Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Джоди Пиколт Особые отношения


Джоди Пиколт Особые отношения

Сообщений 21 страница 25 из 25

21

Макс не мог в нее влюбиться.
Она совершенно на меня не похожа.
При мысли об этом я едва заметно улыбаюсь. Макс явно то же мог бы сказать о Ванес-се.
Даже если Макс влюбился в свою невестку, не могу представить, что из этого что-то выйдет. Лидди слишком стремится быть идеальной женой, образцовой прихожанкой. Насколько я вижу, тут некуда падать с пьедестала.
– Мисс Бакстер! – нетерпеливо окликает меня Уэйд Престон, и я понимаю, что про-слушала вопрос.
– Прошу прощения. Не могли бы вы повторить?
– Я спросил, возмущал ли вас образ жизни, который ведут Рейд и Лидди?
– При чем здесь возмущение? У нас просто абсолютно разные приоритеты.
– Значит, вы не завидуете их богатству?
– Нет. Деньги еще не все.
– Тогда вам не по душе то, что они являются образцом для подражания?
Я едва сдерживаю смех.
– Откровенно говоря, я их таковыми не считаю. Я думаю, что они покупают все, что захотят, – даже эти эмбрионы. Я считаю, что они прикрываются Библией, чтобы осуждать таких людей, как я. Не хотела бы я, чтобы ребенок унаследовал хоть какую-то из этих черт.
– Вы же регулярно не посещаете церковь, мисс Бакстер, не так ли?
– Протестую! – вмешивается Анжела. – Видимо, нам требуется наглядный пример.
Она берет две книги и со стуком кладет их перед собой. «Церковь». Вторую книгу она перекладывает на противоположный конец стола. «Государство». Потом смотрит на судью.
– Видите между ними разницу?
– Умно, миссис Моретти. Пожалуйста, отвечайте на вопрос, мисс Бакстер, – требует судья.
– Нет.
– Вы не очень-то высокого мнения о тех, кто посещает церковь, верно?
– Я считаю, что каждый человек имеет право верить во все, во что захочет. Включая и право не верить ни во что, – добавляю я.
Ванесса не верит в Бога. Я думаю, что все попытки ее матери молитвами изгнать из нее лесбийскую суть закрыли для нее дверь в официальную религию. Как-то ночью мы об-суждали эту тему. О том, что ее мало заботит жизнь загробная, если все, что ей нужно, она получает в этой; что самой природой заложено помогать людям, и золотое правило здесь ни при чем. Говорили о том, что, несмотря на то что я не исповедую ни одну из признанных религий, я не могу с уверенностью отрицать, что нет никаких высших сил. Не знаю, то ли потому, что я продолжаю цепляться за останки религии, то ли потому, что слишком боюсь признаться вслух, что не верю в Бога.
Я понимаю, что атеизм сродни гомосексуализму. Человек надеется, что о его взглядах никто не узнает, потому что негативные последствия не заставят себя ждать.
– Следовательно, вы планируете растить этих нерожденных детей вне религии?
– Не знаю, – честно отвечаю я. – Я буду растить ребенка, чтобы он умел быть люби-мым и отдавать любовь, воспитывать в нем чувство самоуважения, широту взглядов и тер-пимость к окружающим. Если я найду подходящую религиозную группу, исповедующую эти принципы, мы, возможно, к ней присоединимся.
– Мисс Бакстер, вам знакомо дело «Барроуз против Брэнди»?
– Протестую! – вступает Анжела. – Адвокат ссылается на дело об опеке, а мы рассмат-риваем дело о разделе собственности.
– Протест отклонен, – отвечает судья О’Нил. – К чему вы ведете, мистер Престон?
– В деле «Барроуз против Брэнди» Верховный суд Род-Айленда постановил, что при разводе родителей тот, кто получил опеку, имеет право воспитывать ребенка в вере, кото-рую сочтет лучшей в интересах ребенка. Более того, в деле «Петтинато против Петтинато» сказано, что нравственные качества каждого потенциального опекуна должны быть…
– Адвокат истца пытается растолковать судье, как ему судить процесс, – спрашивает Анжела, – или все же задает вопрос моей клиентке?
– Задаю вопрос, – отвечает Уэйд. – Вы, мисс Бакстер, показали, что прошли несколько курсов ЭКО, но каждый закончился плачевно?
– Протестую!
– Я перефразирую вопрос. Вы не доносили ребенка до срока, не так ли?
– Нет, – отвечаю я.
– И у вас было два выкидыша?
– Да.
– А потом родился мертвый ребенок?
Я опускаю глаза.
– Да.
– Сегодня вы показали, что всегда мечтали иметь ребенка, верно?
– Верно.
– Ваша честь, – вздыхает Анжела, – вопрос уже был задан, ответ на него получен.
– В таком случае почему, мисс Бакстер, в восемьдесят девятом году вы убили соб-ственного ребенка?
– Что? – Я в замешательстве. – Понятия не имею, о чем вы говорите.
Но я лукавлю. И его следующие слова тому подтверждение:
– Вы сделали добровольный аборт, когда вам было девятнадцать, или нет?
– Протестую! – тут же вскакивает со своего места Анжела. – Это не имеет отношения к рассматриваемому делу и произошло задолго до того, как моя клиентка вышла замуж. Я требую, чтобы этот вопрос был немедленно вычеркнут из протокола!
– Имеет и самое прямое. Ответ поможет нам понять ее желание иметь ребенка. Она пытается расплатиться за прошлые грехи.
– Протестую!
У меня немеют руки.
В зале вскакивает какая-то женщина.
– Детоубийца! – кричит она, и это последняя капля, которая переполнила чашу.
Раздаются крики, кричат баптисты Вестборо и прихожане церкви Вечной Славы. Су-дья призывает всех к порядку, около двадцати присутствующих удаляют из зала. Представ-ляю, что думает Ванесса, которая наблюдает за происходящим по ту сторону двери.
– Мистер Престон, можете продолжать допрос, но воздержитесь от комментариев, – говорит судья О’Нил. – Что касается наблюдателей в зале, то еще одно слово, и я сделаю за-седание закрытым.
Я признаюсь, что да, я сделала аборт. Мне было девятнадцать, я еще училась в колле-дже. Я наивно полагала – какая же дура! – что все еще впереди.
Я замолкаю и чувствую себя как выжатый лимон. Лишь однажды я вспоминала об этой операции – в клинике репродукции человека, когда мне пришлось честно рассказать свою репродуктивную историю либо подвергнуть риску свои шансы забеременеть. Это слу-чилось двадцать два года назад, но внезапно меня охватило то же чувство: меня трясла дрожь, я была сбита с толку.
И зла как черт.
Клиника не могла официально раскрыть подобную информацию Уэйду Престону. Следовательно, утечка информации произошла из другого источника, от человека, который был со мной в тот день в клинике, когда я заполняла бланк.
Макс.
– По какой причине вы скрывали эту информацию от суда?
– Я ничего не скрывала.
– Возможно потому, что полагали – и нисколько не ошибались, – что тогда ваши ры-дания о том, как вы мечтали иметь ребенка, покажутся несколько лицемерными?
– Протестую!
– Вам когда-нибудь приходило в голову, – продолжает давить Уэйд Престон, – что вы не можете родить еще одного ребенка, потому что Господь наказывает вас за убийство пер-вого?
Анжела вне себя. Она изрыгает огонь негодования на Уэйда. Но хотя он и снимает свой последний вопрос, тот повисает в воздухе подобно неоновой табличке, после того как закрываешь глаза.
И несмотря на то, что я не должна отвечать на этот вопрос вслух, я уже сама себе на него ответила.
Я не хочу верить в Бога, который может наказать меня за то, что я сделала аборт.
Но это не означает, что я никогда не задумывалась: а может быть, это на самом деле наказание?

– Ты не хочешь сказать, что, черт побери, это значит? – спрашивает меня Анжела, как только судья объявляет, что на сегодня заседание суда закончено. – Где он достал твою ме-дицинскую карту?
– А ему не нужно было ничего доставать, – равнодушно отвечаю я. – Наверное, ему сказал Макс.
– В таком случае почему ты мне ничего не сказала? Было бы менее болезненно, если бы эту историю затронули на прямом допросе, а не на перекрестном!
Как, например, пьянство Макса. Все любят кающихся грешников. Если бы тему его пьянства затронули мы, все выглядело бы так, будто он что-то скрывает.
Именно в таком свете сегодня выставил меня Уэйд Престон.
Он как раз закончил собирать свой портфель и, проходя мимо, учтиво улыбается.
– Очень жаль, что вы не знали о скелетах в шкафу своей клиентки. В буквальном смысле этого слова.
Анжела не обращает на него внимания.
– Может быть, ты еще что-то забыла мне сказать? Потому что я очень не люблю сюр-призов.
Я качаю головой, все еще не в силах прийти в себя, и вслед за ней покидаю зал суда. В коридоре нас ждут моя мама и Ванесса – их все еще не пускают внутрь.
– Что там произошло? – спрашивает Ванесса. – Почему судья вышвырнул половину зала?
– Поговорим об этом в машине. Я хочу домой.
Но как только мы открываем входную дверь и оказываемся на ступеньках, на нас об-рушивается град вопросов.
Я ожидала вопросов, но не тех, что задают: «На каком сроке вы сделали аборт? Кто отец ребенка? Вы с ним до сих пор общаетесь?»
Ко мне подходит женщина. Судя по желтой футболке, она баптистка из Вестборо. У нее пластмассовая бутылка с каким-то фруктовым пуншем, но издали это похоже на кровь.
Я понимаю, что она швырнет в меня бутылку, еще до того, как она замахивается.
– Кое-кто делает неправильный выбор! – кричит она.
Я отступаю, закрываясь, и жидкость забрызгивает только мою правую ногу. Я совер-шенно забываю о Ванессе, пока не слышу ее голос:
– Ты мне никогда не говорила.
– Я никому не рассказывала.
У Ванессы холодный взгляд. Она смотрит на Макса в окружении адвокатов.
– Почему-то сейчас я тебе не верю, – говорит она.

Мама жаждет поквитаться с Уэйдом Престоном за то, что он вытащил на свет божий мою историю, – понадобилось вмешательство Анжелы и волшебное слово «внуки», чтобы она согласилась зарыть топор войны и поехать домой. Мама обещает позвонить позже, справиться о том, как я, и видит, что сейчас я не хочу разговаривать. Ни с кем, кроме Ванес-сы. Всю обратную дорогу я пытаюсь объяснить, что произошло во время моих показаний. Она молчит. Когда я упоминаю об аборте, она вздрагивает.
Наконец, когда мы паркуем машину, у меня не выдерживают нервы.
– Ты больше никогда не собираешься со мной разговаривать? – взрываюсь я, хлопаю дверцей машины и иду в дом. Снимаю колготки, которые все еще липкие. – Какие-то като-лические предубеждения?
– Ты знаешь, что я не католичка, – отвечает Ванесса.
– Но когда-то была.
– Да дело вовсе не в этом чертовом аборте, Зои! Дело в тебе. – Она стоит ко мне ли-цом, продолжая сжимать ключи от машины. – Это довольно важный момент, который как-то выпал из наших отношений. Например, это как забыть сказать партнеру, что болеешь СПИДом.
– Ванесса, ради бога, аборт не ВИЧ, им заразиться нельзя.
– Ты считаешь, что это единственная причина, по которой нужно доверять глубоко личное человеку, которого любишь?
– Это чудовищное решение, которое я вынуждена была принять, даже несмотря на то, что мне повезло и я вообще могла принимать решения. Мне не очень-то хочется об этом го-ворить.
– Тогда ответь мне, почему Макс об этом знал, а я нет, – возражает она.
– Ты ревнуешь? Ты по-настоящему ревнуешь, что я рассказала Максу о чем-то ужас-ном из своего прошлого?
– Да, ревную, – признается Ванесса. – Довольна? Я эгоистичная стерва и хочу, чтобы моя жена открылась мне настолько же, насколько она открылась парню, с которым раньше состояла в браке.
– А мне, может быть, хотелось, чтобы моя жена проявила хоть толику сочувствия, – говорю я. – Особенно учитывая то, что мне только что досталось по первое число от Уэйда Престона – меня объявили врагом номер один всего мира.
– Тебе, похоже, кажется, что «мы» означает только «я», – продолжает обижаться Ва-несса.
– Отлично! – восклицаю я, на глаза наворачиваются слезы. – Хочешь услышать о моем аборте? Это был самый ужасный день в моей жизни. Я плакала, пока ехала в клинику и ко-гда возвращалась обратно. Мне пришлось два месяца давиться китайской лапшой, потому что я не хотела просить у мамы денег и ничего ей не рассказывала, пока не вернулась домой на летние каникулы. Я не стала принимать обезболивающие, которые мне потом прописали, потому что чувствовала, что заслуживаю боли. А парень, с которым я встречалась – парень, который вместе со мной решил, что это единственно правильный выход, – через месяц меня бросил. И хотя все врачи, к которым я обращалась, уверяли, что мое бесплодие никак не связано с абортом, я так и не смогла в это по-настоящему поверить. Ну что? Теперь довольна? Ты это хотела услышать?
К концу своей речи я просто захлебываюсь рыданиями, так что едва понимаю соб-ственные слова. Из носа течет, волосы закрывают лицо… Я хочу, чтобы Ванесса коснулась меня, обняла, успокоила, но вместо этого она делает шаг назад.
– Чего еще я о тебе не знаю? – задает она вопрос и уходит, оставляя меня на пороге дома, который больше не кажется мне домом.

Сама процедура заняла шесть минут.
Я знаю, считала.
Меня предупредили о последствиях. Взяли анализы, осмотрели. Вкололи успокои-тельное. Вставили в шейку матки расширитель. Дали подписать документы.
Подготовка к аборту заняла несколько часов.
Помню, как медсестра уложила мои ноги на подставки гинекологического кресла и велела сдвинуться ниже. Помню, как блеснуло зеркальце, когда врач достала его из стериль-ной салфетки. Помню хлюпающий звук отсоса.
Врач не называла это ребенком. Даже плодом не называла. Говорила «ткани». Я, пом-ню, закрыла глаза и представила салфетки «Клинекс», скомканные и выброшенные в мусор.
На обратном пути в студенческое общежитие я вцепилась в рычаг переключения ско-ростей старенького «доджа» своего приятеля. Я просто хотела, чтобы его ладонь сжимала мою руку, но он разжал мои пальцы.
– Зои, – сказал он, – дай я поведу машину.
И хотя, когда мы вернулись в мою комнату в общежитии, было всего два часа, я надела пижаму и стала смотреть сериал «Больница», сосредоточившись на героях Фриско и Фелиции, как будто мне предстояло рассказывать о них на экзамене. Я съела целую банку арахисового масла.
И продолжала чувствовать пустоту.
Много недель мне снились кошмары, я слышала, как плачет зародыш. Плач раздавался во дворе, куда выходили окна моей комнаты. Я шла туда прямо в пижаме, припадала к земле и пыталась голыми руками вырвать мусорный бак из заскорузлой земли. Я отдирала большой кусок дерна, ломала о камни ногти и наконец обнаруживала Милашку Синди, куклу, которую я похоронила в день смерти отца.

Ночью мне не спится. Я слышу, как наверху, в спальне, ходит Ванесса, потом все зати-хает – наверное, она уснула. Поэтому я сажусь за цифровой синтезатор и начинаю петь. Я позволяю музыке обвязать себя, словно бинтом; нота за нотой я сшиваю себя.
Я так долго играю, что начинает ломить запястья. Пою, пока не садится голос, пока мне не начинает казаться, что я дышу через соломинку. Тогда я замолкаю и опускаю голову на клавиши. Тишина в комнате становится толстым ватином.
Потом я слышу аплодисменты.
Оборачиваюсь и вижу в дверном проеме Ванессу.
– Ты давно здесь стоишь?
– Достаточно. – Она садится рядом со мной на вращающийся стул. – Знаешь, ведь это-го он и добивается.
– Кто?
– Уэйд Престон. Поссорить нас.
– Я не хочу ссориться, – признаюсь я.
– Я тоже. – Она помолчала. – Я наверху кое-что подсчитала.
– Неудивительно, что тебя так долго не было, – бормочу я. – Корпела над математи-кой.
– Насколько я понимаю, ты прожила с Максом девять лет. Я хочу прожить с тобой следующие сорок девять.
– Почему только сорок девять?
– Следи за моей мыслью. Это хорошее, круглое число, – смотрит на меня Ванесса. – Когда тебе будет девяносто, ты проживешь со мной больше половины своей жизни – в от-личие от десяти процентов, которые прожила с Максом. Пойми меня правильно, я все равно продолжаю ревновать к этим девяти годам, потому что, несмотря ни на что, не смогу про-жить их с тобой. Но если бы ты не прожила их с Максом, может быть, тебя бы сейчас рядом со мной не было.
– Я ничего не хотела от тебя скрывать, – уверяю я.
– И не нужно. Я так сильно тебя люблю, что ничто, в чем ты могла бы мне признаться, не может этого изменить.
– Я раньше была мальчиком, – с серьезным лицом говорю я.
– Вот тебе и камень преткновения, – смеется Ванесса, наклоняется и целует меня. – Я знаю, что ты достаточно сильная и могла бы пережить это одна, но тебе не придется этого делать. Обещаю, я больше идиоткой не буду.
Я устраиваюсь поудобнее и кладу голову ей на плечо.
– И ты меня прости, – произношу я извинение, широкое и безграничное, как ночное небо.

0

22

Ванесса

Моя мама говорила, что женщина без помады – словно торт без сахарной глазури. Я никогда не видела, чтобы она выходила на улицу без своего «фирменного» цвета – «наве-ки». Каждый раз, когда мы заходили в аптеку за аспирином, тампонами или лекарством от астмы, она покупала пару тюбиков помады и прятала их в один из ящиков комода – ящик, доверху забитый маленькими серебристыми тюбиками.
– Не думаю, что компания разорится, – говорила я ей, но маме, конечно, было виднее.
В 1982 году компания перестала выпускать «навеки». К счастью, у мамы оказалось за-пасов помады еще лет на десять. Когда она лежала в больнице, так наколотая обезболиваю-щим, что имени своего не помнила, я следила за тем, чтобы она всегда была накрашена. Ко-гда она издала последний вздох, у нее на губах была «навеки».
Она бы сочла иронией судьбы, что я стала ангелом-хранителем ее макияжа, потому что бежала от кисточки с тушью, как только научилась ходить. Пока другие девочки часами проводили у полочек с косметикой, наблюдая, как их матери превращаются в произведения искусства, я на лице, кроме мыла, ничего терпеть не могла. Лишь один раз я подпустила к себе маму с карандашом для век, чтобы нарисовать мне над верхней губой усы, как у Гомеса Адамса, для школьного спектакля.
Я веду к тому, что в семь часов утра я тычу себе в глаз подводкой Зои. Я корчу рожи перед зеркалом, чтобы нанести на губы красную помаду оттенка «горячий тамале ». Если Уэйд Престон и судья О’Нил хотят увидеть традиционную домохозяйку, которая следит за маникюром и на ужин готовит жаркое, – на следующие восемь часов я стану такой домохо-зяйкой.
(Только если на меня не натянут юбку. Это исключено!)
Я откидываюсь на спинку стула, перед глазами у меня пляшут черные точки (очень сложно не выколоть глаз, нанося жидкую подводку), и пристально оцениваю в зеркало про-деланную работу. И тут в ванную заглядывает еще сонная Зои. Она садится на крышку уни-таза и, прищурившись, смотрит на меня.
Потом испуганно восклицает:
– Ты похожа на огородное пугало!
– Неужели? – удивляюсь я, растирая щеки. – Слишком много румян? – Я хмуро смот-рю в зеркало. – Хотела выглядеть красоткой в стиле пятидесятых. А-ля Кэти Перри.
– А получился эксцентричный трансвестит Фрэнк эн Фертер из «Шоу ужасов Рокки Хоррора», – говорит Зои.
Она встает и толкает меня на свое место. Потом берет средство для снятия макияжа, выдавливает его на кусочек ваты и вытирает мне лицо.
– Почему тебе внезапно захотелось накраситься, не поделишься?
– Пыталась выглядеть более… женственно, – признаюсь я.
– Ты имеешь в виду – быть меньше похожей на лесбиянку, – поправляет Зои. Она упи-рает руки в бока. – Знаешь, Несс, ты и без косметики отлично выглядишь.
– Вот видишь, поэтому я и вышла замуж за тебя, а не за Уэйда Престона.
Она наклоняется, нанося румяна мне на скулы.
– А я думала, потому что у меня есть…
– Завивка для ресниц, – улыбаюсь я. – Я вышла за тебя из-за твоего «Шу Уемура».
– Перестань, – просит Зои. – Я чувствую себя какой-то дешевкой. – Она поднимает вверх мой подбородок. – Закрой глаза.
Она обмахивает меня кистью, колет чем-то. Я даже позволила ей завить мне ресницы, хотя при этом чуть не ослепла. Зои заканчивает тем, что велит открыть мне рот и не закры-вать, и проводит по моим губам помадой.
– Готово! – говорит она.
Я ожидаю увидеть трансвестита, но вместо этого вижу совершенно другого человека.
– О боже, я превратилась в свою мать!
Зои заглядывает мне через плечо, и мы вместе смотрим на отражение в зеркале.
– Насколько мне известно, – говорит она, – это случается с лучшими из нас.

Анжела платит двадцать баксов сторожу, чтобы он пустил нас в здание суда через чер-ный ход. Мы молча проходим, словно в шпионском романе, мимо котельной и чулана, где хранятся бумажные полотенца и туалетная бумага, и заходим в расшатанный, грязный слу-жебный лифт, который поднимает нас на первый этаж. Сторож поворачивает ключ, нажимает кнопку и смотрит на меня.
– Мой двоюродный брат голубой, – говорит он, хотя за все время нашего пути не про-изнес и пары слов.
Поскольку я не знаю, какого он мнения о брате, то продолжаю молчать.
– Откуда вы знаете, кто мы? – спрашивает Зои.
Он пожимает плечами.
– Я сторож. Должен все знать.
Лифт доставляет нас в коридор рядом с кабинетом секретаря. Анжела петляет по лаби-ринту коридоров, пока мы не оказываемся перед входом в наш зал. Перед дверью в букваль-ном смысле живая стена из спин репортеров, которые ждут, что мы появимся на ступеньках у здания суда.
А мы уже стоим за спинами у этих идиотов.
Сейчас, как никогда, я испытываю к Анжеле огромное уважение.
– Пойди купи себе батончик или что-нибудь перекусить, – советует она. – Тебя не за-метят, о тебе не вспомнят, пока в суд будет входить Престон. За тобой не будут охотиться журналисты.
Поскольку меня еще не допускают в зал суда, предложение звучит вполне разумно. Я вижу, как она без помех заводит Зои в зал и, пока прибывают представители истца, незаме-ченной скрывается в коридоре.
Я открываю пачку печенья «Натер Баттерз», но меня начинает подташнивать. Правда в том, что я не сильна в публичных выступлениях. Именно поэтому я работаю школьным психологом, а не стою перед целым классом. Способность Зои сидеть на стуле и петь, разрывая душу на части, вызывает у меня благоговейный трепет. Но с другой стороны, когда Зои под завязку загружает посудомоечную машинку, мое сердце тоже замирает.
– Ты сможешь, – шепчу я себе под нос и подхожу к двойным дверям, где меня уже ожидает судебный пристав.
Я прохожу все формальности – клянусь на Библии, называю свое имя и адрес. Ко мне подходит Анжела, которая выглядит намного более собранной и напряженной, чем когда находится вне зала суда.
– Где вы проживаете, мисс Шоу?
– В Уилмингтоне.
– Вы в данное время работаете? – спрашивает Анжела.
– Я работаю школьным психологом в средней школе.
– Что входит в ваши обязанности?
– Давать рекомендации ученикам старших классов, с девятого по двенадцатый. Кон-тролировать их успеваемость. Следить, нет ли у них проблем дома, особо обращать внима-ние на депрессивные состояния, злоупотребление спиртным или наркотиками. Я помогаю школьникам поступить в колледж, заполнить необходимые документы.
– Вы замужем?
– Да, – улыбается она. – Я состою в браке с Зои Бакстер.
– У вас есть дети?
– Пока нет, но я надеюсь, что будут, после решения этого суда. Мы хотим, чтобы я вы-носила эмбрионы, которые биологически принадлежат Зои.
– У вас был опыт общения с маленькими детьми?
– Относительно небольшой, – отвечаю я. – Время от времени я сидела по выходным с соседскими детьми. Но, насколько мне известно от подруг, дети – это испытание огнем, сколько бы книг доктора Бразелтона ты ни прочитал.
– Сможете ли вы с Зои содержать этого ребенка финансово?
– Мы обе работаем и будем продолжать это делать. К счастью, при нашей работе воз-можен гибкий график. Мы планируем принимать одинаковое участие в воспитании ребенка. К тому же мама Зои живет от нас всего в десяти минутах езды и готова нам помогать.
– Какие у вас отношения, если таковые вас связывают, с Максом Бакстером?
Я вспоминаю нашу вчерашнюю ссору. Я навсегда буду связана с ним через Зои. Навсегда останутся частички ее сердца, которые она когда-то уже отдала кому-то другому.
– Он бывший муж моей супруги, – спокойно отвечаю я. – Он биологический отец этих эмбрионов. Я с ним лично не знакома. Знаю только по рассказам Зои.
– Вы позволите ему контактировать с ребенком, если таковой родится?
– Если он захочет.
Анжела смотрит прямо мне в глаза.
– Ванесса, есть ли причины, – спрашивает она, – по которым вас нельзя было бы счи-тать достойным опекуном ребенку?
– Абсолютно никаких, – отвечаю я.
– Свидетель ваш, – поворачивается Анжела к Уэйду Престону.

Сегодня он вырядился как никогда, – можете мне поверить, если уж я отпускаю ком-ментарии по поводу одежды, значит, это действительно нечто ужасное. На нем была рубаш-ка в фиолетовую и белую клетку. Галстук в черную и сиреневую полоску. Черный пиджак отливал немного серым, немного серебром, немного фиолетовым. И тем не менее все, что давно было признано анахронизмом лихих восьмидесятых, благодаря его автозагару и по-брякушкам смотрелось как оживший разворот мужского журнала «Джи-Кью»
– Мисс Шоу, – начинает он, и я опускаю глаза, чтобы посмотреть, не тянется ли за ним маслянистый след. – Ваши работодатели знают, что вы лесбиянка?
Я расправляю плечи. Хочет войны – он ее получит!
В конце концов, я что, зря красила губы?
– Я не кричала об этом на каждом углу. Учителя в учительской обычно не обсуждают свою сексуальную жизнь. Но я этого и не скрывала.
– По-вашему, родители не имеют права знать, какого рода психологическую помощь получают их дети? – При слове «помощь» он презрительно усмехается.
– Кажется, никто не жалуется.
– Вы когда-нибудь говорили с их детьми о сексе?
– Если ученики сами затрагивали эту тему. Некоторые приходят ко мне из-за проблем со сверстниками. Некоторые даже признались, что, возможно, являются геями.
– Значит, вы вербуете этих невинных подростков в свои ряды? – стоит на своем Пре-стон.
– Естественно, нет. Но я даю им возможность выговориться, когда окружающие… – я выдерживаю эффектную паузу, – не слишком толерантно к ним относятся.
– Мисс Шоу, вы показали во время прямого допроса, что считаете себя достойным опекуном ребенка, это так?
– Да, – подтверждаю я.
– Вы утверждаете, например, что в состоянии справиться с любой проблемой?
– Можете в это поверить.
– Хотел бы напомнить, что вы находитесь под присягой, – говорит Престон.
На что, черт побери, он намекает?
– Разве вас в две тысячи третьем году не помещали на неделю в психиатрическое от-деление клиники Блэкстоуна?
Я замираю.
– Произошел некий разрыв отношений. Я добровольно на неделю легла в клинику, чтобы справиться со стрессом. Меня пролечили, больше подобного не повторялось.
– Следовательно, у вас был нервный срыв.
Я облизываю губы и чувствую воск от помады.
– Это преувеличение. Мне поставили диагноз «истощение».
– Неужели? И все?
Я вздергиваю подбородок.
– Да.
– Следовательно, вы утверждаете, что не хотели покончить с собой?
Зои прижимает руку ко рту. «Лицемерка», – наверное, думает она после вчерашней ссоры.
Я поворачиваюсь к Уэйду Престону и смотрю ему в глаза.
– Нет, естественно.
Он протягивает руку. Бен Бенджамин вскакивает из-за стола истца и передает ему до-кумент.
– Я бы хотел приобщить это лишь для уточнения диагноза, – произносит Престон, пе-редавая копию секретарю суда, чтобы тот поставил печать, а потом протягивает копию мне и Анжеле.
Это медицинские выписки из Блэкстоуна.
– Протестую! – кричит Анжела. – Я первый раз вижу эти документы. Представить себе не могу, как мистеру Престону удалось получить их законным путем, поскольку это конфиденциальная информация…
– Миссис Моретти может ознакомиться со своим экземпляром, – предлагает Престон.
– Ваша честь, согласно закону о соблюдении врачебной тайны, я должна была полу-чить данные документы за три недели до того, как приобщать их к делу. Мисс Шоу даже не является стороной этого процесса. Эти документы никоим образом не могут быть приняты в зале суда.
– Я не прошу приобщить их к вещественным доказательствам, – заявляет Престон. – Я использую их для того, чтобы обвинить свидетеля в лжесвидетельстве. Поскольку мы об-суждаем вопрос о возможном опекунстве, полагаю, крайне важно знать, что эта женщина не только лесбиянка – она еще и лгунья.
– Протестую! – еще громче кричит Анжела.
– Если миссис Моретти требуется небольшой перерыв, чтобы просмотреть документы, мы готовы дать ей несколько минут…
– Не нужен мне перерыв, вы, пустозвон! У меня нет ни малейшего сомнения в том, что эти документы не только не имеют отношения к делу, но и получил их мистер Престон незаконно. Он пришел в зал суда с грязными руками. Не знаю, как поступают в Луизиане, но здесь, в Род-Айленде, у нас есть закон, защищающий граждан. А сейчас права мисс Шоу бесстыдно нарушаются.
– Ваша честь, если свидетель согласна отказаться от своих показаний и признать, что предпринимала попытку самоубийства, я с радостью сниму эти документы с рассмотрения, – говорит Престон.
– Хватит! – вздыхает судья. – Я разрешу приобщить эти документы исключительно с целью установления истины. Однако прежде я хотел бы, чтобы сторона истца объяснила, как они к ней попали.
– Их подсунули под дверь моего гостиничного номера, – отвечает Уэйд Престон. – Пути Господни неисповедимы.
Сильно сомневаюсь, что Бог воспользовался копировальной машиной в Блэкстоуне.
– Мисс Шоу, я повторяю свой вопрос: в клинику Блэкстоуна в две тысячи третьем году вас привела попытка совершить самоубийство?
Я чувствую, как пульсирует кровь, и заливаюсь краской.
– Нет.
– Значит, вы случайно проглотили целую упаковку тайленола?
– У меня была депрессия. Я не собиралась сводить счеты с жизнью. Это было очень давно. Сейчас у меня абсолютно другая жизнь. Откровенно говоря, я не понимаю, почему вы вообще занимаетесь этой охотой на ведьм.
– Справедливо ли утверждение, что восемь лет назад вы были расстроены? У вас слу-чился кризис?
– Да.
– Произошло нечто такое, что настолько привело вас в замешательство, что вы оказа-лись в больнице?
Я опускаю глаза.
– Наверное.
– Зои Бакстер заявила, что у нее был рак. Вам известно об этом?
– Да. Но сейчас она здорова.
– Рак имеет отвратительную привычку возвращаться, не так ли? Мисс Бакстер вновь может заболеть раком, правда?
– Как и вы, – отвечаю я.
«Желательно в ближайшие три минуты».
– Это ужасное предположение, – ведет свое Престон, – но мы должны рассмотреть все возможности. Давайте представим, что у мисс Бакстер вновь диагностируют рак. Вы рас-строитесь, не так ли?
– Я буду раздавлена.
– Настолько, что может случиться очередной срыв, мисс Шоу? Очередной флакон тай-ленола?
Анжела вскакивает с протестом.
Уэйд Престон качает головой и спрашивает:
– В таком случае, мисс Шоу, кто позаботится об этих бедных детях?

Как только я покидаю свидетельскую трибуну, судья объявляет перерыв. Когда я про-хожу в зал суда, Зои встает и обнимает меня.
– Мне очень жаль, – шепчет она.
Я знаю, она думает о Люси. О том, что я превысила полномочия школьного психолога, чтобы найти для этой девочки то, что сможет удержать ее в этом мире. И сейчас задается вопросом: неужели я увидела в этой девочке себя?
Краем глаза я замечаю фиолетовую вспышку. По проходу гордо вышагивает Уэйд Престон. Я мягко отстраняюсь от Зои.
– Я сейчас.
Я иду за ним в коридор, но держусь в сторонке, пока его приветствуют прихожане, пока он сыплет остротами с журналистами. Он насвистывает, он настолько доволен собой, что даже не замечает, что его преследует тень. Он поворачивает за угол и толкает дверь в мужской туалет.
Я вхожу следом за ним.
– Мистер Престон! – окликаю я.
Он удивленно приподнимает брови.
– В чем дело, мисс Шоу? Мне казалось, что люди, ведущие ваш образ жизни, никогда бы не перепутали уборные и не вошли в дверь, на которой изображен мужчина.
– Знаете, я педагог, а вам, мистер Престон, крайне необходим урок хороших манер.
– Вы так думаете?
– Да. – Я бросаю быстрый взгляд под двери кабинок: к счастью, мы в туалете одни. – Во-первых, о гомосексуализме. Это не стиль жизни. Я такой родилась. Во-вторых, я не вы-бирала влечение к женщинам. Меня просто к ним влечет. А вы сами выбрали влечение к женщинам? Это происходило во время пубертатного периода? Или когда вы закончили школу? Неужели это был один из вопросов выпускного экзамена? Нет. Гомосексуальность, как и гетеросексуальность, – это невозможность выбора. И я знаю это, потому что никто по доброй воле не захотел бы быть геем. Зачем подвергать себя насмешкам, обидным словам и физическому насилию, с которыми я столкнулась? Разве бы я хотела, чтобы на меня смотре-ли свысока и навешивали ярлыки такие люди, как вы? Зачем мне добровольно выбирать, как вы это называете, «стиль жизни», который так тернист? Честно говоря, я не верю, что человек, столько поездивший по миру, как вы, мистер Престон, остается таким зашоренным.
– Мисс Шоу, – вздыхает он. – Я помяну вас в своих молитвах.
– Как трогательно! Но поскольку я атеистка, это не имеет никакого значения. На самом деле я надеюсь, что вы все же прочтете о гомосексуализме что-нибудь посвежее, чем Библия, на которую вы ссылаетесь. После пятисотого года нашей эры на интересующую вас тему написано очень много.
– Вы уже закончили? Потому что я пришел сюда не просто так…
– Еще нет. Я еще много кем не являюсь, мистер Престон. Я не педофил. Я не футболь-ный тренер, не байкерша, равно как не все геи-мужчины парикмахеры, флористы или дизайнеры интерьеров. Во мне нет ничего аморального. Но знаете, кем я все же являюсь? Интеллигентным, толерантным, умеющим воспитывать детей человеком. Совершенно не похожим на вас. Но от этого я не становлюсь хуже, – говорю я. – Таким людям, как я, не нужно подстраиваться под окружающих. Необходимо просто, чтобы такие, как вы, расширили свой кругозор.
Я замолкаю и чувствую, что даже вспотела. Уэйд Престон, к счастью, хранит гробовое молчание.
– Что такое, Уэйд? – спрашиваю я. – Не привык получать сдачи от девушек?
Он пожимает плечами.
– Говорите, что хотите, мисс Шоу. Можете даже п´исать стоя, если вам нравится. Но ваши яички никогда не станут больше моих, уж поверьте мне на слово.
Я слышу, как он расстегивает молнию.
Я складываю руки на груди.
Тупик.
– Вы так и будете стоять, мисс Шоу?
Я пожимаю плечами.
– Ваш пенис не первый, с которым мне довелось повстречаться в жизни, мистер Пре-стон.
С коротким вздохом Уэйд Престон застегивает ширинку и выскакивает за дверь. Я улыбаюсь во весь рот, так что даже становится больно, и включаю воду.
В туалет заходит незнакомый пристав. Он видит странную высокую женщину, которая смывает в раковину косметику и вытирает лицо дешевым бумажным полотенцем.
– В чем дело? – набрасываюсь я на него.
Он недоуменно таращится на меня, а я неспешно удаляюсь. В конце концов, кто он та-кой, чтобы говорить мне, что есть норма?

Прежде чем мама Зои будет давать показания, она хочет поговорить со своим стаканом воды.
– Миссис Уикс, – говорит судья, – здесь у нас не цирк. Мы можем продолжать про-цесс?
Дара поворачивается к нему, продолжая держать стакан в руке. Кувшин, стоящий ря-дом со свидетельской трибуной, наполовину пуст.
– Известно ли вам, Ваша честь, что вода может нести как позитивную, так и негатив-ную энергию?
– Не знал, что вода может нести еще что-то, кроме влажности, – бормочет судья.
– Доктор Масару Эмото провел научный эксперимент, – надменно продолжает мама Зои. – Если человеческие мысли направить на воду, а потом ее заморозить, кристаллы льда будут либо прекрасны, либо отвратительны – в зависимости от того, какими были мысли, позитивными или негативными. Следовательно, если воздействовать на воду позитивным раздражителем – например, красивой музыкой, изображением влюбленных, словами благо-дарности, – а потом воду заморозить и изучить под микроскопом, обнаружится, что кри-сталлы льда симметричны. С другой стороны, если включить выступление Гитлера, или по-казать жертвы убийства, или произнести «Я тебя ненавижу», а потом воду заморозить, кристаллы будут искривленными и зазубренными. – Она смотрит на судью. – Наше тело более чем на шестьдесят процентов состоит из воды. Если позитивные мысли могут воздей-ствовать на стакан воды, только представьте, какое влияние они оказывают на нас.
Судья проводит рукой по лицу.
– Миссис Моретти, поскольку это ваш свидетель, думаю, вы не будете возражать, если она помолится своей воде?
– Нет, Ваша честь.
– А вы, мистер Престон?
Потрясенный адвокат качает головой.
– Честно говоря, я даже не знаю, что сказать.
Дара фыркает.
– В конечном счете, может быть, с точки зрения воды, это настоящее благословение.
– Можете продолжать, миссис Уикс, – говорит судья.
Дара поднимает стакан.
– Сила, – произносит она глубоким, низким голосом. – Свобода. Терпение. Справедливость.
Это может показаться вычурным, эксцентричным, новомодным, но звучит захватыва-юще. Кто из нас – во что бы мы ни верили – стал бы возражать против этих принципов?
Дара выпивает воду до последней капли. Потом переводит взгляд на судью О’Нила.
– Все. Неужели это было так неприятно?
Анжела подходит к ней. Мать Зои снова наполняет стакан водой. Не по привычке, а потому что прекрасно знает – это заставит всех помнить, что слова, сказанные перед водой, могут изменить ее, совсем как присутствие ребенка в помещении является сдерживающим фактором для непристойных разговоров.
– Назовите свое имя и адрес для протокола.
– Дара Уикс. Проживаю в Уилмингтоне, Ренфру-хайтс, 5901.
– Сколько вам лет?
Дара, побледнев, смотрит на Анжелу.
– Я действительно должна отвечать на этот вопрос?
– Боюсь, что да.
– Шестьдесят пять. Но чувствую я себя на пятьдесят.
– Как далеко вы живете от своей дочери и Ванессы Шоу?
– В десяти минутах, – отвечает Дара.
– У вас есть внуки?
– Пока нет. Но… – Она стучит по дереву.
– Как я понимаю, вы с нетерпением смотрите в будущее?
– Вы шутите? Я буду самой лучшей бабушкой на свете!
Анжела подходит к свидетельской трибуне еще ближе.
– Миссис Уикс, вы знакомы с Ванессой Шоу?
– Да. Она супруга моей дочери.
– Что вы думаете об их отношениях?
– Я считаю, – говорит Дара, – что с ней моя дочь счастлива, а это для меня главное.
– Ваша дочь всегда была счастлива?
– Нет. Она чувствовала себя несчастной после рождения мертвого ребенка и во время развода. Она вела себя как зомби. Я приходила к ней домой, а она была в той же одежде, которую носила вчера. Она ничего не ела. Не умывалась. Не работала. Не играла на гитаре. Просто спала. Даже когда Зои бодрствовала, казалось, что она спит.
– Когда она стала меняться?
– Она начала работать с ученицей из школы, где работает Ванесса. В конце концов они с Ванессой сходили вместе пообедать, стали ходить в кино, на выставки, на блошиные рынки. Я так радовалась, что Зои нашла себе приятельницу.
– Но в какой-то момент вы узнали, что Зои с Ванессой стали больше, чем просто по-другами?
Дара кивает.
– Однажды они пришли в гости, и Зои сказала, что хочет сообщить мне новость. Она влюблена в Ванессу.
– Как вы отреагировали?
– Я была сбита с толку. Я знала, что Ванесса стала ее лучшей подругой, но Зои сказала, что хочет переехать к ней и что она лесбиянка.
– Что вы почувствовали?
– Как будто меня ударили обухом по голове. – Дара мнется. – Я не имею ничего про-тив геев, но никогда не считала свою дочь лесбиянкой. Я подумала о внуках, которых у меня никогда не будет, о том, что будут говорить подруги у меня за спиной. Но при этом я совершенно не расстроилась из-за того, что Зои влюбилась. Я расстроилась потому, что как мать я бы избрала для нее другой путь. Ни один родитель не хочет, чтобы его ребенку при-шлось всю жизнь бороться с твердолобыми людьми.
– Что вы сейчас думаете о браке вашей дочери?
– Я вижу одно: она счастлива с Ванессой. Как Ромео и Джульетта. Но без Ромео, – до-бавляет Дара. – И с более счастливым концом.
– У вас есть какие-либо сомнения касательно их способности вырастить ребенка?
– Лучший дом для ребенка трудно и представить.
– Миссис Уикс, если бы вы могли принимать решение, кого бы вы хотели видеть ря-дом с детьми Зои – Макса или Ванессу?
– Протестую! – вскакивает Уэйд Престон. – Это гипотетические умозаключения.
– Мистер Престон, спокойно, – отвечает судья. – Не перед водой. Я разрешаю этот во-прос.
Дара смотрит на сидящего за столом Макса.
– Не мне отвечать на подобные вопросы. Но скажу так: Макс бросил мою дочь. – Она поворачивается ко мне. – А Ванесса не бросит никогда.
После своего выступления Дара присаживается на стул, который я для нее приберегла, и хватает меня за руку.
– Как я говорила? – шепчет она.
– Профессионализм не пропьешь, – заверяю я ее и не лукавлю.
Уэйду Престону не было никакого смысла проводить перекрестный допрос. Казалось, он просто теряет время, хватается за соломинку.
– Я готовилась. Не спала целую ночь, чистила свои чакры.
– И результат налицо, – отвечаю я, хотя понятия не имею, о чем она говорит.
Я смотрю на Дару – на ее магнитный браслет, на холщовую санитарную сумку на шее, на лечебные кристаллы. Иногда я удивляюсь, как Зои смогла стать тем, кем стала.
С другой стороны, то же самое можно сказать и обо мне.
– Жаль, что моя мама не успела с вами познакомиться, – шепчу я, хотя на самом деле хочу сказать: «Как жаль, что у моей мамы не было хотя бы вполовину такого большого сердца, как ваше».

Доктор Анна Фуршетт, директор клиники репродукции, приезжает с ящиком из-под молока, доверху набитым папками – медицинскими документами Зои и Макса, которые бы-ли растиражированы для адвокатов и переданы секретарю суда. Ее седые волосы ниспадают на воротник черного костюма, на шее болтаются очки в полосатой черно-белой оправе.
– Я знаю семью Бакстер с две тысячи пятого года, – говорит она. – С тех пор, как они стали предпринимать попытки завести ребенка.
– Ваша клиника помогала им в решении этого вопроса? – спрашивает Анжела.
– Да, – отвечает доктор Фуршетт, – мы проводили процедуры экстракорпорального оплодотворения.
– Вы не могли бы описать всю процедуру, которую проходит пара, желающая сделать ЭКО?
– Мы начинаем с медицинской составляющей – проводим большое число исследова-ний, чтобы определить причину бесплодия. Основываясь на этих причинах, мы обговарива-ем курс лечения. В случае с Бакстерами и у Макса, и у Зои были проблемы с фертильно-стью. По этой причине нам пришлось вводить сперму Макса непосредственно в яйцеклетку Зои. Со своей стороны, Зои несколько недель проходила гормонотерапию, которая позволи-ла бы созреть нескольким яйцеклеткам. В точно определенное время яйцеклетки были со-браны и оплодотворены спермой Макса. Например, во время первого цикла у Зои созрело пятнадцать яйцеклеток, восемь из которых были оплодотворены. Две выглядели достаточно жизнеспособными, и их подсадили Зои в полость матки. Еще три были заморожены для по-следующего цикла.
– Что означает «выглядели жизнеспособными»?
– Некоторые эмбрионы на вид более соответствуют стандартному образцу.
– Наверное, кто-то ставит им приятную музыку или шепчет слова благодарности, – бормочет Престон.
Я бросаю на него укоризненный взгляд, но он погружен в изучение медицинских до-кументов.
– Политика нашей клиники – подсаживать только два эмбриона пациентке; если паци-ентка в возрасте – три, потому что мы не хотим, чтобы все закончилось рождением несколь-ких близнецов, как это произошло в Оклахоме. Если оставшиеся эмбрионы кажутся жизне-способными, мы их замораживаем.
– А что происходит с остальными?
– Они выбраковываются, – отвечает врач.
– Каким образом?
– Поскольку они являются медицинским браком, их кремируют.
– Что произошло во время последней процедуры ЭКО с Зои Бакстер?
Доктор Фуршетт надевает на нос очки.
– Она забеременела, когда ей было сорок лет, и доносила плод до двадцати восьми недель. Ребенок родился мертвым.
– После последнего цикла остались эмбрионы?
– Да, три. Они заморожены.
– Где сейчас эти эмбрионы?
– У меня в клинике, – отвечает врач.
– Их можно использовать?
– Мы это не узнаем, пока не разморозим их, – отвечает она. – Должны быть жизнеспо-собны.
– После последней процедуры ЭКО, – спрашивает Анжела, – когда вы видели Зои по-следний раз?
– Она пришла в клинику с просьбой воспользоваться оставшимися эмбрионами. Я объяснила ей, что, согласно нашей политике, мы не можем отдать ей эмбрионы, пока ее бывший супруг письменно от них не откажется.
– Благодарю, вопросов больше не имею, – говорит Анжела.

Уэйд Престон постукивает пальцем по столу истца, изучая врача, прежде чем вступить в схватку.
– Доктор Фуршетт, – наконец произносит он, – вы сказали, что нежизнеспособные эм-брионы выбраковываются. Их кремируют?
– Верно.
– Кремируют означает «сжигают», не так ли?
– Да.
– На самом деле, – встает он с места, – так мы иногда поступаем с умершими. Креми-руем их. Правильно?
– Правильно, но эти эмбрионы еще не люди.
– И тем не менее к ним относятся так же, как к умершим людям. Вы же не смываете их в туалете, вы превращаете их в прах.
– Важно отметить, что шестьдесят пять процентов эмбрионов в действительности от-клоняются от нормы и погибают сами по себе, – говорит доктор. – Обе стороны этого про-цесса – и истец, и ответчица – подписали с клиникой договор, в котором, в частности, дают согласие на кремацию эмбрионов, которые не пригодны для подсадки или заморозки.
При слове «договор» Уэйд Престон поворачивается, а сидящая передо мной Анжела делает стойку. Судья О’Нил наклоняется к доктору Фуршетт:
– Прошу прощения, есть подписанный договор?
Он хочет на него взглянуть, и доктор Фуршетт передает ему документ. Судья несколь-ко минут молча его изучает.
– Согласно данному договору, в случае развода сторон все оставшиеся эмбрионы должны быть клиникой уничтожены. Доктор Фуршетт, почему не были выполнены условия договора?
– Клиника не знала о разводе Бакстеров, – отвечает врач. – А когда мы узнали, стало ясно, что дело попадет в суд.
Судья поднимает голову.
– Что ж, это намного облегчает мне работу.
– Нет! – выдыхает Зои, вскакивая одновременно с Анжелой и Уэйдом Престоном, вы-крикивающими свои протесты.
– Уважаемый суд, нам нужен перерыв, – просит Анжела.
– Стороны должны посовещаться, – поддерживает ее Престон.
Судья О’Нил качает головой.
– Вы и так потратили слишком много моего времени. Стороны, подойдите ко мне.
Зои с безумным видом оглядывается.
– Он же этого не сделает, не сделает? Я не могу потерять ребенка из-за простой фор-мальности!
– Тс-с… – прошу я, и не только потому, что пытаюсь ее успокоить: адвокаты ведут жаркий спор, а я сижу достаточно близко и все слышу.
– Почему стороны не знали об этом договоре? – требует объяснений судья.
– Моя клиентка никогда о нем не упоминала, – отвечает Анжела.
– Равно как и мой клиент. Мы даже не подозревали о существовании этого договора, – добавляет Престон.
– Тем не менее оба ваши клиента поставили на нем свои подписи, – замечает судья. – Я не могу просто отмахнуться от этого документа.
– С момента его подписания обстоятельства изменились, – ведет свое Престон.
– А закон…
Судья поднимает руку.
– У вас один день. Завтра в девять часов утра мы продолжим заседание суда слушани-ем вопроса о том, обладает ли данный договор исковой силой.
Анжела даже отпрянула.
– Что?
– Нам нужно больше времени, – возражает Престон.
– А знаете, что нужно мне? – взвивается судья. – Мне нужны адвокаты, которые по-настоящему готовятся, прежде чем входят в зал суда. Мне нужны адвокаты, которые знако-мы с основами договорного права, – любой первокурсник юридического факультета с легкостью выиграл бы это дело. А кто мне точно не нужен, так это два скулящих вздорных адвоката, которые могли бы с большей пользой тратить свое время!
Секретарь суда проталкивается вперед, чтобы сделать объявление. Когда судья О’Нил решительно покидает зал суда, мы все встаем – словно загипнотизированные его гневом.

Анжела находит небольшую совещательную комнату на верхнем этаже здания. Мы с Зои и Дарой уединяемся там.
– Рассказывай, – требует она, садясь напротив Зои, которая сама не своя.
– Он же не может приказать клинике уничтожить эмбрионы, если нам обоим они нуж-ны, верно? – рыдает Зои.
– Договор есть договор, – прямо отвечает Анжела.
– Но это всего лишь формальность! Как согласие на применение анестезии, которое подписывает человек перед началом операции. Единственное наше желание было иметь ребенка. Я не сомневалась, что можно подписывать все не глядя.
Анжела удивленно приподнимает брови.
– Значит, договор вы не читали?
– В нем двадцать страниц!
Анжела закрывает глаза и качает головой.
– Великолепно! Отлично!
– Насколько это может отсрочить судебное решение? – интересуюсь я. – Это может нанести вред и эмбрионам.
– Суд может быть очень быстрым, – отвечает Анжела. – Судья может просто последо-вать букве этого проклятого договора – и в четверть десятого решение по делу уже будет принято. Для суда это самый простой путь – юридический прецедент. И это решение не нанесет вреда его репутации, если кто-нибудь сравнит его решение с Соломоновым. – Она встает и хватает свой портфель. – Побежала. До завтрашнего утра у меня еще чертова уйма работы.
Когда за ней закрывается дверь, Зои закрывает лицо руками.
– Мы уже были так близко… – шепчет она.
Дара наклоняется и целует ее в макушку.
– Тебе нужно поесть, – говорит она. – В этом мире мало проблем, которые не могло бы решить печенье «Орео».
Она отправляется к автомату на первом этаже. Я, чувствуя собственную беспомощ-ность, поглаживаю Зои по спине.
– Кто, черт возьми, этот Соломон? – спрашиваю я.
Из горла Зои вырывается смешок.
– В самом деле не знаешь?
– А что? Это какой-то известный адвокат или политик?
Она садится и вытирает слезы.
– Это библейский царь. Очень рассудительный. Однажды к нему пришли две женщи-ны с ребенком. Каждая заявляла, что именно она и есть его мать. Соломон предложил раз-рубить ребенка пополам, чтобы каждой досталась половина. Одна женщина впала в истери-ку и сказала, что лучше отдаст ребенка, чем убьет его. Так Соломон понял, кто настоящая мать. – Зои замолкает. – Знаешь, и я так поступлю. Я отдам Максу эти эмбрионы, чтобы их не уничтожили. – Она вытирает слезы. – Из тебя вышла бы отличная мать, Ванесса.
– Еще рано опускать руки, – отвечаю я.
Я так говорю, потому что знаю: именно эти слова поддержки нужны Зои.
Но я уже потеряла то, чего так никогда и не имела.

0

23

Макс

Когда на следующее утро я поднимаюсь в кухню, Уэйд Престон как раз наливает кле-новый сироп на вафлю. Он выглядит отдохнувшим и энергичным, чего нельзя сказать обо мне. Минувшей ночью я глаз не сомкнул. Я уверен, у Уэйда есть мелкие сошки, которые выполняют за него всю подготовительную работу. Вероятно, он порылся в своем ноутбуке и лег спать.
– Доброе утро, Макс! – приветствует меня Уэйд. – Я как раз объяснял Рейду договор-ное право.
Я чувствую запах манго и мяты – запах лета, когда Лидди склоняется надо мной, что-бы поставить тарелку. Она до сих пор в халате. Волосы у меня на затылке шевелятся.
Интересно, почему Уэйд объясняет договорное право моему брату, а не мне?
– Если этот старый козел решит последовать букве договора, – продолжает Уэйд, – я смогу мобилизовать всех противников абортов в этой стране. Он уйдет на пенсию в разгар самого громкого скандала. Ему известно, каким я пользуюсь влиянием, и это вселяет в меня веру в то, что он дважды подумает, прежде чем принять решение.
– С другой стороны, – говорит Рейд, – если в этом деле потерпевшей стороной окажется церковь, дело предстанет в выгодном свете.
Я смотрю на него.
– Не церковь.
– Прошу прощения? – удивляется Уэйд.
– Не церковь, а я. Это мои эмбрионы. Мои нерожденные дети.
– Знаешь что, Макс, – Уэйд делает большой глоток кофе и смотрит на меня поверх чашки, – лучше судье подобных речей не слышать. Ты здесь вообще ни при чем. Этим детям судьбой предназначено принадлежать твоему брату и его жене.
В раковине что-то звенит. Лидди уронила ложку. Она кладет ее на сушку, поворачива-ется и встречает наши удивленные взгляды.
– Пойду одеваться, – говорит она и выходит из кухни, даже не взглянув на меня.
Рейд продолжает свои разглагольствования, а я не свожу взгляда с солнечного света, который заполняет пространство, где она только что стояла.

Пастора Клайва еще нет. Сегодня как никогда мне так нужна его поддержка в зале су-да, но место за моей спиной, которое он всегда занимал, подозрительно пустует.
Я представляю, что такие же чувства испытывает Зои. Потому что уже пять минут де-сятого, начался суд, а ее адвокат словно без вести пропала.
– Я уже здесь, здесь! – кричит Анжела Моретти, влетая в зал суда через двойные две-ри. Блуза ее не заправлена в юбку, а под костюм она вместо каблуков надела кроссовки. На щеке пятно – то ли варенье, то ли кровь.
– Сын кормил проигрыватель компакт-дисков в машине, – объясняет она. – Простите за опоздание.
– Стороны могут начинать! – командует судья О’Нил.
Анжела роется в портфеле. Достает раскраску с Губкой Бобом, журнал «Готовить лег-ко» и книгу, потом ставит портфель на место.
– Ваша честь, в этой стране только один раз было принудительно применено право, оговоренное в договоре, похожем на тот, который подписали Бакстеры. В деле «Касс против Касс» обе стороны подписали договор, в котором говорилось, что в случае развода, если пара не придет к соглашению о судьбе эмбрионов, клиника эти эмбрионы уничтожит, и суд поддержал этот договор. Если бы тогда стороны пришли к соглашению, суд сделал бы выводы и вынес решение. Однако в остальных делах о дарении эмбрионов в нашей стране – а это крайне ограниченное число дел – решение в основном выносится в пользу стороны, которая хочет избежать воспроизведения рода. В случае «Дэвис против Дэвис» мать изначально хотела эмбрионы, но потом решила их подарить – и суд склонился в пользу отца, который не хотел быть родителем. Суд постановил: если был подписан договор, его следует исполнять – в противном случае на чаше весов оказываются права стороны, которая хочет быть родителем, и права стороны, которая им быть не желает. В деле «А. З. против Б. З.», штат Массачусетс, подписанный договор давал жене право в случае развода использовать эмбрионы. Тем не менее бывший муж попытался через суд наложить запрет на их использование. Суд постановил, что выбор человека после развода на продолжение рода важнее подписанного договора. Иными словами: невзирая на существование договора, обстоятельства с момента его подписания настолько радикально изменились, что выполнение условий договора незаконно. Суд добавил, что, согласно политике государства, нельзя принудительно выполнять договор, который заставляет одного из доноров стать родителем против его воли. – Анжела застегивает жакет. – В деле «Дж. Б. против М. Б.», штат Нью-Джерси, фигурировал договор, в котором значилось, что в случае развода эмбрионы должны быть уничтожены. Когда случился развод, бывшая жена хотела, чтобы их уничтожили, но бывший супруг настаивал на том, что это попирает его религиозные верования и нарушает право быть родителем. Суд не поддержал выполнение договора – не потому что счел, что это идет вразрез с государственной политикой, как в штате Массачусетс, а потому что любой человек имеет право передумать даже касательно использования или уничтожения эмбрионов. Договор должен быть формальным, недвусмысленным документом, подтверждающим намерения сторон, а поскольку не это составляло суть исковых требований, суд постановил, что выигрывает сторона, не желающая иметь детей, поскольку в будущем отец еще мог иметь детей. Разница между этими делами и нашим делом, Ваша честь, заключается в том, что ни одна из сторон не хочет уничтожать эти эмбрионы. По разным причинам и Макс, и Зои хотят их получить. Тем не менее во всех перечисленных случаях превалировало то, что можно применить и в нашем случае, Ваша честь: если с момента подписания договора обстоятельства изменились – как то: развод, повторный брак или религиозные убеждения, – в этом случае договор больше не имеет законной силы. Сегодня, когда обе стороны хотят дать этим эмбрионам шанс на жизнь, если вы судебным решением принудите исполнить договор, который более не относится к делу, это станет скверным прецедентом.
В зале нарастает шум. Я поворачиваюсь и вижу идущего по проходу пастора Клайва. Его лицо белее костюма. Он перегибается через ограждение между мной и Беном Бенджа-мином, как раз когда встает Уэйд.
– Я могу ее утопить, – шепчет он.
– Я искренне рад, что вы сидите, Ваша честь, потому что впервые мы согласны с тем, что сказала адвокат Моретти… – начинает Уэйд.
Бен разворачивается на стуле.
– Правда?
Пастор Клайв кивает. Бен встает и подходит к продолжающему вещать Уэйду.
– Мы даже готовы пойти на то, чтобы отдать эти эмбрионы паре лесбиянок, чем отправить их на кремацию… – Он замолкает, когда Бен наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. – Ваша честь, мы не могли бы объявить перерыв? – просит Уэйд.
– С чего вдруг? – удивляется Анжела Моретти.
– Мой коллега сообщил, что всплыли новые доказательства, которые могут повлиять на решение суда по этому делу.
Судья смотрит на него, потом на Анжелу.
– Пятнадцать минут, – объявляет он.
Зал суда пустеет. Уэйд отводит Анжелу Моретти в сторону и тихонько с ней перегова-ривается. Через секунду она хватает Зои за руку и вытаскивает ее из зала суда.
– Более подходящего случая, слава богу, даже трудно себе представить, – сообщает Уэйд, возвращаясь ко мне.
– Что происходит?
– Твоей бывшей жене вот-вот предъявят обвинение в растлении учеников, – отвечает он. – Другими словами, можешь идти покупать коляску и кроватку. Ни один судья не отдаст ребенка человеку, который уже совратил ребенка. Насколько я понимаю, ты только что выиграл дело.
Но у меня из головы не идет первая часть его пламенной речи.
– Зои никогда бы этого не сделала! Это неправда.
– Неважно, правда это или нет, – говорит Бен. – Важно то, что это обвинение услышит суд.
– Но это неправильно. Зои может потерять работу…
Уэйд отмахивается от моих опасений, словно от комаров.
– Макс, мальчик, воззри на награду! – отвечает он.

Зои

– Пожалуйста, скажи мне, что никогда не слышала о девочке по имени Люси Дюбуа, – просит Анжела.
Я тут же вспоминаю Люси, ее длинные рыжие волосы, обгрызенные ногти, шрамы на руках, похожие на лесенку.
– С ней все в порядке?
– Не знаю. – Голос Анжелы звенит как струна. – Ты ничего не хочешь мне сказать?
Ванесса берет стул и садится рядом со мной. Мы снова в совещательной комнате, где были вчера, но сегодня идет дождь. Мир за окнами кажется таким ярким, трава – такой зе-леной, что больно смотреть.
– Это ученица, страдающая сильнейшей депрессией, – объясняет Ванесса Анжеле, по-том касается моей руки. – Помнишь, ты говорила, что два дня назад она была очень расстро-ена?
– Она заговаривала о самоубийстве. О боже, она ведь этого не сделала, нет?
Анжела качает головой.
– Ее родители обвиняют тебя, Зои, в сексуальном преследовании.
Я непонимающе смотрю на Анжелу. Я явно ослышалась.
– Что?
– Они утверждают, что ты дважды с ней заигрывала.
– Но это же полная чушь! Наши отношения сугубо профессиональные! – Я поворачи-ваюсь к Ванессе. – Скажи же ей!
– У девочки серьезные нарушения эмоционального состояния, – подтверждает Ванес-са. – Люси из мухи делает слона.
– Именно поэтому показания некой Грейс Белливо, которая утверждает, что видела Зои и девочку в двусмысленной позе, способны полностью опорочить Зои.
У меня такое ощущение, что я сейчас рассыплюсь на части.
– Кто такая, черт возьми, Грейс Белливо?
– Учительница математики, – отвечает Ванесса. – Сомневаюсь, что вы знакомы.
Перед моими глазами тут же всплывает картинка: учительница с короткими черными волосами просовывает голову в кабинет по окончании занятия с Люси, когда мы обе сильно переволновались. Моя рука лежит у Люси на спине и медленно ее поглаживает.
«Но она же плакала! – хочется возразить мне. – Это не то, о чем вы подумали!»
Я играла на укулеле песню из «Барни». Я тогда сказала Люси, что знаю, что она замы-кается в себе, чтобы я не смогла до нее достучаться. Я пообещала, что не брошу ее. Никогда.
– Девочка утверждает, – продолжает Анжела, – что ты призналась ей в том, что лесби-янка.
– Да ладно вам! – Ванесса качает головой. – После всего, что было сказано по телеви-дению и написано в прессе, кто этого не знает? Что бы там Клайв на Зои ни имел, какие бы доказательства ни привел, все они сфабрикованы.
– Я сказала ей, что я лесбиянка, – признаюсь я. – В нашу последнюю встречу. От му-зыкального терапевта подобного поступка не ожидают – поставьте себя на ее место, – но она была так расстроена словами пастора Клайва о гомосексуализме. Она вновь заговорила о самоубийстве, и… Я не знаю. Я подумала, что она, вероятно, сомневается в собственной сексуальности. Боится, что ее семья этого не одобрит. Подумала, что, возможно, Люси по-может, если она узнает, что человек, которого она уважает, например я, может быть лесби-янкой, оставаясь одновременно хорошим человеком. Я хотела подставить ей плечо, понима-ете, а не читать проповеди, которые она и так слышит в церкви.
– Она посещает церковь Клайва Линкольна? – спрашивает Анжела.
– Да, – отвечает Ванесса.
– Понятно. Это объясняет, откуда пастор Клайв черпает сведения.
– Обвинение уже выдвинуто публично? – интересуется Ванесса.
– Нет, – отвечает Анжела. – А теперь сюрприз! Уэйд обещает уговорить семью не под-нимать шум. По-видимому, кто-то из родных Люси пришел к пастору Клайву за советом. Возможно, привел с собой Люси.
«Это не парень», – сказала Люси.
Это девушка.
Неужели это я? Неужели ее привязанность ко мне переросла не просто в дружбу?
Неужели она что-то сказала, спела или написала, что могло быть неверно истолковано ее родителями?
Или Люси не делала ничего, только наконец призналась, а родители все перекрутили, потому что им так легче все себе объяснить?
– Что у нее за мать? – спрашивает Анжела.
Ванесса поднимает глаза.
– Мягкая, послушная. Делает то, что велит муж. Его я никогда не видела.
– У Люси есть еще братья или сестры?
– Три младшие сестры учатся в средних классах, – говорит Ванесса. – Мать, насколько я поняла, второй раз замужем. Биологический отец Люси умер, когда она была еще ребен-ком.
Я поворачиваюсь к ней.
– Ты мне веришь, веришь? Ты же знаешь, я никогда бы не сделала то, в чем меня об-виняют!
– Я тебе верю, – заверяет Анжела. – Возможно, даже судья тебе поверит. Но к тому времени тебя, Зои, уже вываляют в грязи в зале суда. Обвинение попадет в газеты. И даже если решение будет в твою пользу, в памяти окружающих останется тот факт, что тебя об-виняли в совращении малолетней.
Я встаю со стула.
– Мне нужно поговорить с Люси. Если бы я могла…
– Даже близко к ней не подходи! – кричит Анжела. – Представляешь, какую услугу ты окажешь Уэйду?
Я молча опускаюсь на стул.
– Тебе о многом нужно подумать, Зои, – говорит адвокат. – Потому что ты можешь получить эти эмбрионы, но ценой собственной карьеры.

Анжела просит один день, чтобы обдумать новую информацию, прежде чем слушания возобновятся. Мы с мамой и Ванессой снова пробираемся на стоянку через служебный лифт, но на этот раз у меня такое чувство, что мы не хотим перехитрить оппонентов, а про-сто прячемся.
– Пойдем прогуляемся, – предлагает мама, как только мы оказываемся на улице.
Мы стоим с тыльной стороны здания суда, возле погрузочной платформы. Я прошу Ванессу подождать меня в машине и иду за мамой к большому зеленому мусоровозу. Две женщины в летних платьях, напоминающие сосиски в оболочке, курят там.
– Дуэйн козел, – говорит одна из них. – Надеюсь, когда он вернется, ты скажешь ему, чтобы катился к черту.
– Прошу прощения, – обращается к ним мама. – Мы бы хотели поговорить наедине.
Женщины смотрят на нее как на сумасшедшую, но оставляют нас одних.
– Помнишь, как я узнала, что зарабатываю на четыре тысячи долларов меньше, чем Хадд Слоан, когда мы обе работали в туристической фирме?
– Смутно, – признаюсь я.
В то время мне было лет двенадцать. Помню, что мама сказала: «Забастовка есть заба-стовка, даже если бастуешь против профсоюза».
– А помнишь, что я сделала, когда вы в садике читали «Если бы я был директором цирка»? Я боролась против идеи, которую несло это произведение, против жестокого обра-щения с животными.
– Да.
– Тебе известно, что я первая готова выйти на улицу с плакатом в поддержку любого кандидата-женщины во время политической кампании? – добавляет она.
– Известно.
– Я говорю тебе об этом потому, что хочу напомнить, что я борец.
Я смотрю на нее.
– Ты считаешь, что я должна принять вызов Уэйда Престона?
Мама качает головой.
– На самом деле, Зои, я думаю, что тебе нужно отступить.
Я непонимающе смотрю на маму.
– Значит, ты предлагаешь мне позволить семье девочки-подростка распространять обо мне слухи? И ничего не делать?
– Нет, я думаю только о тебе, о твоем благе. У людей в маленьких городах, в деревнях – а Род-Айленд похож на деревню, – долгая память. Хотя и дубовая. Я помню, в твоем вы-пускном классе училась девочка, мама которой каким-то образом убедила себя, что твой отец умер от сердечного приступа в постели с любовницей.
– А у папы была любовница? – изумилась я.
– Нет. В том-то и дело. Но эта женщина была абсолютно в этом уверена, потому что именно так все запомнила. И даже если ты была совершенно права, обнимая эту Люси, когда она плакала, даже если ты единственная, кто проявил понимание к тому, кто она есть на самом деле, не это запомнят окружающие. Пройдут годы, а ты останешься человеком, которого обвиняли в том, что он слишком близко подошел к одной из своих учениц. – Мама обнимает меня. – Отдай эмбрионы Максу. И живи дальше. У тебя останется прекрасная жена, которая сможет родить ребенка. У тебя останется твоя музыка.
Я чувствую, как по щеке бежит одинокая слезинка. Я отворачиваюсь от мамы.
– Я не знаю, как поступить.
Она грустно улыбается.
– Ты не можешь проиграть, если выйдешь из игры до ее окончания.
И я понимаю: именно так Люси и сказала бы.

Мы едем не домой, а к маяку Точка Джудит. Сбрасываем туфли и гуляем по травяни-стому ковру у его подножия. Фотографируем пожилую пару отдыхающих. Прикрываем гла-за от солнца и пытаемся разглядеть, плывет ли паром от Блок-Айленда или к нему. Сидим в парке на скамейке, держась за руки, несмотря на то что какая-то женщина, когда видит нас, хмурится и поворачивает в другую сторону.
– Я должна тебе кое-что сказать, – наконец произносит Ванесса.
– Что мы можем усыновить ребенка? – догадываюсь я.
Она наклоняет голову, как будто думает совершенно о другом.
– Я солгала, когда давала показания.
– Знаю. Я же была там, забыла?
– Не о попытке самоубийства. Нет, об этом я тоже солгала. Но я солгала и о причине, по которой оказалась в психиатрической больнице. – Она смотрит на меня. – Я сказала, что произошел разрыв. Это полуправда. У меня были отношения, но профессиональные.
– Не понимаю…
– Я работала психологом в частной школе в Мэне, – поясняет Ванесса. – И оказалась тренером женской команды по хоккею на траве. Наша команда выиграла большую игру у команды из школы соперников, поэтому я пригласила девочек на ужин, чтобы это отпразд-новать. Я снимала дом у одного учителя, который на год с семьей уехал в Италию. Я еще не успела там освоиться и не знала, где найти некоторые вещи, например посудомоечную ма-шину, моющие средства и запасные бумажные полотенца. Как бы там ни было, несколько девочек спустились в подвал и нашли там винный погреб. По-видимому, одна из них открыла бутылку и выпила, а ее подруга по команде, которую совесть замучила, рассказала об этом директору. Несмотря на все мои заверения в том, что я понятия не имела, что делали девочки внизу, – несмотря на то, что я даже не знала, где находится этот винный погребок, черт побери! – он поставил меня перед выбором. Либо меня публично выгонят с позором, либо я по-тихому уволюсь сама. – Она поднимает на меня глаза. – Что я и сделала. И ненавидела себя каждую минуту за свою слабость. За то, что меня наказали за чужую ошибку, – в лучшем случае. Или за случайность – в худшем. Поэтому меня охватила сильнейшая депрессия. Я едва не покончила с собой, прежде чем поняла, что могу жить дальше. Я не могла ничего изменить, не могла изменить того, что уже сказали эти девочки, и уж точно не могла остаток жизни провести, ожидая, что прошлое меня настигнет. – Она убирает мои волосы за уши. – Не позволяй им лишить тебя работы. Если это означает, что ты хочешь бороться, тогда борись. Но если это означает, что ты меняешь эти эмбрионы на молчание Уэйда Престона, знай, я пойму. – Она улыбается. – Мы же с тобой и так семья. С детьми или без детей.
Я смотрю на маяк. На нем висит табличка, которая гласит, что впервые этот маяк был возведен в 1810 году. После урагана в 1815 он был отстроен заново – на этот раз из камня. Маяк стал выше и прочнее, но, невзирая на это, здесь постоянно случались кораблекруше-ния.
Безопасность – понятие относительное. Можешь находиться так близко от берега, что уже чувствуешь дно под ногами, и вдруг обнаруживается, что ты лежишь, разбившись о скалы.

После того как на сроке двадцать восемь недель я потеряла ребенка, после того как я вернулась из больницы в дом без музыки, мне позвонили.
– Миссис Бакстер? – спросила женщина.
Я едва осознавала, кто я, но все же ответила утвердительно.
– Даниэль здесь. Ваш сын ждет вас.
Сначала я подумала, что это жестокая шутка. Я швырнула телефонную трубку в стену, а когда телефон зазвонил снова, я просто его отключила. Макс пришел с работы и увидел валяющуюся трубку. Я пожала плечами. Сказала, что не знаю, как это произошло.
На следующий день опять раздался звонок.
– Миссис Бакстер, прошу вас. Даниэль ждет.
Неужели это на самом деле так легко? Неужели я могу попасть в другой мир, чтобы довести начатое до конца: найти своего сына, забрать его оттуда, где мы его оставили? Я узнала адрес и, пообедав, впервые после того как вышла из больницы, переоделась. Нашла ключи от машины и кошелек. Поехала.
Я обалдело уставилась на белые столбы, на огромную лестницу, ведущую к зданию. Я оставила машину на круговой подъездной дорожке, черной и похожей на язык, и медленно вошла внутрь.
– Вы, наверное, миссис Бакстер? – поинтересовалась женщина за стойкой секретаря.
– Даниэль, – сказала я. Имя сына выкатилось из моего рта, как гладкая круглая конфе-та. Спаситель. – Я приехала за Даниэлем.
Она исчезла в задней комнате и мгновение спустя появилась с маленькой картонной коробкой.
– Он здесь, – сказала она. – Соболезную вашему горю.
Коробка была размером не больше футляра от часов. Я не могла к ней прикоснуться. Подумала, что если протяну руку – могу лишиться чувств.
Женщина подала мне коробку, и я увидела, как мои руки крепко обхватили ее. Я услышала свой голос, который произнес: «Спасибо». Как будто только об этом я и мечтала.

Я уже несколько лет не приезжала в гости к Рейду с Лидди. Двор перед домом изоби-лует цветами, в основном розами, – это работа Макса. На лужайке бельведер, выкрашенный в белый цвет и обвитый гелиотропом, который подкрадывается, словно вор за драгоценно-стями. Потрепанный грузовичок Макса стоит за золотистым «лексусом».
Дверь открывает Лидди и, онемев от удивления, смотрит на меня.
Вокруг глаз и рта у нее залегли крошечные морщинки. Она выглядит уставшей.
Я хочу ее спросить: «Ты счастлива? Ты знаешь, во что ввязываешься?»
Но вместо этого произношу:
– Я могу поговорить с Максом?
Она кивает, и через секунду появляется Макс. На нем та же рубашка, в какой он был в суде, но уже без галстука. И он переоделся в джинсы.
От этого мне становится легче. Мне даже удается сделать вид, что я разговариваю с тем, старым Максом.
– Войдешь?
В глубине прихожей я вижу Рейда и Лидди. Меньше всего мне хочется входить в этот дом.
– Может быть, прогуляемся?
Я киваю на бельведер. Макс выходит на крыльцо и босиком идет за мной к деревянной постройке. Я сажусь на ступеньки.
– Я этого не делала, – говорю я.
Наши с Максом плечи соприкасаются. Сквозь ткань рубашки я чувствую тепло его те-ла.
– Знаю.
Я вытираю глаза.
– Сначала я потеряла сына. Потом потеряла тебя. Теперь я вот-вот потеряю свои эм-брионы и, скорее всего, работу. – Я качаю головой. – Ничего не останется…
– Зои…
– Забирай их, – говорю я. – Забирай эмбрионы. Только… пообещай мне, что все закон-чится. Что ты не позволишь своим адвокатам притащить в зал суда Люси.
Он опускает голову. Не знаю, то ли он молится, то ли плачет, то ли одно и другое.
– Даю слово, – обещает Макс.
– Ладно. – Я вытираю руки о колени и встаю. – Ладно, – повторяю я и быстро иду к машине, хотя и слышу, как Макс что-то кричит мне вслед.
Я не обращаю на него внимания. Сажусь в машину, сдаю назад и останавливаюсь у почтового ящика. И хотя отсюда мне ничего не видно, я представляю, как Макс бросается в дом поделиться с Рейдом и Лидди радостной новостью. Вижу, как они обнимаются.
Звезды осыпались с неба и упали на крышу моей машины. Казалось, мне между реб-рами вогнали меч – я потеряла детей, которых у меня никогда не было.

Меня ждет Ванесса, но я еду не домой. Я бесцельно поворачиваю налево и направо, пока не оказываюсь в поле, где-то за аэропортом, рядом со спящими самолетами. Я лежу на капоте машины, прижавшись спиной к ветровому стеклу, и наблюдаю, как в темноте с гу-лом садятся самолеты. Кажется, что они так близко, что я могу коснуться их брюха. Гул оглушает. Я не слышу ни своих мыслей, ни рыданий – что меня абсолютно устраивает.
Я собираюсь достать гитару, но это кажется бессмысленным. Именно ее я приносила в школу, чтобы научить Люси играть. Я хотела дать ее девочке на время.
Интересно, что она сказала? Является это обвинение пропастью между тем, кто она есть, и тем, кем ее видят родители? Или я не врубилась и неверно интерпретировала ее вы-сказывания? Может быть, она не сомневается в собственной ориентации; может быть, мне это только показалось из-за суда, а я уже собственными красками разукрасила чистый холст, которым на самом деле является Люси.
Я достаю из чехла гитару и снова лезу на капот. Мои пальцы лежат на грифе, лениво поглаживают лады, как будто встретили старого любовника, правая рука ударяет по стру-нам. Но вдруг между струн мелькает что-то яркое, и я аккуратно выуживаю этот предмет, чтобы он не упал в эф.
Это аккорды к «Безымянной лошадке». Написанные моим почерком. Я отдала их Люси в тот день, когда мы разучивали эту песню.
На обороте зеленым маркером нарисованы пять параллельных линий. Нотный стан. На верхней линии две косые черты, словно сошедшие с рельсов вагоны.
Не знаю, когда Люси оставила это послание, но факт остается фактом. Из всех музы-кальных символов Люси выбрала цезуру.
Интервал в музыке.
Короткую паузу, когда время замирает.
А потом, когда исполнитель желает, мелодия возобновляется.

0

24

Макс

На следующее утро губы Анжелы Моретти плотно сжаты, как клешни у краба.
– Моя клиентка снимает свои возражения, Ваша честь, – произносит она. – Мы просим суд не уничтожать эмбрионы, как прописано в договоре, а отдать их Максу Бакстеру.
Зал взрывается аплодисментами. Бен улыбается мне. У меня такое чувство, что сейчас меня стошнит.

Это ощущение не покидает меня со вчерашнего вечера. Началось с того, как Зои умча-лась от дома. А потом я вернулся в дом, щурясь от слишком яркого света, и рассказал Рейду с Лидди, что Зои собирается отступить.
Рейд подхватил Лидди на руки и принялся кружиться с ней в прихожей.
– Ты понимаешь, что это означает? – смеялся он. – Понимаешь?
И внезапно я понял. Это означает, что я буду тихонько сидеть в сторонке и наблюдать, как Лидди становится все больше и больше, по мере того как внутри нее будет расти мой ребенок. Мне придется торчать в зале ожидания, пока Рейд будет присутствовать на родах. Мне придется смотреть, как Рейд с Лидди любят своего ребенка, а я окажусь третьим лиш-ним.
Но она выглядела такой счастливой. Она еще не забеременела, а у нее уже горели ще-ки и блестели волосы.
– Это нужно отметить, – радовался Рейд, оставляя нас наедине.
Я сделал шаг вперед, потом еще один.
– Ты на самом деле хочешь именно этого? – прошептал я. Когда Рейд возвратился, мы отпрянули друг от друга.
– Поздравляю, сестричка, – говорю я, целуя ее в щеку.
Рейд принес открытую бутылку шампанского, из которой продолжает идти пена, и два бокала. В карман он засунул бутылку безалкогольного пива. Очевидно, для меня.
– Пей до дна, – сказал он Лидди и протянул мне безалкогольное пиво. – У меня родил-ся тост. За самую красивую будущую маму!
Я выпил за нее. Как я мог не выпить?
– За Уэйда! – провозгласил Рейд следующий тост. – За Люси!
Я недоуменно посмотрел на него.
– А кто такая Люси?
– Падчерица Клайва Линкольна, – отвечает Рейд. – Зои явно выбрала себе не ту учени-цу.
Брат допивает свое шампанское, но я не пью. Ставлю бутылку на нижнюю ступеньку лестницы и выхожу из дома.
– Пойду воздухом подышу, – говорю я.
– Я с тобой.
Лидди шагает ко мне, но я поднимаю руку…
Ничего не видя перед собой, я дошел до бельведера, где несколько минут назад мы си-дели с Зои.
Я сто раз видел жену пастора Клайва. И трех его дочерей, которые стояли с ней на сцене и пели. Все они были еще слишком малы, чтобы учиться в старших классах. И ни од-ну из них, насколько я знал, не звали Люси.
Но была еще одна дочь. Паршивая овца, которая с трудом высиживала службу и нико-гда не оставалась на посиделки. Если она его падчерица, вполне вероятно, что у нее другая фамилия, не Клайв. И Зои абсолютно никак их не связывала.
Неужели эта девочка действительно обратилась к Зои за помощью, потому что боя-лась, что сама является лесбиянкой? Пыталась ли она поговорить со своей матерью и отчи-мом? Неужели Клайв узнал об этом и тут же решил, что Зои пыталась склонить его падче-рицу к своему образу жизни, потому что иные объяснения выставили бы его в невыгодном свете?
Или пастор Клайв, зная, как нам нужны в суде дополнительные козыри, понимая, насколько важна для него эта победа, силой добился от падчерицы этого обвинения? Неужели он сделал ее козлом отпущения ради моей победы? Ради своей победы?
Я сидел, обхватив голову руками, и задавался вопросами, пока не понял: совершенно неважно, как появилось это обвинение.
Важно лишь то, что оно вообще появилось.

Судья О’Нил смотрит на Зои, которая стоит, опустив глаза на деревянный стол.
– Мисс Бакстер, – говорит он, – вы поступаете так по доброй воле, без принуждения?
Она молчит.
Сидящая за спиной Зои Ванесса поднимает руку и гладит ее по плечу. Это едва улови-мый жест, но он напоминает мне о том дне, когда я впервые увидел их вместе на стоянке у бакалейного магазина. Такой привычный, успокаивающий жест для человека, которого лю-бишь.
– Мисс Бакстер? – повторяет судья. – Такова ваша воля?
Зои медленно поднимает голову.
– Это не моя воля, – отвечает она, – но это то, что я намерена сделать.

Через час, проведенный в бельведере, я увидел привидение.
Оно двигалось по траве, словно воспоминание, скользило между деревьями. Мне показалось, оно звало меня по имени.
– Макс! – повторила Лидди, и я очнулся. – Нельзя спать на улице, – сказала она, – за-мерзнешь до смерти.
Она села рядом – облако кружевной хлопчатой ночной сорочки.
– Чем вы там вдвоем занимались? Листали книжки с именами?
– Нет, – ответила Лидди. Она подняла глаза к небу. – Я размышляла.
– О чем тут размышлять? – спрашиваю я. – Такие хорошие новости.
Лидди едва заметно улыбнулась.
– Именно это и означает слово «евангелие». Распространение добрых новостей об Иисусе.
– Ты прости, – извинился я и попытался встать, – но я сейчас не в настроении обсуж-дать Библию.
Она продолжала, как будто не слышала моих слов:
– Знаешь величайшую заповедь Библии, знаешь? «Возлюби ближнего своего».
– Отлично, – кисло ответил я. – Рад слышать.
– Господь не делал исключений, Макс, – добавляет Лидди. – Он же не говорил, что мы должны возлюбить только девяносто восемь процентов своих ближних… а ненавидеть тех, кто слишком громко слушает музыку, или тех, кто всегда заезжает на твою лужайку. Или тех, кто голосует за Ральфа Нейдера, или с головы до ног покрыт татуировками. Возможно, иногда мне не очень хочется любить ближнего, чья собака сожрала мои цветы, но Господь говорит, что у меня нет выбора.
Она протянула руку, и я помог ей подняться.
– Если есть условия – это уже не любовь, – добавляет она. – Вот о чем я размышляла.
Я опускаю глаза на наши сцепленные руки.
– Лидди, я не знаю, что делать, – признался я.
– Знаешь, – ободрила она. – Поступай как должно.

По иронии судьбы нам приходится подписывать договор. О том, что полученная Клайвом информация не будет обнародована ни истцом, ни церковью, равно как и не станет в будущем предметом обсуждения. Пастор Клайв подписывает соглашение, которое пишет Уэйд Престон на листке линованной бумаги. Судья просматривает его и объявляет меня единоличным опекуном трех замороженных эмбрионов.
К этому моменту в зале уже пусто. Все стоят снаружи, ждут, пока я появлюсь на крыльце здания суда с широкой улыбкой и стану благодарить Господа за исход этого дела.
– Ну-с, – улыбается Уэйд, – по всей видимости, здесь я свою работу закончил.
– Значит, они мои? На сто процентов мои по закону? – спрашиваю я.
– Верно, – подтверждает Уэйд. – Можешь делать с ними все, что захочешь.
Зои сидит за столом ответчика. Она в центре цветника, в окружении своей матери, ад-воката и Ванессы. Анжела протягивает ей очередную салфетку.
– Знаешь, сколько понадобится адвокатов Макса, чтобы оштукатурить стену? – пыта-ется она подбодрить Зои. – Все зависит от того, насколько сильно их размазывать.
Жаль, что это приходится делать именно так, но я не вижу альтернативы. Уэйд мог припрятать еще один козырь в рукаве. Правда в том, что не этого я добивался. В какой-то момент все стало крутиться вокруг политики, религии, закона. В какой-то момент речь перестала идти о людях. О Зои, обо мне, об этих детях, которых мы когда-то хотели завести.
Я подхожу к своей бывшей жене. Ее свита расступается, и мы оказываемся лицом к лицу.
– Зои, – начинаю я, – прости…
Она смотрит на меня.
– Спасибо за сочувствие.
– Ты не дала мне закончить. Прости, что тебе пришлось пройти через это.
Ванесса придвигается ближе к Зои.
– Их ждет счастливая жизнь, – констатирует Зои, но это звучит скорее как вопрос. – Ты об этом позаботишься?
Она плачет. Ее трясет от попытки держать себя в руках.
Я бы обнял ее, но теперь это привилегия другого человека.
– Самая счастливая, – обещаю я и протягиваю ей бумаги, которые мне только что пе-редал Уэйд Престон. – Именно поэтому я отдаю их тебе.

Саманта

Существует множество вещей, которые Самми в свои шесть лет знает точно.
Кажется, что при виде арахисового масла ее собака Олли умеет разговаривать.
Ночью ее плюшевые игрушки оживают. А как еще объяснить то, что они передвига-ются по ее кровати, пока она спит?
Объятия мамы Зои – самое безопасное место на свете.
Когда она скакала на плечах у мамы Нессы, то на самом деле коснулась солнца. Она точно это знает, потому что обожгла большой палец.
Она ненавидит, ненавидит, ненавидит делать прививки в кабинете врача, запах бен-зина и сосиски.
И тот, кто выдумал блестки, просто хотел нарушить установленный порядок.
Она умеет полностью написать свое имя. Даже самый длинный вариант.
Анни Ю ее самая лучшая на свете подруга.
На самом деле аисты детей не приносят. Но, если честно, она не очень-то верит то-му, как это описывает Анни Ю.
Бутерброды с колбасой вкуснее, если эту колбасу поджарить.
Лучший день в году – когда идет первый снег.
Папа скрестил два разных розовых куста, и этим летом, когда они будут цвести, ни у кого в мире не будет таких роз – папа назовет их в ее честь.
И когда он будет жениться на Лидди, она будет бросать перед невестой цветы. (Лидди обещала ей это, когда в прошлое воскресенье они строили крепость из кухонного стола и одеял. Хотя, как она сказала, папа Самми еще так и не сделал ей предложение. Че-го он ждет?)
Не следует класть в микроволновку маршмэллоу.
Когда Джек Лемар стал смеяться над ней из-за того, что на новогодний праздник с ней пришли две мамы, Самми ответила ему, что он настолько тупой, что думает, что в надписи на орешках «M&M ’s» закралась ошибка. Следовало писать «М&W ’s» – «Мужчина и женщина». Ее мамы просто покатились со смеху.
Мама Несс – зубная фея. Самми подглядела.
Однажды она станет космонавтом. Или фигуристкой. Или и тем и другим.
Она может задерживать дыхание под водой пока только на смешной срок, и сегодня во время перерыва она спросит у Анни Ю, можно ли быть русалкой наполовину.
Когда она упала с дерева и сломала руку, то, очнувшись в больнице, увидела стоящих у ее кровати мам и папу, которые так обрадовались, что с ней все в порядке, что забыли от-ругать ее за то, что она вообще лазила на деревья.
У большинства людей всего одна мама и один папа, но она не такая, как другие.
На самом деле она самая счастливая девочка на земле.

0

25

Ух! Сколько вкусных вопросов, ради ответов на которые придется перелопатить уйму статей!!!

dhope, моя Вам искренняя благодарность за приведенный текст!

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Джоди Пиколт Особые отношения