссе под названием «Размышления о подражании работам мастеров античной Греции в живописи и скульптуре». В этой работе Винкельманн сформулировал свой известный парадокс: «Для нас единственным способом создать великую и, если возможно, неподражаемую культуру, будет подражание античным грекам». Его страстная проповедь наэлектризовала европейское интеллектуальное сообщество, и это произведение было переведено на несколько языков.
Тем временем Винкельманн обратился в римскую католическую веру и переехал жить в Рим, где стал управляющим библиотеки Ватикана и секретарем кардинала Альбино — эта должность дала ему доступ к восхитительной частной коллекции классических произведений искусств. Жизнь в Риме была по душе Винкельманну, и в письме к другу, датированном 1756 годом, мы читаем: «Я доволен своей жизнью. У меня нет других хлопот кроме моей работы, и я даже нашел того, с кем могу говорить о любви: это шестнадцатилетний белокурый римлянин очень приятной наружности, примерно на полголовы выше меня; но я могу видеть его лишь раз в неделю, когда мы ужинаем вместе по воскресеньям вечером».
В 1764 году Винкельманн опубликовал свою «Историю античного искусства». Главный тезис этой работы гласил, что искусство Древней Греции органично развилось из архаичных форм в величественные работы таких мастеров, как Фидий в V в до н. э. и Пракситель в IV в до н. э. Эта эволюция, как доказывал Винкельманн, явилась результатом личной свободы, культивировавшейся в древнегреческом государстве: в этом, как его называл Винкельманн, утопическом обществе, организованном таким образом, чтобы его граждане могли выражать всю полноту воих художественных талантов.
Давая в целом античному искусству с его «благородной простотой и спокойной величественностью» высочайшую оценку, Винкельманн подчеркивал, что в основе всего этого лежит праздник красоты человеческого тела, когда отброцено все ханжество и лицемерие. Признаки этого художественного стиля он описал с немецкой педантичностью.
В лицевой структуре так называемый греческий профиль  является отличительным признаком большой красоты. Такой профиль образуется почти прямой или слегка изонутой линией лба и носа… В идеальном варианте глаза неизменно посажены глубже, чем это встречается в приэде, что подчеркивает верхний край глазного углубления… Подбородок, красота которого заключается в плавной округлости его форм, не делится пополам ямочкой… эта ямочка, которая и в природе встречается весьма редко, не считалась греческими скульпторами… необходимым признаком чистой и универсальной красоты. Широкая, с глубоким изгибом грудь  признавалась неотъемлемым атрибутом красоты мужских фигур…живот  характерен для людей, которые умеют наслаждаться отдыхом и не страдают плохим пищеварением, не имея, при всем при том, брюшка… половые органы , как и все остальное, имеют свою особую красоту. Левое яичко по размерам всегда несколько больше правого, как это и бывает в природе, и это в точности так же относится к глазам — замечено, что левый всегда больше правого».
Художественная красота, по мнению Винкельманна, обладает моральной силой. Стоя перед статуей Аполлона Бельведерского, он написал: «Созерцая это волшебное произведение искусства, я забыл про все вокруг и почувствовал позыв к самосовершенствованию, чтобы быть достойным стоять рядом с этим шедевром». В античной Греции душа и тело были неразрывным целым. «Греческая гимназия, — восторженно писал Винкельманн, — была школой художников, где молодежь занималась физическими упражнениями полностью раздетой, хотя, находясь в обществе, она одевалась пристойно и ничем не оскорбляла мораль. Так жили они, философы и художники. Сократ, который учил… Фидий, который обогащал свое искусство через созерцание этих прекрасных созданий».
Рассмотрев все аспекты художественного творчества — от технологических подробностей до влияния климата, — «История античного искусства» стала краеугольным камнем, по сути, новой научной дисциплины — сейчас она называется «историей искусства». Наряду с этим поездки Винкельманна в Геркуланеум и в Помпею и его «открытые письма», в которых подвергались критической оценке преподносившиеся как откровения результаты первых, неумелых археологических раскопок, создали ему заслуженную репутацию «отца современной археологии».
Винкельманн никогда не был в Греции, хотя друзья время от времени соблазняли его возможностью совершить трудное в то время путешествие. Для него Греция всегда оставалась неким состоянием духа, а не конкретным географическим понятием. В этом смысле идеализированная Винкельманном Греция стала мощным по своему влиянию интеллектуальным фактором XIX века не только как эталон, давший толчок бурному росту неоклассицизма в искусстве, но и как образец классического мира, в котором обожествлялась красота мужского тела, что было так важно для внутреннего мироощущения геев. Работы Винкельманна оказали также наиважнейшее влияние на творчество таких видных представителей гей-литературы, как Уолтер Патер («Ренессанс») и ДжА-Саймондс («Вопросы этики в Древней Греции»).
В 1768 году Винкельманн вернулся в Дрезден, впервые за десять лет после отъезда в Италию. 8 июня, возвращаясь назад в Рим, он был убит в Триесте молодым человеком по имени Франческо Арканджели, с которым он познакомился за день до этого.
Гете так писал об особой одаренности Винкельманна:
«Если обычно личности многих, особенно ученых, отходят на второй план, когда мы рассматриваем их достижения, в случае Винкельманна характерно обратное: все, что им делается, величественно и замечательно лишь потому, что является проявлением его личности».
Винкельманн был, возможно, наиболее значительной фигурой в процессе переосмысления классической культуры в XVIII веке, главным образом потому, что он был способен оживить прошлое, привнести свое собственное видение жизни в ушедшие и полузабытые фигуры античности. Его труды сделали гомоэротические идеалы Древней Греции доступными для гей-сознания в переломный исторический момент, когда геи начали понимать суть своей чувственности и ход мировой истории, в которой было обозначено и их место. Более чем кто-либо в его время Винкельманн обозначил эту чувственность, привнеся глубоко личные и звучные мотивы на фоне растущего культурного самосознания.

0

23

22. ГАРРИ ХЭЙ
Род. 1912

Гарри Хэй родился 7 апреля 1912 года в Уортинге в Англии. Его отец, бывший управляющий шахтных разработок Уитвотерсренд Дип (южноафриканское месторождение, где добывается примерно половина всего золота в мире), был послан фирмой с заданием открыть новые шахты в районе Золотого Берега в Африке. В этих местах не было налажено никакого медицинского обслуживания, поэтому он был вынужден отправить свою супругу рожать в Англию, где она провела со своим сыном три года, после чего семья вновь воссоединилась на новом месте работы отца в медных копях в Южной Америке. Там его постигло несчастье — он получил серьезную производственную травму, и ему пришлось уехать на лечение в Южную Калифорнию, где и прошли детские и юношеские годы его сына Гарри. Окончив школу в 1929 году, Гарри примерно год работал в одной из адвокатских контор в Лос-Анджелесе. В то время у него уже были регулярные сексуальные контакты с мужчинами, с которыми он знакомился в центральных районах Лос-Анджелеса. На следующий год он поступает в Стэнфордский университет, чтобы изучать историю драмы, и вскоре становится членом гомосексуальной общины в Сан-Франциско, состоящей из актеров, художников и писателей.
После Стэнфорда он возвращается в Лос-Анджелес, и в 1933 году, во время Великой депрессии, не найдя работы в качестве актера, поступает в труппу агитпроповского театра, выступающего перед забастовщиками и на демонстрациях. Этот опыт оказал влияние на политическое мировоззрение Хэя, и в следующем году он вступает в ряды компартии США. Партийная работа заняла последующие пятнадцать лет его жизни и внесла коренные изменения в его личную жизнь. В 1938 году, когда товарищи по партии обнаружили его гомосексуальные наклонности, ему посоветовали избавиться от этих «дегенеративных» сторон его поведения. Он дал честное слово сделать это и вскоре женился на своей партийной подруге Аните Плэтки, полностью посвятив ее в особенности своего затруднительного положения. Этот шаг можно рассматривать как ренегатский, особенно если речь идет о человеке, который считается в Америке основателем движения геев за свои права, однако, как утверждает его друг Джеймс Кепнер, «в сороковые годы для многих геев, которые должны были поддерживать свое социальное лицо, брак был абсолютно необходим». Женитьба и последующее усыновление детей тем не менее полностью не смогли изменить сексуальную сущность Гарри. Он время от времени продолжал встречаться с мужчинами, и в результате одной из таких связей с молодым архитектором по имени Билл Александер, продлившейся целых семь месяцев, его супружеская жизнь была на грани разрушения.
Поработав во время второй мировой войны организатором профсоюзного движения, Хэй в 1945 году оказался вовлеченным в деятельность Народного образовательного центра в Лос-Анджелесе, пропагандировавшего знания среди рабочих. Три года спустя в ходе предвыборной кампании Генри Уоллеса на одной из вечеринок партийных активистов собрались только геи, и именно в этот день в голове Гарри созрела идея создать организацию геев. Но тогда его никто не поддержал. Через два года, в ноябре 1950 года, пятеро — Гарри Хэй, Боб Халл, Чак Роуланд, Дэйл Дженнингс и человек с псевдонимом «R» — тайно встретились в доме Хэя, чтобы обсудить пути создания организации по защите прав гомосексуальных меньшинств. В результате этих первых дискуссий родилось «Мэттэчин Сосайети», названное так в честь «матачинос» — придворных шутов эпохи итальянского Ренессанса. Этим, носившим маски, людям дозволялось открыто говорить всю правду.
«Мэттэчин Сосайети» состояло из интеллектуалов марксистской ориентации. В ходе своих дискуссий они пришли к пониманию того, что гомосексуалы являются, по сути, представителями социально угнетенного меньшинства, хотя разобщены и не понимают свой статус. Большинство гомосексуалистов находилось под влиянием ложных представлений, считая себя скорее личностями с ненормальными наклонностями, чем коллективной силой. Структура созданного тайного общества представляла собой совокупность ячеек, а в тактике они взяли многое от коммунистов.
В апреле 1951 года Общество тайно распространило свой первый одностраничный манифест. Первые встречи проходили в атмосфере страха: никто не был уверен в том, что их действия не являются незаконными, даже если встречи происходят за закрытыми дверями в частных домах и без допуска посторонних. Постепенно, однако, чувство страха рассеялось и возникло ощущение взаимной поддержки. Через два года общество «Мэттэчин» насчитывало уже две тысячи членов, разбитых на сотню дискуссионных групп. Общество выпускает свою ежемесячную газету, называющуюся «One», тиражом две тысячи экземпляров.
Тем временем, зная отношение коммунистов к гомосексуализму, Хэй выходит из рядов компартии. Но прошлое все равно настигает его. В 1953 году в США прокатывается волна антикоммунистических гонений, инициаторами которой были сенатор Джозеф Маккарти и его помощник Рой Кон. Опасаясь того, что его бывшие связи с коммунистами могут повредить «Мэттэчин Сосайети», Хэй решает сложить с себя полномочия должностного лица в этом обществе.
Необходимость принятия этого решения чуть не довела его до самоубийства. Семья его к тому времени распалась, да и отношения с его сожителем — вечно чем-то недовольным молодым человеком из Дании Йорном Камгреном — тоже были неважными. Выплата алиментов приводила к постоянной нехватке денежных средств. В это трудное время Хэй интенсивно изучал природу гомосексуальности, и его особенно заинтересовали шаманствующие мужчины-женщины в культурах индейцев Северной Америки (см. далее Ви-Уа). В последующие двадцать лет Хэй поглощен титаническим трудом — изучением «вклада гей-сознания в развитие человеческой цивилизации». По иронии судьбы, его вклад в изучение вопросов гомосексуальности был позднее осмеян теми самыми учеными, само появление которых в научном мире было бы невозможным без начального толчка, данного этим исследованиям в первую очередь именно Хэем.
В мае 1955 года он был вызван для дачи показаний в Комитет по расследованию антиамериканской деятельности, и в результате «Мэттэчин Сосайети» еще больше отстранилось от своего основателя.
В 60-е годы Хэй продолжает участвовать в борьбе за права геев: он помог организовать первый гей-парад в Лос-Анджелесе (возможно, это был первый подобный парад в стране), а в 1966 году он стал председателем лосанджелесского Комитета борьбы против исключения гомосексуалов из американской армии (хотя, когда война во Вьетнаме приняла затяжной характер, пацифист Хэй стал адвокатом при призывном пункте). Вероятно, приметой времени можно считать тот факт, что Хэй вместе со своим любовником Джоном Бернсайдом открыл в те годы фабрику по производству калейдоскопов. Он повстречался с ним в 1963 году, и вдвоем они организовали Кружок любовников-компаньонов. Когда стоунуоллские беспорядки сотрясали в 1969 году Нью-Йорк, Хэй не испытывал по этому поводу особого восторга — «из-за того, что в шестидесятые годы мы в Лос-Анджелесе уже осуществили много легальных мероприятий в защиту геев. Насколько я понимаю, события в Стоунуолле означают то, что и Восточное побережье наконец просыпается от спячки». Тем не менее вскоре он почувствовал новый прилив энтузиазма. В декабре этого же года он стал первым выбранным председателем фронта освободительной борьбы геев Южной Калифорнии, одной из множества групп, распространившихся по Америке вслед за событиями в Стоунуолл-Инн. Среди мероприятий группы было: организация «Гей-Ин» — однодневного открытого сбора геев вопреки запрету полиции на подобные собрания в общественных местах, спонсорство «вечеров танцев для геев» в нарушение одного из калифорнийских законов, запрещающего танцы людей одного пола.<
В 1970 году Хэй и Бернсайд переместили свою фабрику по производству калейдоскопов в Нью-Мексико — место, которое манило Хэя еще с тех пор, когда он впервые попал туда в 1950 году, пытаясь взять интервью у настоящего индейского шамана. Эта попытка тогда закончилась неудачей. Возможно, находясь под влиянием особой атмосферы Нью-Мексико, в конце семидесятых — начале восьмидесятых Хэй все больше начинает интересоваться вопросами духовности. Он образует «Radical Faeries» — сплотившее геев движение, целью которого были защита окружающей среды и поиск духовной истины. Первый съезд «Radical Faeries» состоялся в аризонской пустыне в 1978 году. Прибыло около двухсот геев. Хэй выступил перед ними, сказав следующее: «Отбросим ненавистную дешевку гетероимитации, чтобы найти сияющего принца из волшебного царства». Его воображение рисовало сеть специализированных центров, где геи могли лечиться и получать уход. Он затратил много времени и сил на то, чтобы купить землю под первый такой центр для сообщества «Radical Faeries». Вскоре, однако, отношения Хэя с этим сообществом стали напряженными и, точно так же, как это было и в случае с «Мэттэчин Сосайети» тридцать лет ранее, он лишился лидерства в организации.
Длинная и неординарная жизнь Гарри Хэя может быть сравнена со своеобразным барометром жизни геев в США в нашем веке. Значимость его жизненных достижений заключается в том, что он всегда был на передовой борьбы за перемены, всегда предвосхищал движущие силы исторических процессов, непрерывно изменяющих облик нашей культуры. Хотя «Мэттэчин Сосайети» подверглось массированной критике за его политическую слабость в 60-е годы, факт остается фактом — деятельность этого общества была первым, беспрецедентным по своему мужеству опытом в долгой битве за права геев в Америке. Тот, кто критикует это общество, рассматривает его с позиций сегодняшнего дня, будучи хорошо защищенным свободами, за которые в свое время «Мэттэчин Сосайети» пришлось так много сражаться. Поэтому, образно говоря, тень Гарри Хэя простирается далеко и отчетливо различима в истории.

0

24

23. ХАРВИ МИЛК
1930 – 1978

Харви Милк родился 22 мая 1930 года в Вудмире, Лонг-Айленд. В Бэйшорской школе он был посредственным учеником, игравшим в баскетбольных и футбольных командах, а по пятницам уезжавшим на поезде в Манхэттен. Там он посещал оперу и театр, в который был просто влюблен. Он также с четырнадцати лет был страстным поклонником секса с мужчинами и во время своих увеселительных визитов в Манхэттен никогда не упускал возможности прогуляться по Центральному парку. Когда ему было семнадцать, он был арестован в парке за неприличный внешний вид (всего лишь снял рубашку, но этого по тем временам было уже достаточно). В полиции ему вынесли предупреждение и отпустили домой.
В 1951 году Милк окончил педагогический колледж и стал работать преподавателем математики в Олбани, заодно являясь редактором спортивного раздела школьной стенгазеты. Три месяца спустя, воодушевленный идеей остановить коммунизм в Корее, он записался добровольцем во флот. Быстро шагая по армейской должностной лестнице, он вскоре становится старшиной на авианосце «Киттихок», курсирующем в Тихом океане. Хотя он впоследствии заявлял, что его несправедливо уволили из флага за гомосексуализм, дело, похоже, было не в этом. Он ушел из флота в августе 1955 года, прослужив три года одиннадцать месяцев — на месяц меньше, чем было положено, что было поощрением за хорошую службу. Возвратившись в июле следующего года в Лонг-Айленд, он начал вновь преподавать в старших классах школы и в Райе Бич повстречал красавчика Джо Кэмпбелла. Между ними возникла любовь, и они начали жить дружной, зажиточной семьей в Манхэттене, где Милк сначала работал статистиком Всеамериканской страховой компании, а затем в инвестиционной компании на Уолл-стрит. Когда в 1962 году его отношения с Кэмпбеллом закончились, Милк съехался для совместной жизни с молодым левым радикалом Грегом Родуэллом, который попытался вовлечь своего консервативного друга в политику. Но Милк не желал менять свои убеждения: в 1964 году он добровольно участвовал в избирательной кампании правого политика Барри Голдуотера. Однако в конце 60-х социальный и политический консерватизм Милка стал-таки меняться. Через своего нового друга, умопомрачительного Джека Маккинли, он подружился с людьми нью-йоркской театральной богемы, особенно с Томом 0'Хоргеном – прославленным продюсером таких нашумевших бродвейских мюзиклов, как «Волосы» и «Иисус Христос — суперзвезда». Милк оставил Уолл-стрит, отрастил волосы, принял облик хиппи, в знак протеста против войны во Вьетнаме сжег свою кредитную карточку «Бэнк оф Америка». В 1972 году он вместе со своим другом-любовником Скоттом Смитом переезжает в Сан-Франциско, где они открывают фотомагазин на Кастро-стрит — месте, быстро становящемся раем для геев. Милк так объяснил привлекательность этого места: «Я люблю сидеть и смотреть в окно на проходящих мимо очаровательных юношей».
Разгневанный лживостью сенатских слушаний по поводу уотергейтского скандала, Милк решил сделать донкихотский поступок — выставить свою кандидатуру на выборах в городской наблюдательный совет Сан-Франциско в 1973 году. «Человек из Ла-Манчи», с его стремлением осуществить неосуществимые мечты, всегда был его любимым произведением Милка, и его избирательная кампания, как он считал, была таким же безнадежным делом. Заявив о себе открыто как гей, он вызвал у более пожилых и наученных жизнью быть осторожными геев тревогу, переходящую в недовольство. Его имидж хиппи также отпугнул многих избирателей. Тем не менее он по итогам выборов стал десятым в списке из тридцати двух кандидатов и собрал впечатляюще много голосов — 17 000.
Он решил отнестись к своему политическому имиджу серьезнее: постригся, перестал курить марихуану и поклялся никогда больше не «тусоваться» в банях Сан-Франциско. В 1974 году он создал Ассоциацию Кастро-вилледж — организацию местных торговцев, а также основал ярмарку на Кастро-стрит. Два года спустя она стала ежегодным событием, собирающим толпу до ста тысяч человек. Задолго до этого у Милка уже сложилась в округе репутация «мэра Кастро-стрит»; при этом он содержал правление своей «мэрии», исходя из ограниченных финансовых возможностей фотомагазина.
Получив мощную поддержку от профсоюзов, чему в немалой степени послужила его деятельная общественная работа во время забастовок, он вновь включился в избирательную кампанию в 1975 году и на этот раз стал по итогам выборов седьмым. В следующем году мэр города Джордж Москоун включил Милка в состав правительства города, что было признанием растущего политического влияния городской общины геев. Это был первый в истории страны случай назначения на высокий административный пост человека, открыто заявляющего о себе как о гее. Но Милк никогда не был способен играть по правилам; он вскоре спасся бегством от политической машины демократической партии, объявив себя кандидатом на вакантное место в законодательное собрание штата. Это место было Москоуном без лишней огласки обещано какому-то своему человеку. Уволенный из правительства города, Милк проиграл и выборы — он получил всего лишь 3600 голосов из 33 000. Годы лихорадочной политической кампании не прошли бесследно: заброшенный Милком торговый бизнес практически был на грани финансового краха, его любовник Скотт Смит ушел от него. Вошедшие в политический истеблишмент геи имели хороший повод порадоваться поражению Милка: с этим выскочкой явно было покончено. Но он разрушил их ожидания. В ноябре 1977 года, проводя политическую кампанию в рамках широкой предвыборной платформы, куда, помимо тезисов о защите прав геев, вошли пункты об улучшении детского здравоохранения, бесплатном муниципальном транспорте и понижении арендной платы, а также создании гражданского комитета контроля за действиями полиции, он выиграл выборы, войдя в городской наблюдательный совет от пятого муниципального округа Сан-Франциско. Проходя по списку из 16 кандидатов, он собрал около 30 процентов голосов. Это был первый случай, когда «открытый» гей был избран на столь ответственный пост в крупном городе США, и сторонники Харви Милка были в исступленном восторге. «Это не только моя победа, — провозгласил он, — эта победа всех вас. Если гей может победить на выборах, это означает, что существует надежда на то, что система может быть справедливой ко всем меньшинствам, если только за это бороться. Мы дали им эту надежду».
Через неделю после его победы на выборах он надиктовал на пленку свое завещание, в котором с леденящей душу прозорливостью выразил свои мрачные пожелания: «Если пуле суждено пронзить мой мозг, пусть она разрушит дверь каждого кабинета».
На посту члена городского наблюдательного совета он боролся с финансовыми корпорациями и компаниями, специализирующимися на спекуляциях недвижимостью, вставал на защиту прав пожилых горожан, ввел в практику такие популярные меры, как, например, правила, требующие от владельцев домашних животных убирать за ними на улицах. По его представлению городской совет принял постановление о правах геев девятью голосами «за» и лишь одним «против».
В августе следующего года произошла трагедия. Как пишет Рэнди Шилтс, дома у Харви вечно околачивались неприкаянные молодые беспризорники. Его последний любовник, молодой американец мексиканского происхождения Джек Лира, не был исключением. В один из дней он повесился в квартире Милка.
Большая часть энергии Милка в 1978 году ушла на борьбу против законопроекта, выдвинутого сенатором от штата Калифорния Джоном Бриггсом. В нем предписывалось немедленно увольнять любого учителя, замеченного в «публичном гомосексуальном поведении», которое закон широко определял как «пропаганду, внушение, поощрение или содействие скрытых или открытых проявлений гомосексуализма напрямую или в виде привлечения внимания в отношении учеников школ и/или других школьных служащих». Во многом благодаря неустанной контрпропаганде Милка этот законопроект с треском провалился в Калифорнии.
Через три недели после своего избрания, 27 ноября 1978 года, Харви Милк и мэр Сан-Франциско Москоун были убиты бывшим членом наблюдательного совета Дэном Уайтом, защитником «семейных ценностей», который был давним недругом Милка из-за разногласий в вопросе о геях. Незадолго до того полномочия Уайта в городском совете закончились, и он жаждал вновь получить эту должность. Однако Москоун по настоянию Милка отказал ему и в то утро накануне убийства готовился встретиться с другим кандидатом на место Уайта. Бывший офицер полиции, Уайт вскарабкался на подоконник Сити-Холл, проник в кабинет мэра и после короткой словесной перепалки выстрелил в него четыре раза. Затем он перезарядил пистолет, ворвался в офис Милка и уложил его также четырьмя выстрелами. После этого он присел рядом с телом и хладнокровно выпустил последнюю пулю прямо в голову Милка.
На суде адвокат Уайта избрал постыдно циничную линию защиты — он утверждал, что его подзащитный объелся какого-то зелья в китайском ресторане и на время стал невменяемым. Суд признал Уайта виновным в предумышленном убийстве, и он был приговорен к семи годам и восьми месяцам заключения за двойное убийство. Приговор вызвал возмущение гей-общины Сан-Франциско, и тысячи разъяренных демонстрантов собрались возле Сити-Холл. Возникшие беспорядки назвали «Уайт Найтс» (белые ночи).
Оценивая роль Милка, Уэйн Дайне писал: «Мифология последующего времени представила нам Милка в виде эдакого левого радикала, однако более внимательный анализ позволяет утверждать, что он до самого конца сохранял элементы характерного для него консерватизма. Его душе был близок почти джефферсоновский идеал автономии небольших общин, процветающих в сфере малого бизнеса и уделяющих первоочередное внимание своим внутренним проблемам… Милк предвосхитил возникшую позже стратегию «коалиции цветов радуги» и благодаря своей личной одаренности, а также времени и обстоятельствам, в которых он жил, смог воплотить эту концепцию в политике в отношении геев и лесбиянок гораздо более эффективно, чем кто-либо делал это до или после него».
Милк всегда настаивал:«Я никогда не считал себя просто кандидатом. Я всегда считал себя частью нашего движения».
И он был прав: его избрание стало имеющим историческое значение фактом слияния социальных и политических сил. Его гений проявлялся во всем — в умении выбрать время для нужного действия, в его имидже, в понимании потребностей людей. Влияние Милка на ход американской истории, как первого в США открытого гея, одержавшего победу на выборах, неоценимо. На практике его мужественный пример проложил дорогу в политику таким открытым геям, как Барни Франк. В чисто житейском плане Милк стал для геев и лесбиянок, возможно, впервые в их истории лидером, открыто представляющим их интересы и защищающим их права. Он был для геев и лесбиянок их Мартином Лютером Кингом, а его мученическая смерть стала горьким напоминанием о том, сколь долгой и трудной бывает дорога к свободе; пример его героической жизни навсегда стал призывом к борьбе.

0

25

24. КОРОЛЕВА ШВЕЦИИ КРИСТИНА

Кристина, дочь короля Швеции Густава II и Марии Элеоноры Бранденбургской, родилась 8 декабря 1626 года. Ее интеллект и сила характера проявлялись уже в раннем детстве, и она получила образование, достойное принцессы. В шестилетнем возрасте она после смерти отца, погибшего в битве при Лютцене, стала наследницей престола. До 1644 года за Кристину правил регент граф Аксель Густафссон Оксинштерн, который был канцлером при дворе ее отца. Граф учил Кристину секретам политики, и в возрасте четырнадцати лет она уже начала присутствовать на заседаниях Государственного совета. В момент восшествия на престол королева Кристина уже успела сыграть значительную роль в достижении Вестфальского мира, окончательно завершившего опустошительную для Европы, и в том числе для Швеции, Тридцатилетнюю войну. Однако ее интерес к познанию превосходил интерес к государственным делам. Она окружила свой двор музыкантами, поэтами и учеными, заслужив репутацию «Северной Минервы». Она частенько просыпалась в пять утра и начинала читать. Философию ей, в частности, преподавал великий Рене Декарт. Кристина предпочитала мужской стиль одежды.
6 июня 1654 года Кристина шокировала Европу своим добровольным отречением от трона, сославшись на то, что она много болеет и что управление страной слишком тяжкая ноша для женщины. По ее выбору трон занял ее двоюродный брат Карл X. Однако было широко известно, что под словами «тяжкая ноша» она на самом деле подразумевала то, что ей так или иначе придется выйти замуж и рожать наследника.
После отречения она оставила Швецию и отправилась в романтическое путешествие на юг Европы. Во время остановки в Инсбруке она сделала еще одно шокирующее заявление, объявив о том, что отрекается от лютеранской веры и переходит в католичество. В строго соблюдающей каноны протестантства Швеции такое отречение было почти преступным. Этот шаг Кристины стал несказанным подарком для римского папы и подлинным ударом для европейских протестантов. В декабре 1655 года папа Александр VII принял новообращенную в Ватикане с распростертыми объятиями. Как пишет Эдвард Карпентер:
«Говорят, что она при этом так сердечно трясла руку папы, что тот впоследствии был вынужден прибегнуть к медицинской помощи!»
Вскоре, однако, жаждущий в ее лице пропаганды католицизма папа был разочарован заявлением Кристины о том, что она считает вопрос веры сугубо личным делом каждого. Более того, ее поведение наделало много шума в Риме. Обустроившись в Вечном городе, она начала плести политические интриги с французским министром иностранных дел. Целью этих интриг был захват города Неаполя, тогда контролировавшегося испанцами, объявление его своим королевством, а французского принца наследником. Однако в 1657 году этот план рухнул во время ее визита во Францию, в Фонтенбло. Подозревая, что один из ее ближайших советников Жан Рикардо Мональдечи предал ее, она приказала казнить его без суда и следствия. Некоторые историки считают, что Мональдечи пострадал за то, что проведал о лесбиянских наклонностях Кристины. Как бы там ни было, эта поспешная акция, кровавая и мстительная, возмутила французский двор. Между тем папа Александр VII дал понять, что возвращение Кристины в Рим было бы нежелательным.
Она, все-таки, вернулась в Рим и со свойственной ей энергией принялась обустраиваться в своем чудесном дворце Риарио, где, как и в Стокгольме, она окружила себя художниками, учеными, музыкантами. Хормейстером у нее служил сам Алессандро Скарлатти. Арканджело Корелли (который был геем) дирижировал оркестром. Скульптор Бернини был обязан ей всем в своей жизни за ту помощь, которую Кристина оказала ему в трудные моменты. Она являлась, вне всякого сомнения, одной из влиятельнейших особ своего времени. Имея дружеские отношения с четырьмя сменяющими друг друга римскими папами, проявляя великосветскую щедрость, хотя и постоянно испытывая нехватку денежных средств, Кристина основала в Риме Академию Аркадия (эта организация процветает и по сей день), активно помогала открытию в Риме первой оперы, воинственно отстаивала принципы гражданских свобод личности в обществе. Она, в частности, покровительствовала римской еврейской общине.
После смерти Карла X, в 1660 году, она возвращалась в Швецию первый раз, а в 1667 году — во второй, оба раза пытаясь вернуть себе корону, но встречая в ответ неприязнь. В итоге она осела в Италии, окружив себя блестящим двором.
Ходило много слухов о подробностях ее жизни. Историк Лилиан Фэйдерман пишет, что такие современники Кристины, как граф Палатин, герцог де Гиз и мадемуазель Монпансье, так или иначе подтверждали ее неравнодушие к женщинам. Особенно интригующими кажутся ее, написанные во время путешествия, страстные письма некой Эббе Спарре: «Если ты не забыла то, какую власть ты имела надо мной, ты должна помнить и то, что я была во власти твоей любви двенадцать лет; я вся твоя настолько, что ты никогда не посмеешь оставить меня; и только моя смерть остановит мою любовь к тебе». Хотя таков был обычный язык романтической дружбы в то время, многие комментаторы увидели явный и повторяющийся сексуальный контекст в отношениях Кристины с женщинами. В 1719 году, тридцать лет спустя после ее смерти, графиня Палатин — мать принца Орлеанского, в своих воспоминаниях писала, что Кристина однажды «силой пыталась овладеть мадам де Бреньи, которая едва-едва сумела от нее отбиться».
Известный сексолог XIX века Хэйвлок Эллис писал: «Ее ярко выраженные мужские манеры в совокупности с высоким интеллектом сочетались, по-видимому, с явно гомосексуальным или бисексуальным темпераментом». В более поздние годы своей жизни у нее были тесные отношения с кардиналом Аззолини — лидером группы кардиналов, известных как squadrone volante, и ходили слухи, что они были любовниками. Когда 19 апреля 1689 года она умерла, кардинал Аззолини стал ее официальным наследником. Королева Кристина похоронена в соборе Святого Петра в Риме.
Сиятельная, могущественная, производившая неизгладимое впечатление как на друзей, так и на врагов, королева Кристина — это выдающаяся личность на исторической сцене: женщина неукротимой сексуальности и большого мужества, настойчиво пытавшаяся изменить мир. В этой книге я помещаю ее рядом с английским королем Эдуардом II как одну из наиболее известных представительниц монархов, являвшихся гомосексуалами. Можно было бы включить в эту книгу и других женщин-монархов, таких, как русская царица Екатерина II (1729—1796) и английская королева Анна (1665—1714).
Образ Кристины увековечен Гретой Гарбо в знаменитом фильме 1933 года «Королева Кристина», где она изображает ее с пикантной сексуальной неопределенностью.

0

26

25. ЭДУАРД II

Эдуард II родился 25 апреля 1284 года в замке Кэрнервон в Уэльсе. Являясь единственным наследником Эдуарда I («Молота шотландцев») и Элеоноры Кастильской, Эдуард сильно расстраивал своего воинственного отца тем, что питал отвращение ко всяким военным забавам. Когда Эдуард I пригласил Пьера Гавестона для обучения сына военному искусству, между Гавестоном и Эдуардом возникла любовь, и король, хотя и симпатизировавший Гавестону, был вынужден изгнать его из своего окружения. 8 июля 1307 года Эдуард II взошел на трон, и первым делом он вернул Гавестона из ссылки и даровал ему графство Корнуэлл. Он также посадил в тюрьму премьер-министра правительства своего отца и начал кардинально менять политику государства, в частности, начал сворачивать затянувшуюся войну с Шотландией. В 1308 году Эдуард женился на Изабелле Французской, дочери Филиппа IV, и у них родилось четверо детей.
Эдуарда мало интересовали государственные дела, и он почти полностью передал управление страной Гавестону, который, хотя и старался, все равно сумел нажить себе врагов среди могущественных баронов, которые проявляли неповиновение еще в годы правления Эдуарда I. В 1310 году они объединились и вынудили его признать совет «лордов-распорядителей». Этот совет из 24 человек выпустил манифест под названием «Указы», который ликвидировал полномочия Гавестона и резко ограничивал королевскую власть Эдуарда. Гавестон недолго пробыл в ссылке и вскоре вернулся ко двору Эдуарда, после чего в июне 1312 года разгневанные бароны выследили и убили любовника короля. Этот жестокий акт внес раскол в правительство «лордовраспорядителей», но ненадолго: в 1314 году в битве при Бэллонберне Эдуард потерпел сокрушительное поражение от шотландского короля Роберта I Брюса, и бароны вновь объединились против него. Вдохновленные победой шотландцы оккупировали большую часть Северной Англии и Ирландии, и в стране воцарились голод и хаос. В 1321 году в Англии в самом разгаре была гражданская война, которая частично была спровоцирована ненавистью баронов к новому фавориту Эдуарда — Хью ле Деспенсеру младшему. Хью и его отец были изгнаны в 1321 году, однако раздоры среди баронов дали Эдуарду возможность контратаковать, и в марте 1322 года был пленен и казнен лидер оппозиции — двоюродный брат короля Томас, граф Ланкастерский.
Хью ле Деспенсер возвратился к королю, и Эдуард установил в стране террор, отменив «Указы», устраивая массовые казни своих противников, отбирая имущество у их семей. 24 сентября 1326 года отвергнутая жена Эдуарда Изабелла начала военную кампанию против своего мужа. В Харвиче высадились войска под командованием ее любовника Роберта Мортимера — давнего недруга короля из баронской оппозиции. Ее армия, не встречая сопротивления, вошла в Лондон. Эдуарда предали его союзники. Хью ле Деспенсер был взят в плен и, согласно свидетельству средневекового историка Жана Фроссе, Изабелла (прозванная «французской волчицей») приказала отрезать и на ее глазах сжечь его половой орган, прежде чем он был обезглавлен.
Как видите, этот исторический материал очень неплох для драматургии, и не случайно Кристофер Мэрлоу использовал его.
Эдуард бежал в замок Деспенсеров в Глэморгане (Уэльс), где и был захвачен в плен 16 ноября 1326 года. Под угрозой отстранения от королевской власти всей его династии он отрекся от престола в пользу своего наследника Эдуарда III, который был коронован 25 января 1327 года. Заточенный в замок Беркли в Глоучестершире, Эдуард предпринял неудачную попытку побега, и 21 сентября 1327 года его убили, воткнув ему в задний проход раскаленный докрасна железный прут. Эта ужасающая расправа была не просто казнью, а еще и символизировала наказание Эдуарда за его гомосексуализм. После убийства тело Эдуарда было продемонстрировано с целью показать то, что на нем, дескать, нет никаких ран и, следовательно, узник умер сам. Однако причину смерти Эдуарда можно было скрыть разве что от полных дураков — ведь его вопли были слышны по всему замку.
Историк Джон Босуэлл пишет: «Хотя мы не можем оценить того, как в целом относились подданные к тому, что их король — гей, вне всякого сомнения, его эротические пристрастия были в то время широко известны, и именно они были причиной его низложения. Наиболее сдержанный из его биографов в «Жизни Эдуарда II» отмечал, что любовь Эдуарда к Гавестону, подобно любви Давида к Ионафану, была «возвышеннее любви к женщинам». Другой хронист лаконично упоминал, что «Эдуард неумеренно предавался содомскому греху и, похоже, в течение всей жизни его преследовали неудачи». Ральф Хигден однозначно увязал сексуальные наклонности Эдуарда с его политическими проблемами. «Он был пылко влюблен в одного из своих друзей, которого он возвеличивал, одаривал, продвигал и вознаграждал с необыкновенной щедростью. Это стало причиной позора Эдуарда, ненависти к его любовнику, общественного скандала и ущерба королевству в целом». Чтобы как-то умерить эту жесткую оценку, Босуэлл допускает, что «беспрецедентная щедрость, которую якобы Эдуард проявлял по отношению к Гавестону, была явно преувеличена историками, как средневековыми, так и современными, с целью усилить отвращение к природе их связи». Ученый и гей А. Л. Роуз, автор книги «Гомосексуалы в истории», делает попытку как-то реабилитировать этого совсем уж очерненного короля: «Он не любил сражений и даже просто рыцарских турниров: из-за этого его невзлюбили всякого рода воинственные глупцы, особенно бароны. Его вкусы были непритязательными и отнюдь не аристократическими. Высокий, стройный, дружелюбный, он любил прогулки, спортивные развлечения, скачки и охоту, игру в кости. Он, что необычно для монарха, неплохо владел некоторыми ремеслами, например кузнечным делом; он любил проводить время в веселых и раскованных компаниях подвыпивших мастеровых, конюхов, матросов…
Если не считать лишь нескольких особо приближенных ему лиц, Эдуард избегал общества высшего света, что было для многих обидным. Его главной и величайшей ошибкой было то, что он не принимал участия в политических интригах и вообще считал политику невыносимо скучным делом. Это и сказалось фатальным образом на его правлении, которым он пренебрегал или занимался лишь урывками».
В истории Англии были и другие монархи-геи, среди них Вильям II, Ричард Львиное Сердце, Джеймс I, Вильям III и, возможно, Георг III. Эдуарда II я выбрал потому, что его образ всегда имел непреходящую значимость для гей-сознания: от Кристофера Мэрлоу в XVI веке до Дерека Джармена в наши дни. Частично это можно объяснить загадочными обстоятельствами смерти Эдуарда, но дело не только в этом: его верность Пьеру Гавестону дает нам исторический пример самоотверженной любви, на которую может быть способен гомосексуалист.

0

27

26. ДЖЕЙН АДАМС

Джейн Адамс родилась 6 сентября 1860 года в городе Седарвилль, штат Иллинойс. Она воспротивилась желанию родителей выдать ее побыстрей замуж за сводного брата и поступила в Рокленд-колледж в штате Иллинойс, который окончила в 1881 году. После этого она поступила в Женский медицинский колледж в Филадельфии, но ее здоровье ухудшилось, и ей пришлось пропустить два года. В 1883—1885 и 1887—1888 годы она много путешествовала по Европе со своей подругой Эллен Гейтс Старр, с которой познакомилась в колледже. Будучи в Англии, они посетили рабочее общежитие Тойнби-Холл в промышленном районе Лондона Уайтчепел. Это общежитие было известно тем, что здесь молодые, социально сознательные женщины из высшего общества могли жить среди бедноты, изучать условия такой жизни и потом бороться за реформы. Тойнби-Холл произвел на Адамс и Старр сильное впечатление, и они вернулись оттуда полные решимости создать что-то подобное в Америке: в их представлении это должно было быть место, где, как писала Адамс, молодые женщины могли бы «учиться жизни от самой жизни».
В рабочем районе Чикаго две женщины подыскали и купили большой пустующий дом, который был построен в 1856 году Чарльзом Халлом. 8 сентября 1889 года они вселились в получивший новую жизнь Халл-Хауз.
Открытие Халл-Хауза преследовало две цели: во-первых, обеспечить бытовое обслуживание и возможность культурного развития для местного пролетариата и, во-вторых, иметь место, где работники социальной сферы могли бы приобретать необходимый опыт работы в реальных жизненных условиях. Там были спортивные залы, ясли, гимназия, коммунальная кухня и клуб для девушек из рабочей среды. Были организованы занятия по различным дисциплинам, а также в классах музыки и изобразительных искусств. Постепенно это место превратилось в целый комплекс из тринадцати зданий плюс лагерь вблизи Лэйк-Джинива, в штате Висконсин. Халл-Хауз также спонсировал одну из первых театральных групп в Америке — Халл-Хауз Плэйерс.
В течение долгих лет в Халл-Хаузе жили и работали многие известные деятели и реформаторы социальной сферы, включая Джулию Лэтроп, Грэйс и Эдит Эбботт, Флоренс Келли. Одну из девушек, которая пришла на работу в Халл-Хауз в 1890 году, звали Мэри Роуз Смит: она стала ближайшей сподвижницей Адамс в течение последующих сорока лет. Они делили одну постель на двоих, и даже когда отправлялись в поездку, Адамс всегда давала в отели по пути следования телеграммы, где запрашивала о наличии в забронированных номерах двуспальных кроватей. Эллен Старр по-прежнему работала в Халл-Хаузе, однако в многочисленные поездки с лекциями Адамс теперь стала брать с собой Мэри Смит. Они считали себя супружеской парой, и в 1904 году купили дом в штате Мэн.
Так пишет об их отношениях историк Лилиан Фэйдерман:
«Судя по всему, Джейн и Мэри, ставшие «влюбленными» на стыке веков, не боялись и ничего особенно не скрывали — они даже давали знать незнакомым владельцам отелей о том, что предпочитают спать в одной постели. Они понимали (независимо от сексуальной природы их отношений), что защитой для них могут служить блеск жемчуга в их украшениях, женственная внешность и романтическая дружба, которая тогда еще была жива в Америке… И лишь сравнительно недавно наступили времена, когда мы можем открыто сказать, ничем при этом не умаляя значимости Джейн Адамс, о том, что она — знала она сама или нет о существовании такого понятия — в современном понимании может считаться лесбиянкой. Она посвятила всю свою эмоциональную жизнь женщинам, считала себя связанной супружескими узами с женщиной, а также верила, что ее разделенная другой женщиной любовь «дала ей свободу».
Адамс активно участвовала во многих общественных начинаниях. Она неустанно вела кампанию за принятие первого в истории Америки закона об охране детства, за восьмичасовой рабочий день для женщин, за улучшение условий труда и жизни рабочих, за повышение оплаты их труда, за избирательные права женщин, пропагандировала пацифизм. Она боролась за равноправие негров и иммигрантов, ратовала за проведение анализа причин бедности и преступности. Все это дало повод состоятельным покровителям ее учреждения записать ее в радикалы, и многие из них перестали поддерживать Халл-Хауз.
В 1910 году Адамс стала первой женщиной-президентом Национальной ассоциации работников социальной сферы, а в 1915 году она была председателем Международного конгресса женщин в Гааге. Эта встреча привела к созданию в 1919 году Международной лиги женщин за мир и свободу, в которой Адаме президентствовала до 1935 года. Будучи убежденной пацифисткой, для которой война была величайшим социальным злом, Адамс подверглась многочисленным нападкам политиков и прессы, когда выступила против участия США в первой мировой войне. Даже столь почтенная организация, как «Дочери американской революции», дошла до того, что исключила ее из своих рядов.
В 1920 году Адамс помогала в основании Американского союза гражданских свобод. За заслуги в области социальных реформ и за лидирующую роль в международном движении женщин за мир она в 1931 году была награждена Нобелевской премией.
Джейн Адамc умерла 21 мая 1935 года в Чикаго.
Ее большое наследие включает такие книги, как «Демократия и социальная этика» (1902), «Новые идеалы мира» (1907), «Душа юности и городские улицы» (1909), «Двадцать лет в Халл-Хаузе» (1910) и «Еще двадцать лет в Халл-Хаузе» (1930).
Будучи пионером социальных реформ, Джейн Адамc внесла большой вклад в социальный прогресс в двадцатом веке. Как лесбиянка она способствовала созданию среды, в которой талантливые, независимые женщины могли вместе работать, чтобы создавать мир, отвечающий их собственным коллективным представлениям. Лилиан Фэйдерман характеризует этих женщин как «феминисток от культуры, вдохновляемых верой в то, что мужские ценности порождали трагедии, связанные с индустриализацией, войнами и бездумной урбанизацией, и в то, что на женщинах с их замечательными качествами лежит ответственность за справедливое переустройство мира. Их любовь к женщинам была как минимум частично обусловлена их моральным шовинизмом».  Можно безошибочно утверждать, что Хиллари Клинтон в борьбе за реформы здравоохранения руководствуется примером Джейн Адамс и ее окружения. Высокое место, на которое я в моем рейтинге поставил Джейн Адамс, отражает мое убеждение в значительности ее вклада не только в благороднейшие идеалы социального прогресса в нашем веке, но и в усиление влияния в общественной жизни социально активных женщин, независимо от их сексуальной ориентации. Во многом благодаря ее лесбийской сути она была на протяжении своей жизни свободна от довлеющих над женщинами условностей, и именно это позволило ей работать над осуществлением своих идеалов. Я считаю закономерным то, что в моем списке Джейн Адамс идет вслед за такими деятельницами женской освободительной борьбы, как Мэри Уоллстоункрафт и Сюзан Б.Энтони.

0

28

27. ЭМИЛИ ДИКИНСОН

Эмили Дикинсон родилась 19 декабря 1830 года в Амхерсте, штат Массачусетс. Ее богатый дедушка основал в 1810 году Амхертский колледж, а отец был казначеем колледжа с 1835 по 1870 год. Окончив Амхерст, Дикинсон продолжила в 1847—1848 годах учебу в женском колледже «Маунт Холуок». И в первом и во втором учебном заведении религиозные наставления занимали много часов в расписании занятий, так что Эмили росла под сильным социальным давлением религии. Хотя она и участвовала в деятельности общества христианского возрождения, убежденной верующей стать так и не смогла и не вступила в общину конгрегационистской церкви (единственной общины в их городе). В 1850 году ее сопротивление условностям ортодоксальной религии получило поддержку с неожиданной стороны: на Рождество работавший под началом ее отца помощник адвоката Бенджамин Ньютон подарил ей копию поэм Ральфа Вальдо Эмерсона — свободомыслящего трансценденталиста из Конкорда. Для Дикинсон Эмерсон стал, как она позднее писала, «оценщиком жизненных ценностей», и под влиянием его поэм она начала писать сама.
В 1855 году во время остановки в Филадельфии по пути в Вашингтон Дикинсон встретилась с Чарльзом Уодсвортом — пастором, который стал для нее «самым дорогим земным другом». Когда в 1862 году он уехал в Калифорнию, она пережила эмоциональный кризис, ставший причиной творческого упадка после плодотворного периода 1858—1862 годов. В тот же год она показала священнику из Кембриджа Томасу Уэнверту Хиггинсону, с которым она переписывалась, четыре из своих поэм и поинтересовалась его мнением. Он заверил ее в том, что ее творчество очень живое, но дал совет не публиковать этих поэм. Он также предложил ей свою помощь в совершенствовании стиля, которой, к счастью, Эмили не воспользовалась.
После 1862 года она уже писала меньше, но именно к этому периоду относятся ее самые лучшие поэмы. Написанная языком, обнаженным до предела, где знакомые слова звучат восхитительно в необычном для них контексте, где синтаксис и ритм непрерывно подсказывают по новому звучащую музыку, ее поэзия с беспощадной честностью противостоит низменным закоулкам души, она агонизирует сомнениями и взрывается приступами экстаза. Она собирала свои поэмы — некоторые в нескольких вариантах — в маленькие журнальчики, которые вручную подшивала вместе и хранила в своем письменном столе. Эмили сопротивлялась попыткам друзей уговорить ее опубликовать хотя бы часть из них, и в итоге при ее жизни увидели свет только семь ее поэм.
Серьезное заболевание глаз вынудило ее на целых два года прервать работу, когда она проходила долгий курс лечения в 1864—1865 годах в Кембридже. После она уже никогда больше не покидала своего семейного владения в Амхерсте. В родном городе ее прозвали «Амхерстской монахиней». Она тихо жила в своей комнате на втором этаже, а незамужняя младшая сестра Лавиния ревниво охраняла ее покой. Сестра взяла на себя все бытовые заботы, чтобы ничто не мешало Эмили писать. Ее брат Остин и его жена — очень близкая подруга Дикинсон Сюзан Жилберт — жили в их же доме. Дикинсон также много читала и занималась садом (будучи искусным садоводом, она вырастила гранатовые деревья и лилии-каллы в оранжерее их усадьбы). Она вела обширную переписку со множеством близких друзей: с Уодсвортом, Хиггинсоном, Отисом Лордом, Кэйт Энтон, Хелен Хант Джексон, с миссис Холланд — женой редактора «Springfield republican».
Эмили Дикинсон скончалась 15 мая 1886 года.
В ее письменном столе нашли более тысячи неизвестных ранее стихов. В целом она написала более 1800 стихов. Хиггинсон, который всегда считал Дикинсон «немного чокнутой», отредактировал и «подправил» избранные стихи, после чего опубликовал их в 1890 году. Только в 1955 году увидели свет поэмы Дикинсон в их первозданном виде.
Столь много энергии было затрачено на то, чтобы изобразить Дикинсон странноватой, бесполой старой девой или раскрыть в ней обычные гетеросексуальные устремления, зашифрованные в той или иной форме в ее поэмах, что сейчас уже набили оскомину все эти напыщенные сентиментальные мифы вокруг ее личности. При этом очень важный аспект ее жизни — отношения с женщинами — очень долгое время замалчивали.
Современное представление о Дикинсон рисует нам более богатую и живую картину. По этому поводу литературовед Тони Мак-Нэрон писал: «Я не жду того, что вдруг выяснится: Эмили Дикинсон была самой настоящей лесбиянкой… На самом деле можно лишь говорить о лесбиянско-феминистском прочтении ее поэзии и ее жизни как о наиболее корректном способе восприятия всего множества фактов и вымыслов, окружающих ее».
В своем важном и значимом эссе 1975 года «Везувий в доме: сила Эмили Дикинсон» поэтесса Адриана Рич делает попытку разбить некоторые клише образа Эмили Дикинсон. Она рассматривает эпизод, описываемый в воспоминаниях кузины Дикинсон Марты, где «она рассказывает о том, как однажды была у Эмили на втором этаже в ее спальне, и Эмили, сделав движение рукой, словно закрывая дверь воображаемым ключом, сказала ей: «Мэтти: вот она, свобода».
В те годы реализовать себя женщине со складом ума, как у Эмили Дикинсон, было очень и очень непросто. Как замечает Рич, «окружающая ее общественная обстановка — протестантизм кальвинистского толка, романтизм, принятая в XIX веке традиция затягивать женские тела в корсеты, имеющиеся у женщин жизненные альтернативы и, наконец, отношение к сексуальности — могла стать причиной помешательства у женщин с гениальной одаренностью. Ей не оставалось другого выбора, кроме как трансформировать ее собственные неортодоксальные, саморазрушительные, иногда огнедышащие подобно вулкану пристрастия в шифр под названием «поэтическая метафора», ставший для нее родным языком. «Скажи правду, но скажи ее не прямо, — это и есть суть того, что мы подавляем в себе и что накапливается в нас, а потом взрывается в поэзии».
Подчеркивая то, что «Дикинсон провела жизнь не в пещере отшельницы, а в уединении, способствовавшем общению с широким кругом людей, чтению и переписке», Рич говорит об отношениях поэтессы с окружающими людьми: «Дикинсон несомненно интересовалась теми мужчинами, от которых могла что-либо почерпнуть в области интеллекта;она, как это сейчас очевидно, в столь же равной степени и по той же причине интересовалась и женщинами. У нее есть много стихотворений о женщинах и посвященных женщинам, причем среди них некоторые существуют в двух версиях с разной смысловой нагрузкой». Мир эмоций Эмили Дикинсон был гораздо богаче, чем это приписывается ей расхожими мифами. В качестве подтверждения этого приведем, например, упоминаемый историком Лилиан Фэйдерман следующий факт: страстные письма Дикинсон к ее подруге Сюзан Жилберт перед публикацией подверглись массированному редактированию ее племянницей; при этом были приглушены все страстные любовные откровения.
Как далее пишет Рич: «Учитывая ее призвание, она не была ни ненормальной, ни эксцентричной; она старалась построить свою жизнь так, чтобы сберечь силы для реализации своего таланта, не распыляясь на остальное». Другими словами, Эмили Дикинсон прожила столь же трудную творческую жизнь, о какой писала Вирджиния Вульф в своем эссе «Room of One's Own» примерно пятьдесят лет спустя.
Кому-то может показаться, что я включил в мой список Эмили Дикинсон совершенно необоснованно. Я же считаю, что мы никогда не раскроем ее тайны. Мы лишь можем в точности утверждать, что она была женщиной, имевшей насыщенные и очень близкие отношения с другими женщинами, которые под влиянием религиозных догматов придерживались строго гетеросексуальной ориентации, но которые в то же время в самом классическом смысле были противниками института замужества. Стремясь создать для себя пространство, в котором она могла бы культивировать достойное уважения чувство собственного «я», она решительно и безо всякого сожаления отбросила патриархальные каноны.
Оказывая влияние на сознание неисчислимого количества женщин, жаждущих добиться требуемой им меры независимости в их эмоциональной и творческой жизни, предложенные Дикинсон жизненные альтернативы продолжают отзываться в современном мире лесбийской любви, что подкрепляется последними необыкновенно сильными  лесбиянско-феминистскими прочтениями ее жизни и ее творчества. Если в последние сто лет исследователи безуспешно пытались представить нам Эмили Дикинсон в чисто гетеросексуальном виде, возможно, последующие сто лет станут временем, когда другие исследователи с большим успехом покажут ее лесбиянкой.

0

29

28. РЭДКЛИФФ ХОЛЛ

Рэдклифф Холл, настоящее имя Маргарет Рэдклифф-Холл, родилась 12 августа 1880 года в Борнемауте, Хэмпшир, Англия. Происходя из богатой, хотя и не избалованной счастьем семьи, она обучалась в Кинге-колледже в Лондоне и наслаждалась всеми привилегиями, которые дает достаток: охотой на лис, быстрыми автомобилями, путешествиями и… женщинами. Она носила короткую прическу, мужскую одежду и среди своих друзей была известна под именем Джон. Джейн Рул пишет, что в возрасте двадцати семи лет «Рэдклифф-Холл, вероятно, имела больше романов с женщинами, чем прочитала книг». Как раз когда ей было двадцать семь лет, Холл повстречала Мэйбл Бэттен — женщину, которая была более чем на двадцать лет старше ее. Между ними возникла любовь, они стали жить вместе и под влиянием Бэттен Холл приняла католичество. В 1915 году на одном из званых вечеров Холл и Бэттен познакомились с Уной, леди Траубридж — женой адмирала английского флота. Когда Бэттен спустя несколько месяцев скончалась, а случилось это в результате сердечного приступа, поразившего ее в момент ссоры с Холл по поводу ее нарождающегося романа с Траубридж, Холл и Траубридж стали дружить, и их дружба продлилась последующие тридцать лет. Тем не менее смутное чувство вины не покидало Холл никогда — об этом можно судить по тому, что все ее книги начинаются со слов «Посвящается нам троим».
Холл писала стихи с самого раннего детства, всего опубликовав четыре тома и даже положив некоторые стихи на музыку. В 1915 году издатель, просмотревший несколько ее коротких рассказов, предложил ей написать роман. Результатом этого предложения стал роман «Потушенная лампа», который был отвергнут десятью издательствами, пока, наконец, не увидел свет лишь в 1924 году. Хотя в нем и затрагивается лесбийская тема, широкой полемики он не вызвал. Вскоре после этого к ней пришел и большой успех. Ее роман «Семейство Адамсов» получил престижную премию «Фемина» в 1926 году и приз «Тэйт Блэк» в категории «фикшн» в 1927 году.
Затем, в 1928 году, она выпустила «Колодец одиночества», который стал вершиной ее творчества. Это сексуальная биография мужеподобной девушки по имени Стефен Гордон, которая влюбляется в женщин (и теряет их), во время первой мировой войны служит водителем санитарного автомобиля и после окончания войны становится известной писательницей, живущей в Париже. Хотя по современным стандартам эта книга выглядит весьма невинной — наиболее интимные подробности физической близости между двумя женщинами сводятся к предложению «И в эту ночь они были единым целым», лондонский судья Чарльз Байрон был настроен серьезно. «Чем непристойнее книга, — вещал он, — тем больший интерес публики она вызывает. Чем слаще яд, тем незаметнее он действует». Поскольку в книге Холл не только призывала «добропорядочных граждан» признать существование лесбиянок, но и осмелилась допустить, что ничто человеческое лесбиянкам может быть не чуждо, судья объявил книгу «непристойным пасквилем» и приказал полиции уничтожить все отпечатанные экземпляры.
Тем временем в США суд выразил противоположную точку зрения, вынеся решение, что ничего касающегося в явной форме гомосексуального, а следовательно, непристойного в книге не содержится. «Колодец одиночества» был опубликован и стал популярен в США. Эта книга породила широкую дискуссию о теме запретного в искусстве вообще. Благодаря этой дискуссии в печати появилось столь много информации о лесбиянстве, что существование этого явления уже никак нельзя было отрицать. В Англии же запрет на эту книгу был снят лишь пятнадцать лет спустя после смерти Холл. (Интересно отметить, что примерно в то же время, когда вышел роман «Колодец одиночества», Вирджиния Вульф опубликовала своего «Орландо» — этот причудливый панегирик ее возлюбленной Вите Сэквилл-Уэст, и никакого взрыва возмущения не было: возможно потому, что Вульф и Сэквилл-Уэст обе были замужем и одевались по-женски.)
После того как разразился скандал. Холл и Траубридж сочли благоразумным уехать из Англии и несколько лет прожить за границей. Хотя впоследствии Холл опубликовала еще несколько романов, включая «Хозяин дома» (1932) и «Шестое блаженство» (1936), она больше никогда не затрагивала этой, создавшей ей сомнительную репутацию, противоречивой темы.
Она умерла после долгой борьбы с раком 7 октября 1943 года в Лондоне. Как глубоко верующая католичка, она верила, что расстается с Траубридж не навсегда: им суждено встретиться на небесах. Ее незаконченный последний роман согласно ее завещанию был уничтожен.
Сегодня «Колодец одиночества» уже ни для кого не станет откровением. Написанный несколько старомодным языком «сексуальной инверсии», он кажется более чем причудливым. Тем не менее трудно переоценить значение этой книги: то, какую брешь в заговоре молчания она пробила, какое открыла пространство для пришедших в литературу вслед за Холл геев и лесбиянок. Многие годы эта книга считалась «библией лесбиянок», и целые поколения мужеподобных женщин лепили себя со Стефен Гордон. Историк Джон Д'Эмилио даже предположил, что книга, создав «почти магическую ауру вокруг военной жизни, описывая ..женский медицинский корпус во время первой мировой войны, сыграла свою роль в формировании Женского армейского корпуса во время второй мировой войны «как почти на сто процентов лесбиянского формирования». В случае с Рэдклифф Холл, как нельзя не заметить, мы видим как раз то, что я подразумеваю под словом «влияние»: ее роман, который по чисто литературным достоинствам может считаться в лучшем случае как посредственный, оказал тем не менее гораздо большее влияние на мир, чем работы таких известных мастеров пера, как Марсель Пруст, Джеймс Болдуин, Уилла Кэтер.

0

30

29. ПЕТР ИЛЬИЧ ЧАЙКОВСКИЙ

В классической гей-новелле Е. М. Форстера «Морис», написанной в 1913 году, но не публиковавшейся до 1971 года, эксцентричный и замкнутый в себе герой повествования сталкивается со своим скандально известным другом Рисли на концерте, где должна состояться премьера последней симфонии Чайковского.
«Symphonic Pathique», — игриво произнес Рисли.
«Symphony Pathetic», — поправила его Филистина.
«Symphonic Incestueuse et Pathique».
И он рассказал своему юному другу о том, что Чайковский влюбился в своего собственного племянника и именно ему посвящен этот шедевр. «Я надеюсь увидеть здесь сегодня весь лондонский свет. Это же восхитительно!»
«Странные вещи можно услышать от тебя», — сказал насупившись Морис… Но как-то раз, будучи в библиотеке, он взял в руки томик биографии Чайковского. Эпизод, касающийся женитьбы композитора, для непосвященного читателя был бы проходным, но Мориса он заставил содрогнуться. Он-то понимал, какого рода это была катастрофа… На следующих страницах книги перед ним предстал «Боб» — прекрасный племянник, к которому после нервного срыва тянется душой Чайковский и в ком он находит силы для духовного и музыкального возрождения. Он увидел не предмет биографического исследования, а живого человека, и эта книга оказала ему неоценимую помощь в литературной работе.
П.И.Чайковский родился 7 мая 1840 года в городе Воткинске, где его отец служил государственным управляющим на шахте. Еще в раннем детстве Чайковский проявил замечательную музыкальную одаренность, хотя родители не поощряли его талант, опасаясь, что музыка излишне перевозбуждает и без того нервного подростка. В 1848 году семья переехала жить в Москву и затем в Санкт-Петербург, где Чайковский в 1850 году поступил на подготовительное отделение Школы юриспруденции. Музыка занимала отнюдь не первое место в программе занятий, а тем временем Чайковский всей душой полюбил оперу, которую посещал каждый раз, когда имел свободное время, что в итоге оказало глубокое влияние на формирование его музыкального вкуса. Он был несчастлив в годы своей учебы в школе — как провинциал он подвергался постоянным насмешкам, а в 1854 году его хрупкая психика получила сокрушительный удар — его мать скончалась от холеры. Пребывая в душевном расстройстве, не только из-за внезапной смерти матери, но и из-за безразличия отца, четырнадцатилетний Чайковский написал свое первое музыкальное произведение.
В 1862 году он поступил в Санкт-Петербургскую консерваторию, и уже в 1865 году ему была предложена преподавательская должность. На будущий год с ним произошел нервный срыв, когда он писал прославившую его Первую симфонию («Зимние фантазии»). Однако он сумел преодолеть психологическую надломленность и продолжил работу. В середине 1870-х годов у него был непродолжительный роман с женщиной, что явилось причиной нового нервного потрясения.
В 1876 году Чайковский начал странную и обильную переписку с богатой вдовой по имени Надежда фон Мекк. Она была страстной поклонницей его таланта и обеспечивала спонсорскую поддержку, что позволило ему оставить преподавание и целиком сосредоточиться на композиторской деятельности. Между ними была платоническая дружба (часто совершенно необоснованно романтизируемая комментаторами, отчаявшимися найти гетеросексуальную любовь в сложной биографии Чайковского), но со временем Чайковский начал замечать, что все эти бесконечные душеизлияния стали его раздражать. Результат их встречи можно было предсказать.
Испытывая постоянные мучения из-за своей гомосексуальности и поддаваясь давлению общественных устоев, Чайковский в 1877 году женится на одной из своих студенток, которая была просто без ума от него. Супругом он, однако, оказался неважным: настойчивые сексуальные притязания жены привели его в итоге к попытке самоубийства. Редкая возможность наслаждаться радостями жизни выпадала ему. лишь в периоды летнего отдыха в доме своей сестры в Каменке на Украине. Но и здесь его душа не находила покоя. Он безнадежно влюбился в своего четырнадцатилетнего племянника Боба (Владимира) Давыдова с одержимостью, описанной в дневниках:
1 мая 1884 года. Сегодня играл дуэты с моим несравненным, очаровательным идеалом Бобом, к его полному восторгу.
22 мая. Все время, когда я не работаю или не прогуливаюсь (а во время прогулок мой мозг тоже работает), я начинаю тосковать по Бобу и чувствовать себя одиноким. Я даже страшусь того, как я его люблю.
31 мая. Все время после обеда я неразлучно был рядом с моим прекрасным, несравненным Бобом; вначале он стоял, грациозно облокотившись на перила балкона, — такой обворожительный, томный и что-то щебетал о моих сочинениях.
3 июня. Странное дело. Я ужасно не хочу уезжать отсюда. Думаю, что все это из-за Боба.
Есть основания полагать, что в дальнейшем отношения Боба с композитором перешли грань чисто платонических.
Несравненный, очаровательный Боб покончил с собой в 1906 году в возрасте 35 лет.
В периоды между эмоциональными кризисами, нервными срывами и тяжелыми запоями Чайковский тем не менее с неистовой энергией писал восхитительную музыку: шесть симфоний, концерт для виолончели с оркестром и три фортепианных концерта, оперы «Евгении Онегин» (1879), «Пиковая дама» (1890) и, конечно же, прославленные балеты «Лебединое озеро» (1876), «Спящая красавица» (1889) и «Щелкунчик» (1892).
В августе 1893 года он закончил свою последнюю работу — Симфонию №6, В-минор («Патетическую») и посвятил ее Бобу. 28 октября он сам дирижировал на первом ее исполнении. Будучи убежден в том, что эта симфония — шедевр, венчающий его творчество (и время показало, что он был прав), Чайковский был крайне расстроен холодной реакцией публики на премьере. Через шесть дней после этого, 2 ноября 1893 года, он умер. В своем завещании Чайковский назвал Боба своим единственным наследником.
Официальная версия, объявленная братом Чайковского Модестом, который, кстати, тоже был геем, гласила. что композитор стал жертвой эпидемии холеры в Москве — неосмотрительно выпил стакан не кипяченой воды. Эта версия, однако, всегда порождала много вопросов, и уже сразу после смерти Чайковского ходили слухи, что он покончил жизнь самоубийством. В последнее время на свет появился ряд свидетельств того, что Чайковский мог быть вынужден отравиться, чтобы избежать назревающего скандала из-за своих сексуальных отношений с юным племянником герцога Штенбока-Фермора, имеющего родственные связи с императорской семьей. В России XIX века такой скандал означал для Чайковского лишение всех прав, ссылку в Сибирь и несмываемый позор.
Чайковский был одним из величайших композиторов всех времен и народов. Хотя сейчас мы уже знаем о том, что многие из великих композиторов были, судя по всему, геями — Арканджело Корелли, Джордж Фредерик Гендель, Франц Шуберт, а возможно, и Людвиг ван Бетховен (его странная привязанность к племяннику легла в основу сюжета фильма режиссера Поля Морриссея), — именно Чайковский был человеком, чьи гомосексуальные пристрастия стали широко известны. Эпизод из книги Форстера «Морис» свидетельствует о том, что трагическая жизнь Чайковского и его мученически рожденная музыка во все времена были неразрывно связаны с жизнью гей-сообщества — этой скрытой от посторонних глаз системой знаний, которая поддерживала нас в течение долгих, мрачных лет молчания и скрытности. Это было словно произнесенное шепотом, утешающее напоминание — «Он был одним из нас».

0

31

30. АНДРЕ ЖИД

Андре Жид родился 22 ноября 1869 года в Париже. Его отец был профессором Парижского университета, а мать принадлежала к богатой нормандской династии, владевшей богатейшими имениями под Руаном. Когда Андре Жиду было 8 лет, его отец скончался; мать Андре, заботясь о его здоровье, забрала его из школы и вернула в Руан, где ребенок обучался дома. Он воспитывался по строжайшим протестантским правилам, которые предусматривали знание наизусть Библии. Именно в эти годы молодой Жид влюбляется в свою кузину Мадлен Рондо, на которой впоследствии женится.
Получив аттестат зрелости в 1889 году, он решает посвятить свою жизнь путешествиям и литературе. Он дебютировал в литературе в 1891 году; его первое произведение называлось «Тетради Андре Вальтера» и было написано в стиле исповеди. Этот стиль впоследствии становится отличительной чертой писателя. В это же время он начинает посещать «Встречи по вторникам», проходившие в парижском доме поэта-символиста Стефана Малларме.
В 1893 году Жид отправляется в путешествие по Северной Африке в компании молодого художника по имени Поль Альберт Лоран. Впечатления от этой поездки были наиярчайшие: Жид впервые смог освободиться от европейских социальных и сексуальных ограничений и увидеть множество новых возможностей, в том числе и гомосексуальных.
По возвращении в Париж Жид не имел возможности поддерживать это эйфорическое чувство раскрепощения и почувствовал, что начинает впадать в духовную апатию. Во время своего второго путешествия по Северной Африке в следующем году, в одной из гостиниц города Блида в Алжире, он случайно заметил в списке постояльцев имена Оскара Уайльда и лорда Альфреда Дугласа. В странной панике Жид покинул отель, но, не проехав и полпути до станции, вернулся. Критик Джон Доллимор писал: «… встречи с Уайльдом трансформировали жизнь Андре Жида и его творчество, которое в свою очередь оказало большое влияние на современную литературу». Однажды в Алжире Уайльд пригласил Жида в эксцентричное кафе, которое они с Дугласом частенько посещали. В своей автобиографии Жид так описывает ту встречу:
«Одурманенный убаюкивающей обстановкой этого места, я уже почти погрузился в сон, но был разбужен этой изумительной молодостью, появившейся в приоткрытой двери. Его фигура резко выделялась в полумраке комнаты, он стоял в дверях, опираясь поднятым локтем на косяк двери. Казалось, он не знал, входить ему или нет, и я уже начал бояться, что он уйдет, но он улыбнулся знаку, который подал ему Уайльд, и сел на табурет напротив нас… Он достал из кармана своего тунисского балдахина тростниковую флейту и начал играть какую-то милую песенку. Позже Уайльд рассказал мне, что его зовут Мухаммед… Шепотом Уайльд спросил меня: «Вам нравится этот маленький музыкант?»
…Я думал, мое сердце откажет мне; мне стоило невероятных внутренних усилий, задыхаясь, ответить «Да»! Угрызения совести не омрачили мне удовольствия, и никакого раскаяния за ним не последовало. Не знаю, как мне назвать этот восторг, переполнявший меня, когда я обнимал это совершенное молодое тело, такое пылкое, яростное, сладострастное.
После того как мы расстались, я еще долго пребывал в состоянии страстного ликования, и, хотя мы достигали высшего удовольствия 5 раз, я все еще пребывал в экстазе, эхо которого я продлил до самого утра».
Книга «Явства земли» стала одним из результатов алжирских впечатлений Жида. Это произведение после первой публикации в 1897 году не получило должной оценки, однако после первой мировой войны она стала исключительно значимой книгой для нового поколения французских писателей и интеллектуалов.
Тем не менее к тому времени Жид еще до конца не определился со своей сексуальной ориентацией. Шаг, на который он решается в 1895 году, характерен для его жизни, иллюстрируя ее как непрекращающуюся борьбу пуританства и чувственной вседозволенности, — вскоре после смерти матери он женится на своей кузине Мадлен Рондо. Этот брак едва ли можно назвать удачным: скорее духовный нежели плотский, он был полон конфликтов и проблем, что повлекло за собой создание романов «Имморалист» и «Тесные врата». Оба произведения повествуют о конфликте между предрассудками общества и возможностью реализовать себя, не боясь последствий.
В 1908 году Андре Жид становится одним из основателей и редакторов влиятельного журнала «Нувель Ревю Франсез». Во время первой мировой войны Жид работал в отделении Красного Креста в Париже. Кризис в его брачных отношениях с Мадлен возник в 1918 году, когда Андре влюбился в молодого человека по имени Марк Аллегре. Когда об этом узнала Мадлен, она уничтожила все его письма к ней, что сильно повлияло на Жида. Именно в это время он создает «Коридон» — платонические диалоги в защиту гомосексуализма. Публикация этого произведения вместе с автобиографией бросила тень на репутацию ближайших друзей Жида, которые начали его игнорировать. Впоследствии он понял, что предал не столько их, сколько себя, потому что не решился опубликовать «Коридон» на шесть лет раньше. В ответ он продал всю свою собственность и уехал с Аллегре во французскую часть Экваториальной Африки. Год путешествий по Конго и Чаду вдохновил Жида на жестокую критику французской колониальной системы — «Путешествия по Конго» (1925). В 1926 году, во время отсутствия Жида, был опубликован один из его шедевров — «Фальшивомонетчики», который по тем временам считался просто новаторским.
В 30-е годы Жид постепенно приобретает марксистскую политическую ориентацию, а 1932 году восхваляет коммунизм, отчасти потому, что Ленин отменил уголовное Преследование гомосексуализма. Однако поездка в СССР в 1934—1935 годах развеяла его иллюзии. Он яростно боролся с фашизмом во время второй мировой войны в Северной Африке. В 1947 году он был удостоен Нобелевской премии по литературе за «многочисленные, отличающиеся высокими художественными достоинствами авторские произведения, в которых затрагиваются общечеловеческие проблемы». Однако его книги были запрещены как Ватиканом, так и коммунистами. Постоянный поиск себя наиболее ярко отразился в дневниках Жида, которые он вел почти 60 лет — это своего рода рекорд: более 1 млн. слов, написанных одним из наиболее проницательных умов XX столетия.
Жид значителен не только из-за своего творчества, но и из-за самого факта своего существования: он воплощал не столько литературную, сколько жизненную силу. И как и любая сила, Жид был противоречивым созданием: Жан Поль Сартр считал, что он балансирует между «риском и правилами, законами протестантства и никак не вяжущимся с ними гомосексуализмом, яркой индивидуальностью и пуританской скромностью». Как бы в подтверждение этих слов, определяющих темперамент Жида, на заданный незадолго до его смерти вопрос о наибольших удовольствиях, которые были в жизни, он ответил: «Арабские ночи», Библия, плотские удовольствия и Царство Господне…»
Андре Жид скончался в Париже 19 февраля 1951 года в возрасте 82 лет.
Имена Оскара Уайльда и Андре Жида употребляются вместе не только для демонстрации их отличий, но и потому, что у них было много общего. Обычно Жида воспринимают как искателя сущности человеческой сексуальности: иначе говоря, все его работы вращались вокруг истинной сути самого себя. Уайльд же, наоборот, предпочитал маски, актерство и некую таинственность; он выражал собой социально-конструкционистский подход к пониманию человеческой сущности. Согласно этой концепции, человек — скорее каприз культуры, нежели плод природы. Тот факт, что в моей книге Жид стоит намного ниже Уайльда, вовсе не означает, что я тем самым смещаю центр тяжести в сторону тех представлений о гомосексуальной сущности, которые олицетворял Уайльд.
Это было бы по крайней мере неправильным. Дело просто в том, что Уайльд является чрезвычайно заметной и бросающейся в глаза фигурой в истории гомосексуализма, в то время как Жид — это тот самый рядовой солдат раннего этапа борьбы, без которого не было бы победы. Рядом с Жидом я поставил Марселя Пруста, который в первых десятилетиях нашего века осмелился назвать имя этой любви и тем самым навсегда изменил правила игры.

0

32

31. МАРСЕЛЬ ПРУСТ

Марсель Пруст родился 10 июля 1871 года в городе Отой во Франции. Его отец был респектабельным врачом, а мать происходила из зажиточной еврейской семьи. С девятилетнего возраста Пруст жестоко страдал от астмы. Счастливые дни, проведенные им в детстве в Йё и в Отое — эти города стали прототипами мифического Комбрэ из его нетленного шедевра, — закончились, и в дальнейшем он проводил каникулы с бабушкой на морских курортах в Нормандии.
В период с 1882 по 1889 год Пруст учился в лицее «Кондорсе» в Париже. Затем двухгодичная служба в армии и учеба в университете в Школе политических наук в Орлеане, где в 1893 году он получил ученую степень по юриспруденции, а в 1895 — по литературе. На него оказали влияние такие философы, как Анри Бергсон и Поль Дежарден, а также историк Альбер Соррель. После окончания университета он стал частым гостем в парижских салонах, совершив восхождение по социальной лестнице от буржуазных салонов мадам Страусе, мадам Обернон и мадам Лемэн до аристократической гостиной сиятельного графа Робера де Монтескье-Фезенака.
Пруст опубликовал свою первую книгу, сборник коротких рассказов под названием «Утехи и дни», в 1896 году. С 1895 по 1899 год он был увлечен написанием «Жана Сореля» и написал почти тысячу страниц этого романа, но через некоторое время окончательно забросил его. Ухудшившееся здоровье и участие в «деле Дрейфуса» стали причиной того, что Пруст разочаровался в ценностях высшего света и порвал с ним. Смерть отца в 1905 году и матери в 1908 году стали для него скорбными событиями, но он наконец получил финансовую независимость и смог сосредоточиться на главном труде своей жизни. В период между 1905 и 1908 годами он прорабатывал разные сюжетные схемы своего грандиозного замысла, но все их отверг. В январе 1909 года, когда он пил чай с черствым бисквитом, в его сознании вдруг мелькнула идея этого знаменитого опыта памяти, символизируемая madeleine cake — аллегорическим образом, легшим в основу романа «В поисках утраченного времени», — или, как это название много лет трактовалось в английском переводе, — «Воспоминания о прошедшем». В июле 1909 года Пруст начал свою усердную работу, и первый черновик был закончен в сентябре 1912 года. Он показал рукопись нескольким редакторам, включая Андре Жида, и все они отвергли ее, поэтому ему самому в 1913 году пришлось финансировать издание первого тома — «В сторону Свана». Он планировал выпустить два следующих тома, но началась первая мировая война и к тому же погиб его личный секретарь и водитель, любовник Альфред Агностелли — он разбился на аэроплане, который подарил ему Пруст.
В 1914 году Андре Жид пересмотрел свое решение и предложил Прусту опубликовать его работу. В 1919 году вышел второй том под названием «Под сенью девушек в цвету». Когда в конце того же года эта книга была удостоена престижной Гонкуровской премии, Пруст неожиданно для себя стал знаменитым. В течение следующих трех лет он опубликовал еще три части романа: «По направлению к Германтам» и части 1 и 2 «Содома и Гоморры».
В это же время Пруст активно участвовал в еще одном небезызвестном проекте — он финансировал гомосексуальный публичный дом, в котором была размещена доставшаяся ему по наследству от родителей мебель, а управляющим стал его юный друг Альбер ле Кузье. Пруст был частым гостем этого заведения, которое стало моделью S/M-борделя Жупьена в романе «В поисках утраченного времени». Биограф Пруста Джордж Пэйнтер с гомофобной снисходительностью так пишет об этом: «В этой содомской преисподней Пруст предавался своему пороку, который начался с любви к людям своего круга (Рейналдо (Ханн) и Люсьеи (Дадо)), затем продолжился платоническим влечением к людям, стоявшим на социальной лестнице выше его (Фенелон, Антуан Бибеско и другие), потом Пруст стал испытывать физическое влечение к людям, стоявшим на социальной лестнице ниже (Ульрих и Агостинелли) и, наконец, это выродилось в полное разочарование во всем и в совокупление в чистом виде с мужчинами-проститутками». Пэйнтер считает, что бичевание закованного в цепи барона де Шарлюса в выдуманном Прустом борделе Жюпьена — «это всего лишь простое описание пережитого самим Прустом мазохистского опыта» в заведении Альбера ле Кузье.
18 ноября 1922 года Марсель Пруст скончался от воспаления легких в своей обитой корковым дубом спальне, где он провел последние годы своей жизни, стремясь изолировать себя от парижского шума и грязи. Последние три тома его эпохальной работы в 3500 страниц — «Пленница», «Исчезновение Альбертины» и «Обретенное время» — вышли уже после его смерти.
В этом коротком очерке невозможно даже приблизиться к описанию этого сложного по замыслу и превосходно написанного произведения, в котором тонкие, извилистые нити эпизодов жизни Пруста искусно вплетены в гобелен художественного вымысла.  «В поисках утраченного времени» — это, возможно, величайший роман двадцатого века; это размышления о природе времени, памяти, смысле человеческого существования. Вопреки расхожим мнениям, начав читать этот роман, уже невозможно остановиться.
Глубинная суть романа абсолютно неразрывно связана с темой гомосексуальности, которая на его страницах одновременно и воспевается и затеняется. Воспевается, поскольку во Вселенной Пруста большинство персонажей в итоге становятся гомосексуалами. Во второй части книги доминирует незабвенный барон де Шарлюс — этот святой—покровитель гомосексуалистов (образ частично был навеян Прусту его старинным другом Монтескье). Затеняется в той сюжетной ветви, которая стала известна как «стратегия Альбертины», посредством которой взятый из реальной жизни любовник Пруста Альфред в романе преображается в женщину по имени Альбертина для того, чтобы скрыть от окружающих сексуальную ориентацию Марселя, от лица которого ведется повествование (хотя по ходу сюжетных хитросплетений романа Альбертина, к большому несчастью «гетеросексуального» Марселя, становится лесбиянкой). Исключительно важными для разгоревшейся в начале нашего века дискуссии о гомосексуальности являются два фрагмента романа — оба из начала «Содома и Гоморры». Первый — это гротескное описание отношений «насекомое—опыляемый им цветок», рисующее влечение барона де Шарлюса к портному Жупьену. Здесь явно чувствуется сарказм по поводу превалировавшей тогда «научной» модели гомосексуализма. Второй — более революционный — пространный, страстный панегирик гомосексуальной «расе», расе, история которой, согласно Прусту, имеет много общего с историей еврейского народа:
«Раса, над которой повисло проклятие и которая вынуждена жить во лжи и вероломстве, поскольку знает, что ее желание — то, что составляет для нее величайшее наслаждение в жизни, — является наказуемым, позорным, недопустимым… Влюбленные, которые почти отвергали саму возможность своей любви — любви, которая была для них единственной надеждой вынести так много опасностей и столь долгое одиночество… Они постоянно рискуют честью, их свобода временная — существует лишь до тех пор, пока они не будут разоблачены; их положение в обществе нестабильно, как у поэта, вначале обласканного в каждой гостиной и срывающего гром аплодисментов в каждом лондонском театральном представлении, а затем гонимого отовсюду, не могущего найти приют… это общество масонов, но имеющее гораздо более развитую структуру, более эффективно действующее и менее «засвеченное», чем ложи настоящих Свободных Каменщиков, так как опирается это сообщество на схожесть вкусов, потребностей, привычек; им грозят одни и те же опасности, они вынуждены постигать одни и те же жизненные премудрости, они говорят на понятном лишь им языке, и любой член этого сообщества всегда способен сразу же узнать другого, даже не будучи с ним знакомым… это нечестивая часть человеческого рода, но она играет в нем важную роль, то не афишируя свое существование, то выставляя себя напоказ — нагло, дерзко и раскрепощенно, появляясь там, где их меньше всего ожидали увидеть, имея повсеместно своих сторонников: среди простых людей, в армии, в церкви, в тюрьме, на монаршем троне…»
Влиятельность Пруста обусловлена тем, что он стал первым современным писателем, выразившим гомосексуальность в литературной форме. Его сложный анализ гомосексуальных персонажей своих романов дал новый толчок дискуссии о предмете в отрыве от его бывшего в моде медицинского толкования. Будучи геем, пишущим о жизни геев, Пруст создал и представил на суд читателей гораздо более подробный портрет гомосексуальности, чем это мог бы сделать любой психотерапевт или ранние апологеты движения гомосексуалов за свои права. Более того, его обсуждение гомосексуальности привлекло к этому предмету широкую аудиторию и стало гарантией того, что отныне были сняты все табу с темы, которая до этого была покрыта молчанием. Наряду с творчеством Андре Жида работа Пруста утвердила статус гомосексуальной темы в мире современной литературы.

0

33

32. МИШЕЛЬ ФУКО

Мишель Фуко родился 15 октября 1926 года в Пуатье во Франции. Отец его был известным в округе хирургом, которому хотелось, чтобы сын пошел по его стопам. Когда же выяснилось, что юный Фуко — задумчивый, замкнутый ребенок с наклонностями малолетнего преступника, отец направил его на учебу в колледж Святого Станислава. Это была католическая школа, известная своей строгой дисциплиной и порядком. В школе максимально проявились способности Фуко-студента, и после окончания колледжа Святого Станислава юноша поступил в престижный парижский лицей Анри Четвертого. В 1946 году его приняли в Педагогический институт, причем Фуко стал четвертым среди сильнейших абитуриентов. Изучая философию с признанным мэтром Морисом Марло-Понти, юный Фуко продемонстрировал удивительный интеллект. В 1948 году юноше присвоили звание лицензиата кафедры философии, в 1950 году — кафедры психологии, а в 1952 году Фуко получил диплом кафедры психотерапии.
С 1954 по 1958 годы Фуко преподавал французский в университете Упсала в Швеции, затем провел год в университете Варшавы, следующий год — в университете Гамбурга. В 1960 году Фуко вернулся во Францию и стал выполнять обязанности декана факультета философии в университете Клермон-Феррар. В этот же год был опубликован блистательный труд Фуко «Сумасшествие и цивилизация», где утверждались, чти «сумасшествие» в привычном понимании, а также скрупулезные и путаные различия, проводимые между этим понятием и «здравомыслием», представляют собой не более как стереотип века рассудочного и скептического. За эту книгу Фуко присвоили докторскую степень.
В тот же год Фуко встретился со студентом факультета философии Даниэлем Дефером, который был на десять лет моложе его. Политическая активность Дефера оказала серьезное влияние на становление Фуко. Вот как в 1981 году он отзывался об этих взаимоотношениях в своем интервью: «Восемнадцать лет своей жизни я прожил в состоянии страстного влечения к одному человеку. В какой-то момент эта страстность переросла в любовь. Но, по правде говоря, состояние страстной увлеченности мы переживали вместе».
Вторая значительная работа Фуко «Порядок вещей» представляла собой сопоставительный анализ развития экономики, естественных наук и лингвистики в XVIII и XIX веках и вышла в свет в 1966 году. Неожиданно книга принесла Фуко успех во Франции, и его имя было на слуху, по крайней мере в среде интеллектуалов. Особенно часто цитировали скандальное высказывание в конце книги о том, что «человек», последняя противоречивая формация, которая стала возможна лишь в результате произошедших за последние 150 лет коренных изменений в систематизации знаний, приближается к своему концу: недалек тот день, когда его «сотрут, как портрет, нарисованный на песке у берега моря». Если интеллектуальный предшественник Фуко Фридрих Ницше провозгласил смерть Бога, то Фуко предрек смерть человека.
Когда Даниэль Дефер отправился добровольно на службу в Тунис, Фуко последовал за ним и пробыл в стране с 1966 по 1968 год, где занимался преподавательской деятельностью (и пристрастился к наркотикам). Вдвоем они вернулись в Париж: Фуко — возглавить кафедру философии парижского университета в Винсенне, а Дефер — преподавать социологию. Это произошло вскоре после того, как студенческие волнения в мае 1968 года достигли своего апогея. Беспорядки произвели на Фуко неизгладимое впечатление. В том же году наряду с другими интеллектуалами он принял участие в создании GIP — Группы информации о положении в тюрьмах. Эта организация старалась предоставить заключенным возможность рассказывать о проблемах, с которыми они сталкиваются в тюрьмах.
В 1969 году появилась работа «Археология знаний». В 1970 году Фуко был принят на конкурсной основе в Коллеж де Франс, самый известный в стране институт исследований и обучения, на должность профессора истории систем мышления. В 1975 году публикуется работа «Дисциплина и наказание: как появились тюрьмы», возможно, самая значительная из его книг. Последние десять лет жизни Фуко посвятил работе «История сексуальности» — монументальному, но не завершенному труду. Том I «Введение» вышел в 1976 году, вызвав массу споров, второй и третий тома — «Как получить наслаждение» и «Забота о себе самом» — появились в 1984 году незадолго до его смерти.
Работа в Сан-Франциско в 1975 году, когда Фуко преподавал в университете штата Калифорния в Беркли, стала поворотным пунктом в его становлении. Он был поражен сексуальной раскрепощенностью геев, особенно это проявлялось в банях, чему он был свидетелем. «Я полагаю, — писал он, — что крайне важно, чтобы сексуальные устремления могли реализовываться так же, как это происходит в банях. Вы встречаете там мужчин, которые имеют к вам такое же отношение, как и вы к ним: у вас нет ничего кроме тела, и посредством различных вариаций вы можете достигать наслаждения. Вы раскрепощаетесь внешне, вы не тяготитесь прошлым, вы свободно самовыражаетесь».
«Ограниченный опыт» типа S/M представлял для Фуко особый интерес. По этому поводу он высказывался так: «Я не думаю, что это направление сексуальных отправлений сродни выявлению и изучению наклонностей S/M в недрах нашего подсознания. Я считаю, что S/M выходит за эти узкие рамки; на самом деле это создание новых возможностей получать наслаждение, о которых люди прежде и не догадывались». В течение нескольких последующих лет он снова и снова возвращался в Сан-Франциско, последний раз приехав сюда в 1983 году, когда в банях вовсю бушевал СПИД, а сам он был болен (хотя, вероятно, и не догадывался об этом).
Спустя десять лет со дня смерти Мишеля Фуко его идеи об эволюции западной цивилизации за последние три столетия по-прежнему имеют огромное значение. Вряд ли кому-либо за последнее десятилетие  удавалось столь фундаментально и обоснованно изложить научную мысль. Его влияние на сознание геев было велико, особенно после выхода первого тома «Истории сексуальности». Здесь он выразил свои взгляды, известные как теория социальной конструкции: под сексуальностью понимается не «естественное» и непосредственное проявление, а некая культурная модель, содержание которой существенно меняется в зависимости от времени и места. Он утверждал, что современный гомосексуалист и гетеросексуал — изобретение сравнительно недавнего прошлого. До XVIII века не было ни гомосексуалистов (ни соответственно гетеросексуалов). Были только гомосексуальные (или содомические) и гетеросексуальные акты. Лишь в XVIII и XIX веках у этих актов стали появляться отличительные черты. «По определению старинных гражданских или канонических кодексов, — пишет автор в одном известном отрывке, — содомия была отнесена к категории запрещенных актов; виновный в совершении этих актов являлся лишь юридическим субъектом таких актов. Гомосексуалист XIX века — это типаж, прошлое, история болезни и детство, а также вид жизни, форма жизни, язык, бесстыжее тело и, похоже, непостижимая физиология… Прежде содомия считалась временным отклонением; теперь гомосексуалист стал видом». Иными словами, сексуальность, которую нам хотелось бы считать основой нашей самобытности, составляющей нашего существования, истинной сутью нашей природы, — одно из самых дорогих нашему сердцу базовых представлений — оказалась всего-навсего исторической конфигурацией, которую мы даже четко себе не представляем, потому как тщательно обосновались внутри. Изучая силу, которая организует нашу сексуальность с точки зрения медицины, психиатрии, религии и закона, и сдерживающие факторы этой силы, Фуко предложил эту тему к обсуждению таким образом, чтобы в нем смогли участвовать все, будь то начинающий ученый, занимающийся изучением этой проблемы, или работающий на улице активист движения против СПИДа. В последние годы жизни революционная мысль Фуко работала в направлении, которое он называл «утрированная и пессимистичная активность». Едва ли приходится сомневаться в том, что влияние этих идей будет неуклонно возрастать.
Мишель Фуко умер 23 июня 1984 года из-за осложнений, вызванных СПИДом, в Париже.
Неизвестно, знал ли он вообще о том, что у него СПИД, поскольку распространение болезни в то время только начиналось. Последние дни жизни Фуко запечатлены в романе «Другу, не спасшему мне жизнь», который никого не оставляет равнодушным. Книга вышла в 1990 году, автор — молодой приятель Фуко Ерве Гибер — избрал для своего произведения несколько завуалированную форму.
Место Фуко определено в этой книге рядом с Энди Уорхэлом и Джоном Кейджем. Что и говорить, каждый из них сделал революцию в своей области. Представив Фуко первым из этих трех выдающихся деятелей, я лишь продемонстрировал свое понимание того, что его труд в большей степени имеет отношение — на самом деле самое непосредственное отношение — к современным вопросам сексуальной ориентации геев и лесбиянок.

0

34

33. ЭНДИ УОРХЭЛ

Анджей Вархола, а именно так звучит его настоящее имя, родился 6 августа 1928 года в Форест-Сити, штат Пенсильвания. Его родители эмигрировали из Чехословакии, отец работал шахтером на угольной шахте. О жизни юного Энди известно крайне мало. В 1949 году Уорхэл закончил в Питсбурге Технологический институт Карнеги, получив диплом художника-дизайнера. Переехав в Нью-Йорк, Энди изменил свою фамилию на Уорхэл и стал работать художником-оформителем в магазинах модной одежды «Тиффани и Ко.», «Бонвит Теллер», а также в журналах «Воуг» и «Глэмор». К середине 50-х годов работа в рекламе принесла успех, благодаря которому стала возможной покупка дома в центре Манхэттена. Тем не менее удовлетворенности Уорхэл не испытывал, и он начал рисовать. В 1960 году он нарисовал серию картинок на основе комиксов «Супермен» и «Утенок Трейси», однако едва ли это можно назвать успехом. Лишь в 1962 году на выставке рисунков для консервированных супов фирмы «Кэмпбелл», проходившей в Лос-Анджелесе, о работах Энди заговорили как о сенсации. Начало было положено. Уорхэл был в центре движения поп-арт, куда входили такие художники, как Рой Лихтенштейн, Роберт Раушенберг и Джаспер Джонс (эта пара поддерживала любовные отношения в течение шести лет).
В 1962 году краска на консервные банки по-прежнему наносилась мазками. Однако уже к 1963 году Уорхэл стал использовать шелкографию, и с этих пор большинство его работ выполнялось именно в этой манере. Совершенно безликие, приспособленные к массовому производству, шелковые оттиски идеально подходили для данных целей. Искусствовед Роберт Хьюз писал: «Разрисовывать консервную банку само по себе не значит заниматься настоящим искусством. Но подлинным в Уорхэле остается то, что уровень производства супа в консервной банке он поднял до уровня создания картин, придав им характер массового производства, — потребительское искусство имитирует процесс, а также облик потребительской культуры».
Подчеркивая упомянутый аспект массового производства, Уорхэл стал называть свою студию «Фабрикой». В середине шестидесятых годов «Фабрика» превратилась в место встреч всякого рода талантливых и незаурядных личностей, таких, как ди Седжуик, Холли Вудлон, Вива и Ультравайолет. Рисунки выпускались совместно группой единомышленников под руководством Уорхэла.
В этот же период Уорхэл стал снимать фильмы — или вернее было бы назвать их антифильмами — бессодержательные хвалебные гимны скуке и эротике, которые подчас тянулись ни много ни мало по двадцать пять часов. Сюда относятся «Ешь», «Blowjob» («Реактивный самолет»), «My Hustler» («Мой заводной жулик»), «Девушки из Челси», «Blue Movie» («Скучный эротичный фильм»).
5 июня 1968 года агрессивно настроенный ученик Уорхэла по имени Валери Соланас выстрелил в художника, серьезно ранив его. На выздоровление ушел год, но Уорхэл так до конца и не оправился от ран. («После выстрела я как во сне. Ничего не понимаю. Не пойму, жив я или умер».) Оставив своих неуемных приверженцев, в 1970 году Уорхэл стал приобщаться к миру знаменитостей. Начался самый продолжительный период его творчества, когда на шелковых оттисках появились ослепительные портреты Мэрилин Монро, Лайзы Минелли, Джимми Картера и председателя Мао. Уорхэл также сотрудничал с режиссером Полем Моррисеем в фильмах «Дрянь» и «Одинокие ковбои». В главной роли снимался великолепный, сексуально привлекательный Джо Д'Аллесандро. Эти фильмы претендуют на большую утонченность по сравнению с теми, что Уорхэл снял в 1960 году самостоятельно.
В 80-е годы Уорхэл стал брать больше коммерческих заказов и заказов на рекламу. UH также подружился с начинающими художниками Кейтом Харингом и Жаном-Мишелем Баскиа и стал их наставником. Уорхэл был человеком-загадкой. Тихий, скромный, он не скрывал своей сексуальной ориентации, хотя и признавал, что предпочитает участию наблюдение или чтение о сексе: «Любовные фантазии гораздо лучше любви плотской, — утверждал он. — Никогда не заниматься этим — очень увлекательное занятие». Он любил окружать себя толпой шумных почитателей, однако всегда производил впечатление человека одинокого. Терпеть не мог давать интервью, иногда спрашивал у интервьюирующих, что они хотели бы от него услышать, и разрешал опубликовать сказанное. Свой внутренний мир он скрывал за тщательно возведенным фасадом, таким же студийно безликим и демонстративно банальным, как и его искусство. Нередко он отправлял похожего на себя знакомого читать лекции от своего имени.
На следующий день после несложной операции по удалению желчного пузыря, 22 февраля 1987 года, Уорхэл умер во сне от сердечного приступа в Медицинском центре Корнуэлл на Манхэттене. Энди Уорхэл был, без сомнения, видным художником своего поколения. Он был бесконечно влюблен в современную культуру со всей ее банальностью и откровенным потребительством. Он был увлечен идеей искусства и бизнеса, замечая при этом, что «успех в бизнесе — самый интересный вид искусства». Искусствовед Джон Расселл писал об Уорхэле, что он «все переворачивал с ног на голову и выворачивал наизнанку, и это у него получалось. По его картинам не скажешь, что они нарисованы рукой человека, не говоря уж о традиционных приемах. Его скульптура напоминала коробки, которые принес посыльный парнишка. Он снимал кинофильмы, где практически не было движения… Что до художественного своеобразия работ, то он просто не думал об этом… Что до признания, которое, как правило, венчает высокое искусство в случае успеха, то он также не придавал этому значения и говорил, что хотел бы, чтобы минут на пятнадцать каждый человек в мире стал знаменитым».
Во многом достижения Уорхэла в изобразительном искусстве аналогичны успехам Джона Кейджа в музыке: оба они перевернули наши основные представления об искусстве: Уорхэл тем, что довел самые тривиальные образы до уровня «искусства», Кейдж тем, что расширил рамки музыки, используя все виды шума и даже тишину. Но может быть, именно их гомосексуальность, их постоянное положение изгоев как раз и позволили им задаваться столь важными и имеющими столь серьезные последствия вопросами, затрагивающими самую суть искусства?

0

35

34. ДЖОН КЕЙДЖ

Джон Кейдж родился 5 сентября 1912 года в Лос-Анджелесе в Калифорнии. Сын изобретателя, он рано проявил собственную изобретательность: в двенадцать лет вел радиопрограмму на радиостанции KNX в Лос-Анджелесе, при этом сам исполнял музыкальные произведения на фортепьяно. В 1928 году его приняли в Помона-Колледж, но через два года Джон уехал в Париж. Там он рисовал, писал стихи, сочинял музыку и одновременно работал у архитектора, сотрудничавшего с Марселем Душамом, художником-дадаистом, чьи работы существенно повлияли на становление Кейджа. Вернувшись в 1931 году в Калифорнию, Джон работал поваром и садовником, одновременно приступив к изучению музыки двенадцати тонов Арнольда Шонберга. Полный отказ Шонберга от традиционной гармонии и соотношения тональности вызвал интерес у Кейджа, и в 1934 году, когда Шонберг переехал в Лос-Анджелес, скрываясь от нацистского преследования (его музыку осудили как «декадентскую»), Кейдж убедил композитора давать ему бесплатные уроки по композиции. Однако быстро обнаружилось расхождение в стилях и философских подходах: Шонберга интересовала полностью подконтрольная музыка, тогда как Кейдж тянулся к чему-то иному, только вот не знал, к чему именно. Шонберг, должно быть, понимал это, объявив своего юного ученика «не композитором, а гениальным изобретателем». Эта оценка всегда была лестна Кейджу.
Когда в 1937 году Кейдж непродолжительное время жил в Сиэтле, где учился и работал аккомпаниатором в танцевальном классе Школы искусств Корниш, он встретился с танцором и хореографом Мерее Канингемом, с которым они шли рука об руку и в искусстве и в жизни в течение последующих пятидесяти пяти лет.
Поступив в 1938 году на факультет в Миллз-Колледж в Окленде в Калифорнии, Кейдж вплотную приступил к освоению неисследованных музыкальных пространств. В 1939 году он написал монументальное музыкальное произведение для фортепьяно, тарелок и проигрывателей с различной скоростью. В 40-е годы Кейдж постоянно гастролировал с Мерее Канингемом. Их творческий союз назывался «Верим в себя».
Обосновавшись в Нью-Йорке, Кейдж поступил на курсы дзен-буддизма в Колумбийском университете, учеба на которых сыграла важную роль в развитии его творческой индивидуальности. В 1950 году его интерес к не западному образу мыслей возрос еще более после знакомства с И Шинг, древней китайской «книгой перемен», согласно которой действие в значительной степени зависит от того, какой стороной повернется монетка. На Кейджа произвело глубокое впечатление представление об огромной роли случая в делах космических и человеческих. Среди значительных работ, появившихся в результате интереса, проявленного к воле случая, был «Воображаемый пейзаж 4» (1951). Это произведение написано на основе вещания двенадцати радиостанций, причем тональность и звучание скрупулезно перекладываются на ноты, а содержание определяется любым «живым» эфиром в данный момент. Пожалуй, кульминацией этого периода экспериментов Кейджа было знаменитое «4'33" для фортепиано» (1952). Тишина на сцене в течение четырех минут и тридцати трех секунд, разделенная на три ритма, не имеет целью навязать миру своего рода контролирующий порядок, а скорее создает пространство, в котором возможны любые звуковые явления — проезжающие машины, случайное покашливание публики, звуки собственного сердцебиения. Разумеется, публика не знала, как реагировать, и музыку Кейджа нередко освистывали — подчас и сами музыканты.
За время долгой и продуктивной работы пытливое и подвижное воображение Кейджа все время освещало новые просторы, куда бы он ни направлял свою энергию. В «Уильяме Микс» (1952) и «Фонтана Микс» (1958) он реализовал свои ранние новаторские опыты с записанной пленкой. Другими заметными работами стали «Эллиптическая конструкция с зимней музыкой» (1964); «Хпшд» (1969) для нескольких клавесинов, пятидесяти одной пленки, слайдов, фильмов и прожекторов с цветной подсветкой; «Рооратория» (1979), основанная на звуках «Finnegans Wake» («Пробуждения финнеганса») Джеймса Джойса; «Евроопера 5» (1987—1990) — обширное многозвуковое созерцание электронных и оперных звуков.
В 40-х годах Кейдж был непродолжительное время женат. С 1970 года до самой смерти 12 августа 1992 года он и Мерее Канингем жили вместе в Нью-Йорке. В статье, посвященной Кейджу и опубликованной в «Нью-Йорк Тайме» в 1967 году, критик Ричард Костеланиц замечает: «Возможно, ни один из живущих сейчас людей искусства не оказал такого значительного влияния на столь непохожих и столь замечательных людей. В наше время даже те критики, которые не соглашаются с ним, уважают его стремление доводить свои идеи до их «безумного» завершения. Кроме того, в течение стольких лет он влачил столь жалкое существование, что вряд ли у кого-либо возникнут серьезные сомнения относительно его цельности».
Писатель, философ и композитор, Кейдж написал такие книги, как «Тишина» (1961), «Понедельник год спустя» (1967), «Пустые слова» (1979), «Тема и вариации» (1982) и «X» (1983). Кейджа высоко ценят не только за то, что он оказал глубочайшее воздействие на других композиторов, но также за то, что влияние его идей распространилось на живопись, танец, исполнительное искусство и поэзию. По-новому взглянув на суть музыки — любой звук, согласно его космологии, есть музыка, — он оставил нам совершенно иной музыкальный мир, который не сможет стать прежним. После Кейджа мы никогда не услышим наш мир в прежнем звучании.

0

36

35. РУТ БЕНЕДИКТ

Рут Бенедикт родилась 5 июня 1887 года на ферме в Шенанго Вэли на севере штата Нью-Йорк. Ее отец, способный и перспективный молодой хирург, умер, когда Рут была грудным ребенком, и ее растили мать и бабушка с дедушкой. Последовав примеру матери, Рут поступила в Вассар-Колледж в Пуфкипси, штат Нью-Йорк, осенью 1905 года. Получив в 1909 году диплом бакалавра гуманитарных наук по специальности «английский язык», Рут провела год в Европе, затем три года преподавала в Калифорнии в школах для девочек. В 1913 году она встретила Стэнли Бенедикта, студента-медика, и в 1914 году они поженились. Они поселились в пригороде Лонг-Айленда Дуглас-Манор, Бенедикт стала домохозяйкой, однако загородная жизнь показалась ей бессмысленной и невообразимо скучной. Чтобы занять, вернее, спасти себя, она писала стихи (некоторые из них опубликованы под псевдонимом Анн Синглтон) и биографию Мэри Уоллстоункрафт, первую в ряду запланированных биографий, как Рут сама выражалась, «не смирившихся и полностью раскрепощенных женщин предыдущего поколения». Издательство «Хьютон Мафлин» отказалось напечатать эту работу, и при жизни Бенедикт труд так и не был опубликован.
В 1919 году Рут предприняла важный шаг, записавшись на некие курсы в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке. Поощряемая своими учителями, она продолжила обучение у известного антрополога Франца Боаса в Колумбийском университете, где в 1923 году получила степень доктора философии за диссертацию под названием «Концепция духа покровительства в Северной Америке». Она оставалась в Колумбийском университете в качестве помощника Боаса и преемника, на которого пал выбор, и там же через некоторое время стала профессором антропологии.
В 1922 году во время работы помощником Боаса и преподавателем в Барнард-Колледже Рут познакомилась с младшим научным сотрудником по имени Маргарет Мид. Они стали близкими друзьями, и к 1925 году у них уже сложились любовные отношения (даже несмотря на то что в 1923 году Мид вышла замуж). Эти взаимоотношения носили характер физической и эмоциональной близости, а также интеллектуального содружества и были настолько глубоки, что две женщины постепенно стали признавать, что затрудняются определить — кому принадлежит тот или иной замысел. Эти взаимоотношения также сказались и на характере их работы. Биограф Маргарет Каффри пишет: «Бенедикт считала, что изучение нетипичных явлений соответствует складу ее характера: с самого детства она ощущала себя чужой в американском обществе. Теперь и перед Бенедикт, и перед Мид новая психология ставила вопросы относительно их любви — была ли это болезнь, просто неврастения, или это была аномалия, заслуживали ли они изгнания из общества? Такие вопросы возникали и в целом, и в связи с их чувствами друг к другу, и в 1926 году, когда Мид и Бенедикт вместе работали в Барнарде и Мид писала работу «Совершеннолетие в Самоа», они приступили к изучению отклонений и в конце концов предприняли осторожную попытку изменить подход к человеку с отклонениями от полного неприятия до положительного восприятия. «Чтобы облегчить свою задачу, они ввели понятие положительного и отрицательного отклонения: женщины, которым нравятся женщины, подпадают под понятие положительного, если они принимают свою любовь как нормальную альтернативу общественным условностям; отрицательным отклонение считается лишь тогда, когда такие женщины замыкаются в гомофобии своего общества и вследствие этого ненавидят себя. Человек с отклонениями, утверждала Бенедикт, это «не какой-то вид, требующий определения и описания на основе общепринятой психологии аномалии». Напротив, человек с отклонениями — это всего лишь «вид, к которому общество, где он рожден, не испытывает интереса».
Хотя со временем физические отношения Бенедикт и Мид утратили свою остроту, их интеллектуальный союз оставался неизменным до самой смерти Бенедикт. У Мид были другие возлюбленные, как мужчины, так и женщины, а также двое других мужей. В 1931 году Бенедикт влюбилась в Натали Реймонд и прожила с ней следующие восемь лет. Каффри объясняет это так: «Для Рут Бенедикт ее взаимоотношения с Маргарет Мид были откровением. Очевидно, они затронули столь глубинные струны ее души, что с того момента эта женщина стала любить женщин». Рут официально рассталась со своим мужем в 1931 году.
Одним из устремлений Бенедикт как женщины женолюбивой была попытка изменить отношение общества к гомосексуальности. В частности, она приняла постулат психологии и психиатрии, определяющий гомосексуальность как болезнь. В этих целях она опубликовала в 1934 году статью под заголовком «Антропология и аномалия» в «Журнале общей психологии». Она начала с того, что подставила под сомнение идею «нормального» и «аномального» как абсолютные категории и показала, что «всякий раз, когда в каком бы то ни было обществе гомосексуальности было отведено достойное место, люди, которые не могут любить иначе, играли соответственно те достойные роли, которое общество отводило им». В качестве примера она приводила культуру Древней Греции, а также те общества коренных американцев, для которых трансвестизм (berdache) — явление заурядное. Более того, она утверждала, что равным образом определенные ценности, считающиеся в нашем обществе аномальными, не выходят за рамки привычного в других обществах, где считается идеальным определенное поведение, которое у нас является предосудительным. В качестве примера она привела народ добу из Новой Гвинеи, для которых люди «жизнерадостного, добродушного нрава, трудолюбивые и готовые оказать помощь» полагаются людьми «глупыми, недалекими и явно свихнутыми»; а для народа Kwakiuti (куакиутл) из Британской Колумбии мания величия в нашем понимании — «неотъемлемая черта идеального человека». Следовательно, утверждает Рут, «нам придется признать, что понятие нормальности — категория культуры».
Бенедикт развила свою концепцию относительности культуры в книге «Типы культур» (1934), выдающейся работе, которую перевели на четырнадцать языков, реализовав свыше 1,5 миллионов копий. Каффри пишет: «Воздействие «Типов культур» на американскую мысль многопланово. Книга послужила сигналом и катализатором для окончательного признания парадигмы коренных изменений в общественных науках и в американском обществе и определила место новой парадигмы двадцатого века или взглядов мира, которые сложились к этому времени… В начале текущей декады биология прочно утвердилась в роли главной побудительной силы человечества. Биологический детерминизм не оставляет места для изменений… Бенедикт показала решающую роль культуры в создании трех различных образов жизни, а именно народов зуни, добу, Kwakiuti (куакиутл), что явилось окончательным и весомым доказательством того, что биология подменяет культуру в качестве основного фактора, обусловливающего жизнь человека».
Результатом работы Бенедикт среди народа зуни в Нью-Мексико стал двухтомник «Мифология зуни», вышедший в 1935 году. Другие работы «Раса, наука и политика» (1940) и «Хризантема и меч» (1946) представляют собой анализ переплетающихся типов культур эстетизма и милитаризма в японском национальном характере, В 30-х годах она боролась против цензуры за права индивидуума и организовала сбор подписей под публикуемым осуждением нацистской науки. После того как в 1939 году прекратились отношения с Натали Реймонд, Бенедикт влюбилась в Рут Валентин, и они жили вместе в Нью-Йорке до дня смерти Бенедикт 17 сентября 1948 года.
Рут Бенедикт была одним из ведущих деятелей эволюции социальных наук. Ее деятельность внесла весомый вклад в современную антропологию культуры. Более того, ее представления об относительности культуры и значении культуры в сопоставлении с биологией при определении индивидуальности и ценностей во многом предвосхитили труд Мишеля Фуко и доводы социального конструктивизма и эссенциализма, что оживило современную дискуссию о геях. Предложив модель роли культуры при определении ценностей, Бенедикт также показала, что наше глубоко погрязшее в гомофобии общество не безнадежно и не есть непреложная данность, в нем на самом деле возможны изменения.

0

37

36. ДЖЕЙМС БОЛДУИН

Джеймс Болдуин родился 2 августа 1924 года в негритянском районе Нью-Йорка Гарлеме. Среди девяти братьев и сестер Джеймс был старшим, и ему нередко доставалось от своего отчима-священника, который любил повторять, что Болдуин самый отвратительный ребенок, которого он когда-либо видел. Однако в возрасте 14 лет Джеймс пошел по стопам своего отчима и стал священником, но священником, не относящим себя ни к одной из конфессий, или «трясуном», как их называют в Америке. Последующие два года Джеймс Болдуин проповедовал «вне школы» в церкви Файерсайд Пенткостал в Гарлеме. Сама школа представляла собой Высшую школу Девитт Клинтон в Бронксе преимущественно для белых, где, как говорил сам Болдуин, он прочувствовал «стигмы за то, что ты негр».
После окончания школы Джеймс переехал в Гринвич Виллидж, брался за случайную низкооплачиваемую работу, пытаясь как-то поддерживать своих братьев и сестер. В это же время он начал публиковать свои обзоры и эссе в столь уважаемых изданиях, как журналы «Нейшн», «Нью лидер», «Комментари».
Все это время Болдуин чувствовал, что находится в тисках двойного прегрешения: быть чернокожим в расистской Америке и быть геем в афроамериканском обществе, пропитанном гомофобией. В 1948 году с паспортом и деньгами, которых не хватило бы и на карманные расходы, Джеймс приезжает в Париж. Здесь он проводит восемь лет, но при каждом удобном случае подчеркивает, что не является экспатриантом: «Только белые американцы могут считать себя экспатриантами. Оказавшись по другую сторону океана, я смог четко осознать, откуда я родом, и убедиться в том, что привез с собой самого себя, а это и есть мой дом. От этого никуда не уйти. Я внук раба, и я писатель. Мне нужно уживаться и с тем, и с другим». И уже после возвращения в Америку в 1957 году время Болдуина неизменно делилось между Нью-Йорком и югом Франции.
Во Франции Болдуина, писавшего художественную прозу, посетила муза. Источником вдохновения был друг и возлюбленный Люсьен Хапперсбергер. В 1953 году Джеймс публикует свой первый автобиографический роман «Go Tell it on the Mountain» — о юных годах, проведенных в Гарлеме. За ним последовали «Комната Джованни» (1956) — история белого мужчины, разрывающегося между любовью к мужчине и женщине, и «Чужая страна» (1962), где главным героем является гей и не последнее место занимают расовые отношения. Эти романы принесли Болдуину широкое признание и славу нового сильного автора в американской литературе. Однако вместе с тем его книги вызвали резкую критику, особенно среди чернокожего населения, из-за трактовки гомосексуальности. Для многих чернокожих само упоминание гомосексуальности в кругу собратьев было табу. Основная тема Болдуина, как заявил член организации «Черная Пантера» Элдридж Кливер в известной обличительной речи, раскрылась в «неприкрытой ненависти к чернокожим». И во время жизни Болдуина, и в настоящее время его огромная заслуга как гея, как выдающегося чернокожего писателя, как правило, недооценивается.
Влияние Болдуина на жизнь современников велико. Особую роль играют сборники его эссе: «Записки родного сына» (1955), «Никто не знает моего имени» (1960) и особенно «В следующий раз — пожар» (1963), благодаря которым он стал видным деятелем движения за гражданские права в своей стране. Первоначально задуманная как статья для «Нью-Йоркера» о сепаратистском движении черных мусульман, книга «В следующий раз — пожар» — поразительный, красноречивый, откровенный рассказ о боли, гневе и отчуждении чернокожих в белой Америке. Болдуин обвиняет белых в том, что они приносят черных в жертву, насаждая в них ненависть и делая их заложниками своих преступных фантазий. «В основе проблем американских негров, — писал он, — лежит потребность белых американцев найти способ уживаться с неграми, с тем чтобы суметь жить в ладу с самими собой».
В 60-х годах Болдукн был одним из активистов зарождавшегося движения за гражданские права, хотя он всегда возражал против слов «лидер» и «оратор». Моя задача, говорил он, заключается лишь в том, чтобы «засвидетельствовать правду». Он был диссидентом в принципе, и его выступления отличались красноречием и резкостью, поскольку простые ответы на идеологические вопросы были для Болдуина неприемлемы. Помимо деятельности, связанной с гражданскими правами, Болдуин протестовал против войны во Вьетнаме, и как человек, не скрывавший своей сексуальной ориентации, все более откровенно осуждал дискриминацию геев и лесбиянок.
В последние годы жизни слабое здоровье Болдуина и злоупотребление спиртным стали причиной невысокого качества его книг. Такие романы, как «Если бы Бель-стрит могла говорить» (1974) и «Прямо у меня над головой» (1979), нельзя признать удовлетворительными. Тем не менее его авторитет общественного деятеля не ставился под сомнение ни в 70-х, ни в 80-х годах. В знак признания заслуг Болдуина его избрали в 1986 году командором ордена «Почетного легиона» при французском правительстве. 1 декабря 1987 года Болдуин умер от рака в Сан-Пол-де-Ванс на юге Франции.
«Так трудно, — писал как-то Болдуин, — сказать жизни «да». Его всегда волновал мучительный поиск того, как обрести самого себя, как стать правдивым, как сказать «да» без страха — принять свой собственный сексуальный выбор, свою собственную расу, свои собственные горькие противоречия. В интервью «Адвокату» в 1986 году Болдуин говорил: «Неспособность любить — основная проблема, поскольку этой неспособностью прикрывается определенный страх, страх быть задетым за живое. И если к вам нельзя достучаться, вы не способны к переменам. А если вы не способны меняться, то вы толком и не живете». Из приведенного высказывания ясно, что тяжелый крест и есть суть жизни и деятельности Болдуина, секрет его непреходящего значения для борьбы и за то, чтобы быть геем, и за то, чтобы быть черным, и за то, чтобы быть человеком.

0

38

37. ХАФИЗ

Мухаммед Шамз-ибн-Хафиз родился предположительно в 1326 году в персидском городе Шираз, столице провинции Фарс, на территории которой находится современный Иран. Незнатного происхождения, Хафиз провел свои молодые годы в бедности; поговаривают, что по ночам он работал в пекарне, чтобы прокормить мать, а днем учился. Как бы то ни было, достоверного о его жизни известно крайне мало, а в легендах недостатка нет. Хафиз жил в тяжелое и опасное время: арабское владычество сменялось господством монголов, что нередко сопровождалось жестоким насилием.
К тридцати годам Хафиз, похоже, утвердился в статусе придворного поэта, имея весьма ненадежный доход, зависящий от покровительства власть имущих. К примеру, он добился расположения Джалала-ибн-Шаха Шуя, который назначил его преподавателем Корана и других теологических предметов в школе при мечети в Ширазе. Будучи персом, Хафиз принадлежал к шиитской ветви ислама (в отличие от ненавистных арабов, которые были суннитами). Тем не менее огромное влияние на Хафиза оказало мистическое направление в исламе — суфизм. Хотя до конца не ясно, стал ли Хафиз настоящим суфием, поскольку он вполне мог учиться вместе с шейхом Махмудом Аттаром. Имя Хафиз, которым он подписывал свои стихи, означает «чтец Корана». Хафизу присуща своеобразная стихотворная форма, доведенная им до совершенства. Это любовная газель, лирическое стихотворение, состоящее из шести—пятнадцати рифмованных двустиший, объединенных не столько логикой, сколько символикой и образностью: нередко газель сравнивают с нитью жемчуга. Любовь и вино — традиционные темы газели, поскольку символизируют исступленный восторг и раскрепощение. Взявшись за эти темы, Хафиз овладел ими в совершенстве и вместе с тем привнес в них свое собственное видение суфийского мистицизма и страстное стремление к полному, забытому союзу земного и божественного. О суфийской концепции божественного переводчики Хафиза Питер Эйвери и Джон Хит-Стаббз писали: «Нельзя исключать возможности того, что традиция неоплатонизма повлияла на принятие суфизмом концепции Божественного как Абсолютной Красоты, причем все различимые в мире природы проявления красоты являются неполными и мимолетными. Это породило концепцию романтической любви, суть которой изложена в речи Диотома к Сократу в «Simposium» («Беседах») Платона… Для персов, а также для греков, земное выражение Божественной Красоты, которую созерцает влюбленный, воплощено, как правило, в облике красивого юноши».
Стихотворения Хафиза можно расценивать как аллегорию Божественной Красоты, и тем не менее их отличает недвусмысленная, откровенно земная коннотация. Известная, часто цитируемая строчка Хафиза предостерегает: «Райский Сад, возможно, приятное место, но помни о тени ивы и о зеленой полосе плодородного поля». Считается, что Хафиз пренебрег мечетью ради таверны. Репутация человека распутного и резкая критика Хафиза со стороны приверженцев традиционных устоев привели к тому, что покровитель Хафиза шах Шуя прогнал его по настоянию представителей духовенства, хотя со временем Хафиз восстановил свои позиции при дворе.
По достижении зрелого возраста слава Хафиза дошла до Индии и территорий, где говорили на арабском, и, хотя Хафиз получил приглашение от султана Ахмеда посетить Багдад и от Махмуда Шаха Бахмани, правителя Декана, присоединиться к своему двору, поэт отказался от приглашений и предпочел остаться в своем любимом Ширазе, чьи сады, укромные местечки и пылких юношей он воспевал в своих стихах.
Вот, возможно, самое знаменитое, прославившее его еще при жизни двустишие:
«Когда б сей страстный, сей светлокожий турок из Шираза любовью привязал меня к себе,
и Бухару, и Самарканд не пожалел бы я за бархат родинки, что на его щеке».
Утверждают, что, когда безжалостный предводитель монголов Тамерлан вошел в Шираз, он приказал привести к нему Хафиза. Имея в виду известное двустишие, Тамерлан спросил: «Как же это так — я обескровил тысячи городов и земель, чтоб приумножить славу и богатство Бухары и Самарканда, где я живу и где строю свою империю, а ты, Хафиз, ничтожный человечишко, осмелился променять их на какую-то родинку на щеке своего приятеля?» На что Хафиз отвечал: «Господин, именно из-за своей расточительности я настолько беден, что мне и отдать-то больше нечего». Тамерлану явно понравилась находчивость поэта. В достоверности этой истории можно усомниться, однако легенды лишь подчеркивают необыкновенную популярность Хафиза и при жизни, и после смерти. Действительно, едва ли будет преувеличением оказать, что известность Хафиза среди людей, говорящих по-персидски, даже превышала популярность Шекспира в англоязычном мире. И в наши дни говорящие на персидском языке люди цитируют Хафиза практически так же, как мы Шекспира, — в обыденной жизни, не отдавая себе в этом отчета.
В 1389 или 1390 году Хафиз умер в своем любимом Ширазе, где его могила и по сей день остается местом паломничества. Известно, что Хафиз составил сборник своих стихов — «Диван», однако впоследствии сборник был утрачен и составлен заново другом поэта Мухаммедом Гуландамом. Из-за необыкновенной и неизменной популярности Хафизу приписывают в настоящее время тысячи стихов и тысячи вариантов этих стихов. Наиболее достоверные рукописи содержат около пятисот стихов, однако ученые-исследователи сетуют на то, что вряд ли когда-либо смогут определить подлинное число и «точные» варианты этих стихов.
В целом я не включал в настоящий сборник геев и лесбиянок, которые внесли вклад в другие, кроме нашей, типы культур, поскольку это цель совсем иного проекта. Хафиз же включен в этот сборник потому, что, несмотря на относительную неизвестность Хафиза на Западе в настоящее время, его влияние в прошлом трудно недооценить. Если можно говорить о том, что в XVIII веке Запад заново открыл для себя греков и их отношение к гомосексуальности благодаря таким деятелям, как Иоганн Иоахим Винкельманн, то первые переводы персидских поэтов, появившиеся приблизительно в то же время, познакомили Европу и Англию с еще одним типом культуры, в которой воспевалась страстная любовь мужчины к мужчине. Не свободные от гомофобии западные переводчики с готовностью отрицали сексуальную направленность этих стихов: вот как объясняет это один из первых переводчиков Хафиза: «Чтобы снять с себя подозрения в предвзятости, мы должны сразу оговориться относительно одного настолько очевидного изъяна нашего автора, что его невозможно скрыть, поскольку, если все оставить без объяснений, это непременно навлечет на него такое же моральное осуждение, которое, к сожалению, постигло некоторых из первых поэтов и даже некоторых философов античности». Проницательные читатели из числа геев увидят то, что им следует увидеть. Мусульманская культура отвергалась гетеросексуалами по той же причине, по которой эта культура привлекала геев или бисексуалов, таких, как Байрон, Уильям Бекфорд, сэр Ричард Бертон, Оскар Уайльд, Андре Жид, Т. Е. Лоуренс, а также Е. М. Форстер.
Поскольку в настоящее время работы Хафиза на Западе почти не известны, я завершаю свой рассказ о нем этой чудесной газелью, которая доставит вам удовольствие:
Венец растрепанных кудрей, румянец от хмельной услады,
Сорочка нараспашку, бокал вина в руке, уста напев мурлычат —
Взор, навлекающий беду, мурлыканье столь жалобно, столь сладко —
Таким вошел он прошлой полночью и сел у изголовья.
Склонился к уху моему и голосом, печали полным,
Сказал: «О, старая любовь моя, ты спишь?»
Какой влюбленный, среди ночи пьющий сей нектар,
Начнет нести любовный бред, вина не воспевая?
Святоша, не хули за то, что пьем до дна:
Судьба сия предрешена заветом основным от Бога.
И чем бы Он ни наполнял бокал, мы выпьем все:
Будь то нектар из Рая или бокал с отравой.
И кубок веселящего вина, и путаные завитки волос —
Бог с вами, намерения благие, как те, что у Хафиза!

0

39

38. БАЙРОН

Джордж Гордон Байрон родился в Лондоне 22 января 1788 года. По линии отца, гвардейского офицера Джона Байрона, прозванного «Сумасшедшим Джеком», Байрон происходил из высшей аристократической знати. Его мать, Кэтрин Гордон, была шотландкой. Брак родителей не удался, и вскоре после рождения Гордона мать увезла маленького сына в Шотландию в город Абердин. Байрон вернулся в Лондон в 1791 году, когда его отец, разорив семью, скончался. В 1798 году после смерти двоюродного деда Байрон стал шестым лордом Байроном, и по наследству ему перешло родовое поместье — Ньюстедское аббатство, неподалеку от Ноттингемского графства, где он и поселился. В 1801 году Байрон поступил в Хэрроу, закрытую школу для детей из богатых и знатных семей. Старшие мальчики насмехались над его хромотой, и Гордон чувствовал себя несчастным. Однако это не помешало ему влюбляться в своих младших школьных товарищей. Вот как он вспоминает о Хэрроу: «Школьная дружба была для меня страстью. Она началась с лорда Клэра и была самой продолжительной… Даже сейчас, когда я слышу имя Клэр, у меня бьется сердце, и я пишу это имя, вспоминая 1803—1805 годы ad infinitum — до бесконечности». Байрон проводил школьные каникулы в Саусвелле, недалеко от Ноттингема. Там началась его юношеская безответная любовь к своей старшей кузине Мэри Чаворт, которая была к тому времени помолвлена. Этот горький опыт повлиял на все романтические устремления Байрона в будущем.
В 1805 году Байрон поступил в Тринити-Колледж в Кембридже, где, по его словам, зародилась «неистовая, но чистая любовь и страсть» к Джону Эдльстону, юному хористу, пение которого Байрон впервые услышал в храме Святой Троицы. «Сначала его голос, — писал Байрон, — привлек мое внимание, затем я был заворожен выражением его лица, а его обходительность навсегда привязала меня к нему… Определенно я люблю этого человека больше всех на свете, и ни время, ни расстояние не повлияют на мои (как правило) меняющиеся настроения». Некоторые ранние стихотворения Байрона посвящены Эдльстону, например, «К Э…..,», «Стансы к Джесси» и «Сердолик». Этот камень — подарок Эдльстона Байрону, который поэт хранил до конца своих дней, и об этом можно прочесть в стихотворениях первого сборника Байрона «Часы досуга» (1807).
Байрон провел в Лондоне 1808 год в развлечениях, отдаваясь «бездне чувственности», как говорил об этом сам поэт, и эти буйства были губительны для его здоровья. В 1809 году вместе с близким другом по Тринити-Колледжу Джоном Кэмом Хобхаузом Байрон предпринял длительную поездку в Португалию, Испанию, Албанию, Грецию и Константинополь. Это путешествие изменило его жизнь. Поэт влюбился в природу Средиземноморья, людей, его населяющих, и их образ жизни, который после Англии казался ему простым, естественным, раскрепощенным. Особенно очаровали его юные греки, и с некоторыми из них Байрон поддерживал любовные отношения. Среди них были Евстатис Георгио и Николо Гирауд, которого Байрон по возвращении в Лондон сделал своим наследником. Письма Байрона к Хобхаузу были абсолютно откровенными и часто писались при помощи латинского шифра, взятого из Петрония.
В 1811 году до Байрона дошла печальная весть о преждевременной смерти Джона Эдльстона. Байрон писал:
«Вчера я узнал о смерти, которая потрясла меня, как никакая другая, о смерти человека, которого я любил, как никого другого, человека, которого я любил больше всех на свете и который, я верю, любил меня до конца своих дней». В память Эдльстона Байрон сочинил серию элегий «Тирза», однако изменил местоимения для публикации, чтобы не шокировать читателей.
Появившиеся в 1812 году первые две песни «Паломничества Чайльд-Гарольда», созданные во время путешествия по Средиземному морю, принесли Байрону известность. Он стал часто посещать собрания либералов (тогда он был членом палаты лордов благодаря своему титулу барона). У поэта был бурный роман с леди Кэролайн Лэм, он также вкусил «осенних чар» леди Оксфорд, которая поддерживала его радикальные политические настроения. В 1813 году Байрон безрассудно увлекся своей сводной сестрой Августой Лей. Чтобы выпутаться из создавшегося положения, в 1815 году Байрон женился на Аннабелле Мильбенк. Однако уже через год жена ушла от поэта, дав повод сплетням и кривотолкам о его гомосексуальных наклонностях. Последующий скандал вынудил Байрона навсегда покинуть Англию в апреле 1816 года (поскольку гомосексуальные связи в Англии карались смертной казнью). В Швейцарии, на побережье Женевского озера, Байрон познакомился с поэтом Перси Биши Шелли и его женой Мэри Уоллстоункрафт Шелли (дочерью Мэри Уоллстоункрафт). Он поддерживал отношения со сводной сестрой Мэри — Клэр Клэрмон. Там поэт завершил третью песнь «Паломничества Чайльд-Гарольда» и приступил к поэме «Манфред».
Осень 1816 года застала Байрона в Венеции, где его спутником был Хобхауз и где, помимо романов с замужними и незамужними женщинами, поэт начал писать «Дон Жуана», остроумное описание подвигов легендарного и неутомимого героя-любовника. В 1819 году Байрон разрушил семейную жизнь двадцатилетней графини Терезы Гвиччиоли и ее мужа, который был втрое старше своей жены. После разрыва с мужем Тереза и Байрон поселились сначала в Равенне, затем переехали в Пизу, где Байрон снова встретился с Шелли (Оскар Уайльд считал, что их дружеские отношения закончились, когда Байрон попытался завязать любовные отношения с Шелли). Так или иначе, но в Пизе Байрон не находил себе места, и в 1823 году он принял предложение Греческого комитета в Лондоне представлять комитет в Греции, где разразилась война против турок за независимость. В июле 1823 года Байрон направился на остров Иония в Кефалонии, где влюбился в юношу по имени Лукас Чаландрицанос (Chalandritsanos). В январе 1824 года поэт и Лукас, которого Байрон взял с собой в качестве слуги, оказались в Миссолонгах, где располагалась армия принца Маврокордатоса (Mavrocordatos). Однако еще до наступления греков на турок у Байрона начался приступ лихорадки. Поэта не стало 19 апреля 1824 года. Его последние три стихотворения — «В день, когда мне исполнилось тридцать шесть лет», «Последние слова о Греции» и «Любовь и смерть» — стон неразделенной любви к Лукасу, который, очевидно, не отвечал поэту взаимностью:
Тебе, тебе даря последнее дыханье,
Ах, чаще, чем должно, мой дух к тебе летел.
О, многое прошло; но ты не полюбил/а,
Ты не полюбишь, нет! Всегда вольна любовь.
Я не виню тебя, но мне судьба судила
Преступно, без надежд, — любить все вновь и вновь.
Настоящее стихотворение — аллегория, где поэт обращается к любви и смерти. Согласно указанному источнику, Хобхауз на копии этих стихов написал, что они никому конкретно не посвящены и представляют собой «поэтическое скерцо». Из процитированного на английском языке отрывка трудно определить род местоимения thee, как, впрочем, и РОД некоторых других обращений, выраженных в данном стихотворении местоимениями, поскольку в английском языке категория рода, в частности, местоимения you (you said — ты сказал/а), при отсутствии более широкого контекста, с чем мы и сталкиваемся в приведенном стихотворении, не всегда поддается столь точному определению, как в русском. Данное стихотворение слишком хорошо известно в переводе Блока, чтобы произвольно менять род местоимения. Но в таком случае процитированное стихотворение не соотносится с предваряющим его абзацем.
Байрон был легендой своего времени и остается таковым в наше время. Он был романтиком, однако в отличие от своих собратьев по перу его романтизм был окрашен в менее радужные и оптимистичные тона, поскольку поэт придерживался несколько иных взглядов на ту непреодолимую пропасть, которая разделяет наши идеалы и реальность. Герой Байрона презирает условности, его судьба предрешена, он страстен. Этот образ заставляет и геев, и прочих людей переоценивать свои воззрения. С самого начала пример легендарного Байрона воодушевлял геев: уже в 1833 году появилась поэма анонимного автора «Дон Леон», где описывались похождения гомосексуалиста. Предполагают, что это достоверная биография Байрона, о чем не принято говорить открыто. Долгое время «Дон Леон» оставался в забвении, и автор его до сих пор неизвестен. Однако поражает осведомленность, с которой в поэме отражены главные события гомосексуальной жизни Байрона.
Неудивительно, что «Дон Леон» в течение стольких лет был окружен молчанием: критика почти всего XIX и большей части XX века решительно отвергла массу фактов, свидетельствующих о бисексуальности Байрона, — довольно распространенная среди исследователей и достойная сожаления практика скрыть очевидное. Если коснуться любой иной темы, то такое умышленное умолчание фактов рассматривалось бы как явная нечистоплотность ученого, но когда разговор заходит о гомосексуализме, то уважаемые биографы поэта и литературоведы с завидным постоянством выставляют себя беззастенчивыми лгунами. Отчасти по этой причине Байрон включен в настоящее издание, чтобы пристыдить некоторых «так называемых ученых» за попытку «очистить» свои темы от гомосексуальной любви.

0

40

39. ЛЕНГОЛЛЕНСКИЕ ЛЕДИ:

Леди Элеонора Батлер   ( 1755 – 1831)                         
Сара Понсонби ( 1739 – 1829)

Леди Элеонора Батлер родилась в семье ирландских аристократов-католиков, воспитывалась в монастырской школе во Франции. По возвращении в Ирландию Элеонора не проявила интереса к замужеству, целиком посвятив себя учению. В 1768 году леди Батлер познакомилась с тридцатилетней Сарой Понсонби, единственной дочерью одной из состоятельных дублинских семей. В течение десяти последующих лет Элеонора и Сара постоянно переписывались и навещали друг друга, их дружба становилась все крепче и крепче. В 1778 году подруги решаются на неслыханный по тем временам поступок: переодевшись в мужское платье, приятельницы убегают из дома. Родственники настигают беглянок и возвращают домой, подруги вновь совершают побег, и на этот раз успешно. Элеонора и Сара поселились в Уэльсе, купив в пригороде города Ленголлена небольшой домик, который сами прозвали «Плас Ныоидд». Подруги установили для себя жесткую систему «самоусовершенствования», проводя свои дни в чтении, изучении иностранных языков, литературы и географии. С особым трепетом Элеонора и Сара относились к трудам французского романтика Жан-Жака Руссо. Предпочтя жизнь на лоне природы и ежедневный труд в саду, они стремились следовать идеям Руссо, который считал, что природа создала всех людей добрыми, равными и не испорченными пороками города. И действительно, мир начал воспринимать образ жизни Элеоноры и Сары как живое воплощение идей Руссо. Слава о них как о людях, всецело посвятивших себя незатейливой сельской жизни, разнеслась по всему свету. Подруги вели активную переписку с внешним миром, к ним наведывались многие знаменитости того времени, среди которых были Дюк Веллингтон, сэр Вальтер Скотт, Эдмунд Берк, леди Кэролайн Лам, Джозиа Уэджвуд и Роберт Сауди. В 1787 году король Англии пожаловал Саре Понсонби пенсию, в дополнение к скромному содержанию двух дам, которым ограничились их семьи.
После посещения «Плас Ньюидд» Уильям Уордсворт написал в честь двух подруг вдохновенное стихотворение, обращаясь к ним как к «влюбленным сестрам, чья любовь позволяет подняться над суетой, над временем». И Уордсворт был не единственным поэтом, увековечившим эти взаимоотношения: вдохновленный посещением приятельниц, Сауди написал стихотворение; его примеру последовала и Анна Сьюард, которая охарактеризовала взаимоотношения двух женщин как отношения «Давидовой дружбы», имея в виду библейскую любовь Давида и Ионафана. И действительно, несмотря на годы, прошедшие после их смерти, про «ленголленских леди» — а мир знает их именно под этим именем — по-прежнему слагают проникновенные стихи.
В 1790 году в одном из выпусков «Дженерал ивнинг пост» была опубликована статья под заголовком «Необыкновенная женская привязанность», где приятельницы изображались следующим образом: «Мисс Батлер высокого роста, мужеподобная, неизменно одета в костюм для верховой езды, шляпу вешает на манер спортсмена, вошедшего в помещение, и во всех отношениях похожа на молодого человека, если не считать нижних юбок, от которых она пока не отказалась. Мисс Понсонби, напротив, обходительна и женственна, кротка и прелестна». Это напоминает классическую лесбийскую пару мужлан — голубка. Однако нельзя утверждать, что это описание привело дам в восторг. Интересно бы знать почему. Никто из знакомых не верил в то, что они «лесбиянки». Скорее всего потому, что на самом деле они таковыми и не были. Или, может быть, потому, что сельский образ жизни двух дам надежно уберегал их от малейшего намека на пороки города, с которыми мог невольно ассоциироваться газетный портрет, несмотря на всю симпатию, с которой он был написан. Когда леди спросили своего друга Эдмунда Берка, стоит ли подать иск на газету, последний отсоветовал обращаться в суд.
Вряд ли когда-либо мы узнаем о подлинном характере взаимоотношений двух женщин, не считая, однако, того, что примечателен сам отказ от условностей света — ведь Батлер и Понсонби явно предпочли пожертвовать гетеросексуальным замужеством ради совместной жизни. Во многих иных случаях подруги не были столь радикальны. Историк Лилиан Фэйдерман пишет: «Общество полагало их взаимоотношения не только приемлемыми, но даже желательными. Одна из причин такого уважительного отношения заключалась в том, что подобная жизнь не воспринималась как половая — или, скорее, просто в голову не приходила мысль о возможности сексуальных проявлений в одной постели… Обществу того времени было удобнее видеть в этой паре воплощение высоких идеалов духовной любви и чистых помыслов романтической дружбы».
Фэйдерман далее говорит о том, что именно новизной взаимоотношений Батлер и Понсонби и дорожило общество: избери такой образ жизни большинство женщин, это скорее всего расценивалось бы как угроза общественному порядку, как «опасный тип нового образа жизни». Взаимоотношения этой пары не были аномальными, но Фэйдерман приводит ряд других примеров «романтических дружеских отношений», которые имели место в ту эпоху и которые были сопряжены с большим эмоциональным накалом: между Элизабет Картер, признанной переводчицей «Epictetus», и другим автором по имени Катрин Тэлбот; между поэтом Анной Сьюард (которая воспела ленголленских леди в стихах) и Гонорой Снид; между Мэри Уоллстоункрафт и Фанни Блад.
Каким бы ни был подлинный характер взаимоотношений Элеоноры Батлер и Сары Понсонби, они необыкновенно расширили рамки представлений конца XVIII — начала XIX Века. Как женщины известные, которые поддерживали близкие отношения, помогали, утешали, поддерживали друг друга и были неразлучны на протяжении более пятидесяти лет, ленголленские леди своей жизнью и делами способствовали созданию условий, благодаря которым прочные человеческие взаимоотношения стали возможными вне рамок гетеросексуальной семьи.

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Документальная литература » Пол Рассел. 100 кратких жизнеописаний геев и лесбиянок