У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Квартирантка

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

Милые дамы, своими отзывами и критикой вы поможете истории стать идеальнее :)




Вздохнув про себя «слава богу», Елена закрыла дверь за очередной съехавшей студенткой. Склонив голову, постояла у двери, помолчала вслед, а затем, умиротворенная и покорная судьбе, вернулась в освобожденную квартиранткой (от квартирантки) комнату, повязала голову светлым платком, окинула взглядом предстоящий фронт работ: помыть окно и особенно несовременно двойные деревянные рамы от набившегося сигаретного пепла — занятие нудное, трудоемкое.

   «Ведь обсуждается вначале — не курить в комнате!» — устав уже возмущаться, про себя вздыхает женщина, сметает пепел кисточкой. — «Договариваясь о съеме, все девочки честно клянутся, что вообще не курят и выглядят при этом так трогательно-честно… что пришлось завести специальную кисть для сметания пепла! И шторы теперь обязательно в стирку, и поменять одеяло, подушку и плед на другие, а эти каким-то образом выветривать от запаха». Протереть пыль, проверить шкаф на предмет — не забыла ли чего безымянная студентка, не продержавшаяся и недели в обещанной своей «порядочности».

   «Ну почему все эти девушки такие вруши и засранки?» — чтобы не пожелать, чего доброго, нечестной девушке чего плохого, скидывая в мусорный мешок оставленное барахло, Елена тихо, почти неслышно принимается читать молитву и даже слегка покачивает головой в размеренный ритм. — «И прости нам грехи наши, так же, как мы прощаем обидевших нас, и…»

   Задвинув зеркальные двери шкафа, женщина отворачивается от собственного отражения, продолжая работу и молитву. Это происходит машинально, практически неосознанно. Холодное стекло равнодушно и дотошно копирует жизнь человеческую.

Елене можно было бы дать немногим больше тридцати, если бы не потухший взгляд, жизнь в котором теплится лишь маленькой церковной лампадкой.
Елену можно было бы даже назвать красивой, если бы не строго-прискорбное выражение лица, портящее правильные черты, заставляющее сжимать губы в тонкую нить, опуская их уголки вниз, а брови домиком поднимать вверх. И по большому счету это самое «если бы» очень точно отражает суть всей Елениной жизни, которую, к ее великому сожалению, не переписать, не пережить заново и остается только украдкой вздыхать: — «Если бы я тогда поступила иначе!»

   «Мир глупостями человека неразумного не совершенен, — упрекает сама себя. — Хорошо, что хоть господь с нами. Он, непременно, поможет, поддержит. Больше некому», — мысленно отвечает на все невеселые мысли, вновь пытающиеся оккупировать сознание текущими проблемами, такими, как: ворох счетов, прибывших с новой почтой; пустой холодильник; прохудившиеся сапоги дочери в непроходимых лужах подступающего октября. Сентябрь сменил трех квартиранток. Отказывая девушкам в дальнейшем проживании (первой из-за слишком большого количества гостей, двум другим из-за нечистоплотности и курения в комнате), Елена возвращала деньги в полной мере, но с одним условием — съезжают вруши в течение суток.
С отъездом сегодняшней девочки денег в доме не осталось совсем.

«Одна надежда на то, что Света, наконец, задержится хоть на какой-нибудь работе и перестанет прыгать с места на место, бессмысленно и бесплатно растрачивая драгоценное время».
Сама Елена с некоторых пор работать не может, потому что большую часть времени она проводит на службе в храме, помогает, мечтает уйти в послушницы, но пока не может стать трудницей в полной мере даже — боится надолго оставить дочь одну (мало ли какие мысли и соблазны есть вокруг для молодой девушки). Еще Елена посещает специальную школу при монастырской общине, поет в хоре. За службу, понятно, денег не платят (спасибо, что хоть за школу не требуют), финансовая ситуация безнадежно застряла где-то в глубоком минусе. Удивительно, что хоть какие-то деньги время от времени падают ей в руки — и в этом тоже Чудо Его.

Это Чудо внушает нерушимую веру в правоту собственных решений — уйти от суетного людского мира в служение богу, посвятить себя ему всецело. Но сначала «привести Светлану к Свету». То есть открыть собственной дочери глаза, ибо ходит она «спящая среди спящих» и не видит разницы между святым и грешным.

«Неудивительно, ведь она сама родилась из греха нашего с ее отцом. Она сама есть сплошной грех — ее мысли, ее тело. Но я посвящу служению весь остаток моей непутевой жизни. Чего бы мне это ни стоило, я спасу ее!» — ткутся идеальным узором мысли.

Звонок в дверь застает Елену в возвышенных думах, но не самой удобной позе — стоя на подоконнике, она снимает с карниза занавеску. От обилия мелких крючочков и петелек, которые не очень хотят расставаться друг с другом, уже ломит вытянутые вверх руки, спина давно стонет о пощаде. Еще не решив, что ближе — раздражение по поводу внезапно прерванного занятия или облегчение недолгой передышки, Елена слезает с подоконника и спешит к дверям.

Неожиданными визитершами оказываются «главная совесть их дома» — довольно вздорная пенсионерка, знающая все обо всех без исключения жильцах восьмиподъездной девятиэтажки и молодая девушка, которую Елена видит впервые.
— Доброго дня, соседка! — последнее слово из уст Марии Федоровны — титул, который она присваивает лишь избранным людям, живущим с ней в одном подъезде, и он заметно возвышает их в ее личной кастовой системе от всех прочих жильцов дома. Второго взгляда ей хватило, чтобы утвердиться в собственных прогнозах. — Уборкой занимаешься? Опять с квартиранткой не повезло?
— Да, доброго, — смиренно подтверждает Елена, не приглашая, однако, в квартиру.
— Я к тебе по тому же поводу, — Мария Федоровна кивает на девушку за спиной. — Моя внучка, Глебова дочь, Марек пристроил ее к себе в ЛЭТИ, и вот теперь ищем комнату. У нас и без нее очень тесно, ты же знаешь… — осведомленная обо всех, без исключения, жизненных условиях соседей, Мария Федоровна убеждена в полной взаимности сведений и интересов.
Неопределенно кивнув, на всякий случай, Елена смутно припомнила парня, жившего еще в ее школьную пору на пять этажей выше. Глеб старше ее лет на пять или шесть, был заводным, хулиганистым и очень отличался от своих братьев — умно-занудного старшего и плаксиво-завистливого младшего, после школы поступил в военный ВУЗ, но какой именно, этого Елена уже не помнила или не знала.

— Он же где-то в Европе служит… — озвучивая последние данные памяти, Елена внимательнее приглядывается к девушке. Соседи дело хорошее, но и очередную кошку в мешке на два дня пускать в дом не хочется.

На вид девушке около двадцати двух. Она среднего роста, стройная, из тех, что, скорее, назовут спортивными или подтянутыми, чем модельными. Носит темные брюки, свитер и куртку «парку» темно-зеленого цвета, на ногах полуспортивные ботинки. Поднимая взгляд снизу вверх, Елена отмечает светлые волосы, что свободно вьются до плеч, открытое, приятное лицо без намеков на декоративную косметику и как сейчас принято говорить «европейского типа». Глаза у незнакомки оказались странного цвета — словно Создатель и Природа-мама, смешивая гены, так и не смогли прийти к общему знаменателю в споре между фиолетовым и темно-серым. Общий образ дополняют спокойные, уверенные взгляд и голос.
— Мое имя Лисса, сокращенно от Мелисса, — негромко произносит девушка, на фоне пространных Марьфедоровных объяснений их невозможного тесного квартирного положения и добрых характеристик внучки.
— Елена, — отвечает Лена.
— Очень приятно, — уголками губ улыбается Лисса, предлагает обсудить условия и пожелания.
По мнению Елены слишком быстрое предложение, но наличие Марьи Федоровны и ее неконтролируемого потока слов вполне может служить объяснением подобной спешки.
Остался, правда, еще один момент, с которого Елена решила теперь начинать все предстоящие диалоги о сдаче комнаты.
— Куришь? — прежде чем сообщить условия, строго спрашивает женщина (негласно она уже готова выслушать поток свежего вранья и наигранное «что вы, что вы!»). Однако, Лисса, отвечая, не отводит взгляд, не юлит, а просто и предельно честно соглашается.
— Бывает. Но, понятно, не дома. Не люблю запаха дыма от одежды…
— А я и не знала даже! — перебивая, охает Мария Федоровна на слова внучки, — так ты еще и куришь?!

— Что ж… Мои условия просты, — Елену подкупила честность, которую Лисса буквально излучает всей собой. — Чистота, тишина, своевременная оплата и залог. Дома никакого курения и беспорядка. Если за неделю не сойдемся характерами, все деньги верну в полной мере, но съехать нужно будет в течении суток.
— Подходит, — серьезно кивает Лисса. — Приемлемо. А мне важно наличие работающего душа и стабильного интернета. Первое, понятно, чисто гигиена, второе для работы.
— Со вторым… — в небольшом сомнении Елена чуть вправо склоняет голову, — я не очень разбираюсь в умных словах молодого человека, который нам проводил интернет. Он сказал, что подключит самый минимальный пакет. Моя дочь учится в институте, ей тоже нужно.
— Я поняла, — кивает Лисса, — доступ есть, остальное несложно.
— А как с молодыми людьми? — вспоминает Елена про камень преткновения, о котором не задумывалась до первой из прошедших квартиранток, к ней парни ходили прямо группами.
— Я не люблю гостей, — как о чем-то неважном качает головой Лисса. — И не люблю вопросы о моей личной жизни.
— Я ей уже столько партий предлагала! — вновь охает Мария Федоровна. — Что они сейчас себе думают, эти девочки? Что кому-то нужны будут после своих вузов? Мужа нужно искать заранее, пока старшекурсники смотрят на таких вот первогодочек, как ты! — узловатый палец дулом пистолета целится в девушку.
— Я сейчас прибираюсь в комнате, поэтому пока не могу показать, — почему-то Елене очень захотелось извиниться за Марию Федоровну, за общее наличие подобных теток на этой планете.
— Давайте договоримся на более позднее время, — соглашается Лисса, — сегодня вам когда удобно будет?
И вновь излишняя, по мнению Елены, напористость Лиссы неприятно настораживает. Хотя, опять же, объясняется все тем же присутствием Марии Федоровны. На миг Елена даже попыталась представить, как вообще можно (невозможно) жить с этой женщиной в одной квартире.
— Сегодня я дома целый день, уборку закончу через час, — спешно отвечает, с мысленной благодарностью богу за то, что ей не пришлось в своей жизни делить личное пространство с подобными Марье Федоровне людьми. — Дочка будет еще позже.
Договорившись на повторный визит через два часа, Лисса пожелала всем хорошего дня и заспешила вниз по лестнице. На спине ее при этом ритмично заподпрыгивал рюкзак.
— Наследство мне от среднего сыночки, — ворчливо вздохнула Марья Федоровна, когда внучка повернула на следующий пролет и исчезла из поля видимости, но не слышимости.
— Глебушка наплодил детей со всем интернационалом мира. У одного сына мать немка, у этой сербка, а есть еще одна дочь, ее мать вообще китаянка!
— Мне пора, извините, — вежливо пожимает плечами Елена. — Нужно успеть закончить уборку.
— Хорошо, — отступает женщина, считая вопрос уже решенным, — а Лисскины вещи давно собраны стоят.

Вторая встреча состоялась на два с лишним часа позже намеченного времени. Когда Елена открыла дверь, Лисса виновато, сдержанно улыбнулась:
— Прошу прощения, но предупредить никак не могла о задержке.
— Ничего, — женщина посторонилась в дверях, приглашая. — Проходи.

Стандартная «двушка» с удивительно удобной планировкой — то есть без проходных комнат и тесных коридорных заворотов. Небольшая прямоугольная прихожая, как перекресток четырех дорог — налево и прямо пойдешь, в спальни попадешь, прямо и вправо пойдешь — будут тебе кухня и душ с туалетом.
— Санузел у нас совмещенный, — Елена начинает показывать квартиру прямо «с вешалки». Лампочка освещает скромное пространство, выложенное светло-бежевым кафелем, имитирующим что-то песочное. Простейшая душевая кабинка занимает дальний угол, рядом умывальник, над ним широченное зеркало; правый угол занят неплохой стиральной машиной, левый унитазом. В общем — все чисто и как-то пусто.
— Мы живем очень скромно, — повторяет Елена, Лисса согласно кивает. По большому счету, её это касается лишь тем, что меньше хлама по углам и под ногами и больше воздуха.
Кухня ожидаемо оказывается сродни ванной — тот же строгий минимализм, простота, чистота с редкими милыми нюансами, вроде рисунка солнечного утра, врывающегося в приоткрытое окно сквозь зелень цветущего сада. Трогательно-наивный, он висит над столом, словно портал в иной чувственный мир из аскезы нынешнего.
— Моя дочь учится в художественном, — поясняет Елена. — Отец всегда считал, что у нее талант именно к изобразительному искусству.
— Очень красиво, — больше искреннее, чем вежливо, замечает Лисса.
— И, наконец, комнаты, — Елена заканчивает экскурсию по квартире. — Там наша со Светой, а эта будет твоей, если понравится.
Почти квадратный периметр помещения. Напротив двери стандартное окно, слева неширокий стенной шкаф с зеркальными раздвижными дверьми, справа письменный стол с двумя стульями, еще правее за дверью софа.
— Её можно разложить, она немногим больше место займет, — поясняет Елена, пытаясь понять по выражению лица Лиссы ее впечатление, но кроме вежливого спокойствия лицо девушки ничего больше не сообщает женщине.
— Отлично, — ровно кивает Лисса. — И последний вопрос, интернет у вас проводной или что-то вроде вай-фай роутера присутствует? Это такое устройство…
— Я знаю, что это, — снисходительно улыбается Елена, — мастер пояснил мне, и он шел у них по акции.
— Значит, беспроводной, — заражается ее улыбкой Лисса. — Это очень хорошо. Теперь о времени и въезде. Как вы понимаете, у Марии Федоровны очень тесно, — явно повторяя слова своей бабушки, Лисса тщательно скрывает усмешку, — поэтому, я бы хотела въехать прямо сейчас. Счет можем начать с первого октября, если вам так удобнее будет. Разницу за сентябрьский остаток я внесу вместе с предоплатой и залогом.
«И все же что-то есть в ней пугающее, — глядя в честные глаза, в очередной раз отмечает про себя Елена. — В ней, как в атомной электростанции, замаскированной под какой-нибудь мирный холм, слишком много скрытой энергии, которая все равно чувствуется, настораживает и пугает».
Невольно возникшую паузу нарушает царапанье ключа в дверном замке.
— Я… минутку, — извиняется Елена, — это Света, наверное…
Пропустив воздушное Лиссино «конечно», Елена спешит в прихожую.
Оставшись одна, Лисса еще раз оглядывается на комнатную обстановку, отступает к окну. За окном сумерки, морось, проезжая часть. Третий этаж — чуть выше дна городского каньона в панельных склонах серых домов, пестрящих, разве что, балконами чуланного типа. Да батарея под окном греет душу.

— Лисса? — в дверях комнаты вырастают Елена и незнакомая девушка. Свет из прихожей отлично освещает их лица и фигуры, при этом сгущающиеся с каждой минутой сумерки клубятся в комнате, укрывая Лиссу от хозяек. Неуверенная, стоит ли зажигать освещение (ведь Лисса все равно сейчас к нам подойдет), Елена представляет дочь.
— Это Света. Вы, наверное, ровесницы. Она учится на втором курсе…
Делая шаги навстречу, Лисса скорее автоматически отмечает про себя — образ девушки в целом неуловимо схож с образом матери: рост, общее строение фигуры, что-то неуловимое в чертах лица, но при этом абсолютно все иное.
— Очень приятно, — дежурно отвечает Лисса, вступая в рассеянный круг света, привычно протягивает руку для приветствия, повторяя уже произнесенное свое имя. При ближайшем рассмотрении становится понятной первая разница — там, где Елена производит впечатление худощавой сухости, Света стройна и гибка, это качество читается в осанке, жестах.
«При этом нифига не слабая дева! — удивляет Лиссу крепкое рукопожатие в ответ. — И явно не вторит маминой погруженности в религию».
— Лана, — представляет Света предпочитаемую (видимо, для себя самой) форму собственного же имени. Лисса кивает «принято» или «понято», заодно оценивая на слух приятность голосового тембра, а на взгляд явнейшее из отличий. Лана не носит платков и безразмерных, мешковатых юбок — узкие брюки и приталенное пальто подчеркивают хрупкость фигуры, клетчатый шарф призван не только сохранять от непогоды, но и дополнить общий образ стилем, антрацитово-черные волосы собраны в пучок, глаза едва заметно подведены тонкой черной линией, отчего кажутся еще выразительнее.
«Хотя, куда больше, — мысленно хмыкает Лисса. — Кстати, еще одна ваша разница, помимо цвета глаз, серо-зеленых у Елены и черных Ланиных — взгляд. У дочери нет ни капли маминой настороженности с постоянным недоверием, есть спокойный интерес. Возможно, это разные оттенки возраста и жизненного опыта»…

— Добро пожаловать и извините, — негромко произносит Лана в начавшей затягиваться неловкой паузе. Отчего-то Лиссе становится понятно, что девушка едва на ногах держится.
— Я очень устала. Я ведь вам здесь сейчас не нужна? — астральное тело её уже явно потянулось прочь, туда, где можно отдохнуть, выдохнуть.
— А я думала, ты поможешь Лиссе принести ее вещи, — произносит Елена, — это здесь же…
— Благодарю, но не стоит, — живо протестует сама Лисса. Подобных предложений она никак не ожидала. — Это совершенно точно лишнее.
Губы Ланы едва трогает легкая, как августовская паутинка, тень улыбки.
На миг обеим вдруг показалось, что они уже знакомы пару тысяч лет. Но, как появилось это мимолетное ощущение, так и исчезло быстро, бесследно.

Оставив маму разбираться со всеми квартирантскими вопросами, Света-Лана кивает новой знакомой еще одно невесомое «извините», пропадает за дверями соседней комнаты.
— Я не знаю пока, как здесь принято, — оставшись с Еленой наедине, негромко произносит Лисса, поправляет рюкзак за спиной, — ребята говорят, что при съеме жилья редко, кто заключает бумажный договор, в основном все на честном слове.
Выплывая из своих каких-то мыслей, женщина переводит взгляд на Лиссу. Последняя, глядя на Елену, снова видит тонны недоверия вперемешку с испугом и озадаченностью, что вызывает в ответ противное чувство досады и стотонной неподъемности.
«Либо мой русский не так хорош пока в передаче смысла моих же идей, либо люди здесь ну очень ждут подвоха от всего подряд» — мысленно, устало отмечает девушка.
— Просто… к примеру, в Европе вам не сдадут ничего, не подписывая хоть какую-нибудь бумагу, — расшифровывает Лисса, — но здесь, говорят…
— Ну… если тебе это необходимо… — постепенно постигая смысл, но все еще озадаченно произносит Елена.
— Мне нет, чем проще, тем лучше, — отнекивается Лисса, — я лишь хотела уточнить, как вам удобнее, — она уже сама пожалела, что задала подобный вопрос. «Пусть бы эта Елена прекрасная сама с такими предложениями выступала, если нужно».
— Нам без бумаг тоже проще, — тем временем облегченно выносит решение женщина. — Вот только предоплату хочу получить заранее.

«Когда успели?» — пережидая, пока новознакомая девушка отправится за вещами, а значит, временно покинет их дом, сведя к абсолютному нулю все шансы на случайную встречу в прихожей, Лана переодевается в домашнюю толстовку и леггинсы.
«Нет, квартирантка так быстро, это хорошо — это деньги. Тем более что эта совсем иная, чем предыдущие… и вообще, какая-то «иная», — распуская и вновь собирая волосы в пучок, Лана прислушивается к негромким голосам за дверью. — Хорошо, если они сейчас договорятся, если она действительно окажется не такой… Но мне так хотелось хоть один вечер отдохнуть от чужих людей, и особенно сегодня!».

Усталость вперемешку с досадой болотом безнадеги затягивает весь недолгий интерес девушки.

Сев на подлокотник старого кресла, Лана прислоняется спиной к холодной стене и прикрывает глаза. Ощущение бессмысленности собственной жизни топит любые чувства в черной, вязкой смоле депрессии, с которой невозможно справиться, от которой невозможно отделаться — только лечь и уснуть навсегда…

Звуки открывшейся и закрывшейся в комнате двери, наконец, свидетельствуют о желанном Лане результате и побуждают встать на ноги, пусть даже с еще не успевшими открыться глазами.
Нежеланные нюансы всплывают позже, когда Елена сталкивается с дочерью в дверях комнаты.
— Светочка… — она с сожалением глядит на домашний образ дочери, — а ты уже… а я думала, ты в «Пятерочку» сбегаешь… — в руках держит только что полученные от Лиссы деньги, в глазах надежду на то, что Света сейчас быстренько соберется и…
— Мам, я устала до слез, я сегодня могу дойти лишь до душа и до кровати, — вынужденная остановиться, так как мама «застревает» в дверях комнаты, Лана обессилено прислоняется к дверному косяку. — У меня сегодня был адский день. Но самое ужасное в нем то, что он точная копия вчерашнего и детальная проекция завтрашнего. Я не могу и не представляю, как вообще люди работают во всех этих макдональдсах. Это невыносимо!
— Ты всегда так говоришь. Десяток мест уже поменяла, — отмахивается Елена, проходит в комнату, кладет деньги в комод, оставляя только одну купюру, а ее складывает вчетверо. — Это я не представляю, как можно так нигде не задерживаться дольше недели. Сколько твоих ровесников работают в подобных заведениях и весьма успешно! Лишь тебе вечно что-то мешает…
Не желая вступать в какой-либо спор, да попросту не имея на него сил, Лана молча покидает комнату. Ей даже оглядываться не нужно, она просто знает, что мама сейчас еще будет стоять пару секунд с вопросительным взглядом, а затем спрячет укоризну под маску смирения, зашепчет свои молитвы и начнет скорбно собираться в магазин.

«Ну и пусть! — раздражаясь на противное чувство вины, Лана закрывается в ванной. — Может быть, миллионы чужих детей с легкостью адаптируются к любым социальным и прочим условиям, а я вот такая единственная, на твою голову свалилась, грех земной и недоразвитая в коммуникативном смысле. Я не могу пахать после учебы в этих… кухнях, пока ты ноешь свои «спаси-сохрани». Я не хочу… ничего, абсолютно!».

Забираясь в душевую кабину, Света-Лана заглушает дальнейший спор с внутренним голосом шумом внешней воды, закрывает глаза.

Так хочется ответить матери, что миллионы родителей находят в себе силы, смысл жить, в ситуациях намного более страшных, безнадежных, а не прячутся от жизни в монастырях. Но Лана знает, что никогда не ответит так — это неправильно, жестко и вообще — всего лишь эмоции…

Смывая усталость с раздражением, запоздало вспоминает, что не собиралась сегодня мыть голову.

Струи воды потоками стекают по ставшим вдвойне тяжелыми волосам, добавляя безадресного, внутреннего негатива к себе и миру одновременно. Сдерживая глупые в своей бессмысленности слезы, Лана стоит под душем, лупящим по спине, словно под наказанием, назначенным ей непонятно за что и от самого рождения, пока не вспоминает о перспективе столкнуться с чужим, посторонним человеком в прихожей. Только нежелание даже мимолетно встретить хоть кого-либо сегодня побуждает Лану выключить воду, мстительно замотать волосы в махровое полотенце — «не буду сушить!», наскоро обтереться самой, натянуть толстовку и выглянуть в узкую щелку двери.
«Тишина!» — разливается в сердце неожиданная благодарность. Пробежка до комнаты даже смешит, пока не оседает горечью в горле.
Переключив «верхний» свет на ночник, Лана в благословенной тишине ложится в свою кровать и, кажется, засыпает, не успев еще даже коснуться подушки.

Когда Лисса возвращается с вещами в тихую свою (теперь) комнату, в ушах ее все еще звенит голос Марии Федоровны, телевизора и остальных восьмерых человек (родственников), теснящихся в трех комнатах и кухне.
— Теперь я понимаю сарказм папаши по поводу истинной «школы жизни», — закрывая за собой дверь, Лисса остается в блаженной тишине. — Неудивительно, что он тогда еще смылся в дальнюю даль, где до сих пор пребывает и явно не горит желанием даже в гости на недельку махнуть к маме с папой.

Вещей и правда — рюкзак да дорожная сумка на колесиках. Самое ценное — ноутбук, самое бессмысленное — одежда, нелепое — пакет из «Пятерочки», куда бабушка заботливо спихнула купленные Лиссой упаковку овсянки, начатую пачку гречки, коробочку морской соли и баночку меда, где содержимого уже меньше половины. Решив оставить его на потом, Лисса первым делом озадачивается подключением к беспроводной сети данной квартиры, мысленно усмехается, что вместо набора цифр и букв Елена вполне могла бы запоролить «приступим, помолясь» или «с Богом». Эта ее набожность неприятно настораживает перспективой душеспасительных бесед, но все варианты комнат внезапно сорвались, а не съезжать от родственников, значит, сойти с ума и убить кого-нибудь из них (или всех разом).

— Ладно, посмотрим, — уговаривая сама себя, Лисса устраивает ноутбук на столе, производит подключение к сетям интернетовой и электрической. — Главное, чтобы эта святая женщина не решила вдруг лечить меня о том, как жить и все такое. В остальном мы и касаться друг дружку не будем.

Переключив свет с люстры на настольную лампу, Лисса бросает тоскливый взгляд на дорожную сумку, которую тоже надо бы разобрать и желательно сегодня, но спасением приходит мысль о том, что Лиссу ждет работа, которая не ждет (а уже требует скорейшего процесса).
Усмехнувшись на очередной узелок из слов и смыслов, присущий исключительно вариативности русского языка, Лисса с головой погружается в мир «админок» и «контента» и не слышит ни возвращения Елены домой, ни позднее тихого ее стука в закрытую дверь. Наручные часы в отсветах монитора показывают всего лишь начало девятого.

Постояв у закрытой двери, Елена тихо ретируется в их общую с дочерью комнату, где Света видит уже десятый сон и опять вымочила всю подушку, не посушив волосы после душа.
Вытянув полотенце из-под головы дочери, Елена тащится с ним в ванную, чтобы повесить на веревку. Она-то думала, что первый вечер обязательно посидят в кухне все вместе за чаем, познакомятся, специально купила по этому поводу шоколадных конфет.
«Но, видимо, придется мне есть те конфеты в одиночестве» — повесив полотенце, Елена идет в кухню, насыпает конфеты в вазочку, оставляет их на столе.
«Дочь спать легла, не дожидаясь прихода матери, и даже совесть ее не мучит вопросом — а вдруг бы со мной что случилось? — снова вздыхает Елена. — Квартирантка, не успев поселиться, закрылась наглухо».
Минутами позже, стоя у двери в свою комнату, женщина еще раз оглядывается на соседнюю дверь, на темный кухонный проем, но ни в том, ни в другом месте ее не ждут, везде ответом лишь сонная тишь.

Отредактировано White Light (02.04.18 22:22:42)

+2

2

Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи. ©

Когда небольшое пространство кухни заполнилось мягким светом матовой энергосберегающей лампы, Лисса остановилась в неожиданности и почти прошептала:
— Entschuldigung…
Сидящая на подоконнике девушка удивленно вскинула брови и захлопала ресницами теперь уже не в попытке проморгаться, привыкая к свету, а от удивления. Обе — и Лисса, и Лана явно не ожидали увидеться именно здесь и сейчас.

— Походит на заклинание, — почти не сонно, почти улыбнулась Лана, — это немецкий?
— Я. Так ест, — Лисса утвердительно кивает, кладет на стол бабушкин пакет с овсянкой и прочими остатками. Она тоже еще не до конца проснулась и где-то в пути между двумя мирами, один из которых требует быть крайне вежливой. — Сори за вторжение, — бурчит ему Лисса.
— Да ничего, — негромко отвечает Лана. — Это теперь такая же твоя кухня, как и моя.
Сегодня она выглядит менее уставшей, чем вчера (хотя и не стопроцентно отдохнувшей), и уж точно не спящей как минимум с полчаса, а то и больше.
Оглядевшись по сторонам, Лисса машинально бросает взгляд в собственный пакет, будто надеясь найти в нем нечто неожиданное.
— Что-то подсказывает мне, что мама не успела еще рассказать тебе, где что здесь находится. — «Читает» действия Лиссы Лана, спускает ноги с подоконника и мягко спрыгивает на пол.
— Н — наблюдательность, — хмыкает Лисса, а затем добавляет с тихим вздохом. — Хочу заранее извиниться за все возможные случайные утра, в которых я иногда бываю хамкой. Плюс еще не достаточное адекватное владение бытовым русским. Я не со зла, если что.

Еще чуть удивленнее вскинув брови, Лана мысленно повторяет прозвучавшее предложение, чтобы хоть как-то понять не только смысл, но и логику всей фразы в целом, похожей на лоскутное одеяло. «Она извиняется за что-то будущее, через некое свое прошлое?».

— И еще предлагаю долю в овсянке в обмен за наводку на кастрюли, — невозмутимо продолжает Лисса. Лана словно заново просыпается от ново-прозвучавшей фразы, хлопает ресницами и, наконец, понимает, чего от нее хотят.

— …а если еще попадется любой из перцев — черный, паприка, чили… то я взяла бы в долг до вечера, — заливая овсянку холодной водой, дополняет запрос Лисса, чем вызывает новую тень удивления в черных глазах Ланы.
Не став комментировать вслух, лишь пожав плечами немым «как скажешь», она достает из шкафчика прямоугольную коробушку с десятком плотно закрытых и подписанных какими-то странными буквами стеклянных баночек.
— Здесь, возможно… — отдавая коробушку Лиссе, Лана выглядит заинтересованно-озадаченной. — Долг отдашь чуточкой каши. Мне просто очень интересно, что это такое может быть.
— О! Зелья колдовские в ход пошли… да с заклинаниями! — перебирая баночки и щурясь на содержимое, Лисса кивает со сдержанной, какой-то странной (или только Лане кажущейся таковой), улыбочкой, открывает каждую, осторожно вдыхает запах.
— Это на армянском, — на всякий случай поясняет Лана природу надписей.
— Да это ж все natural herb! — восхищается Лисса. — Это клад просто! It's very cool! you know?

— Догадываюсь… — пытаясь хоть как-то идентифицировать собственные ощущения, произносит Лана, но совершенно не понимает, что происходит. «Это просто посторонний человек на меня так странно действует или я…?» — не зная, что же именно «я», Лана задумчиво смотрит на готовящуюся овсянку.

«Вот я только что сидела в привычном мире… и вдруг, мир стал совершенно иным, каким-то нервным, сохранив с прежним лишь внешнее сходство».

— И… звини… скорее всего, тебя этим вопросом уже одолели, — озвучивает задумчивое предисловие Лана.
— Ты про имя? — Лисса оглядывается на девушку, стоящую позади и чуть левее. Во встретившихся взглядах общее «да».
— Я здесь уже взяла за привычку пояснять сразу, что Лисса сокращенно от Мелисса, — возвращаясь взглядом к овсянке, отвечает первая. — Иногда добавляю, что имя получено во имя лимонной мяты. И совсем почти никогда, что им меня наградила бабушка сербская ведьма.

Мир Лиссы, в отличие от Ланиного, явно непоколебим, сейсмоустойчив, стабилен и лишь время от времени прирастает новыми картами открытий, либо событий.

— Спасибо. Понятно, — кивнув, Лана наливает в чайник воду, ставит его на газовую плиту, зажигает газ. Вид у нее при этом говорит об обратном, о том, что ничегошеньки ей не понятно.
— Прости, я туплю невозможно… твоя бабушка?
— Ну, в пять утра это неудивительно, — оправдывает Лисса Лане саму себя. — Да, моя. Я наполовину сербка.

Глядя прямо в синий, прозрачный цветок горящего газа, Лана вдруг улыбается такой же странно-прозрачной улыбкой.
— Я тоже полукровка, — произносит негромко, словно себе или во сне. — Наполовину русская, наполовину армянка.
Лисса выключает газ под своей кастрюлей, достает из шкафа две тарелки, а потом поднимает на Лану взгляд.
— Так вот откуда глаза цвета мадридской ночи?..

<i>…кутаясь в шарф в промозглом троллейбусе, Лана глядит в черноту отражения собственных глаз. Лиссино сравнение буквально нокаутировало ее и без того неуравновешенное сознание, выбило окончательно всю шаткую почву из-под ног. Испытывая очень странные, противоречивые желания — сбежать как можно дальше из собственной кухни (чтобы прекратить собственную тупость в диалоге) или остаться, Лана будто не владела больше собой. Побеждало второе дурацкое желание, и она сидела до тех пор, пока Лисса сама не поднялась со словами — «пора, брат, пора» и не исчезла, пожелав напоследок что-то вроде удачи.

…а сейчас за оконным стеклом мутные сумерки то ли утра, то ли уже вечера. В сумерках, словно в химической колбе, неясной палитре или магическом шаре ярмарочной шарлатанки смешиваются воедино прошлое, будущее, желаемое с нежеланными, жуткими страхами. Нет в той мути начала, нет конца и даже время запутанно, что было прежде или позже. Кухня, овсянка и фиалковые глаза девушки, названной в честь травы, имеющей успокаивающий эффект.
«Кажется, я всю жизнь ее знаю, но этого не может быть», — фантасмагория измученного сознания продолжается ровно лишь до того момента, как необычные глаза новой квартирантки вновь попадают в прицел прямого Ланкиного взгляда.
</i>
— Доброе утро, — Лисса на секунду останавливается. Что ни говори, а взгляд у новой соседки почти осязаем. Свет энергосберегающей лампы растекается по пространству пятого часа наступающих суток, ограниченных пространством стандартной кухни.
— Доброе, — едва слышно отзывается Лана. Лисса краем глаза отмечает, как та оглядывается вокруг с немым вопросом — «Неужели уже сутки пролетели? Или мне всё приснилось?!».

Лисса буквально кожей ощущает тепло скользящего по ней взгляда Ланы, достает кастрюлю, овсянку, заливает водой…

…некоторая привычность ее действий (словно она это делает уже не в первый раз), убеждают Лану лучше любых слов — сутки действительно пролетели (мимо), здравствуй, тихое помешательство.

Потерев лицо ладонями, Лана тихо выдыхает и думает о том, что, наверное, нужно сваливать отсюда, дабы не мешать чужому процессу и не напрашиваться на чужой завтрак — не вежливо это.
«И мне бы самой не понравилось, но так не хочется! — хнычет в груди одиночество, еще не названное таковым. Второй скрипкой мощно вступает безнадега-депрессия. — Ничего вообще не хочется. Даже жить — только сидеть здесь в безмыслии, в тишине, темноте и смотреть, как по стеклу иногда стекают призрачные капли тумана»…

— Слышала, ты работу ищешь? — бесцеремонно рушит симфонию депрессии новый в этих стенах голос. Выдвинув полку тумбочки, Лисса шарит взглядом по разномастному содержимому.
Пару секунд соображая, что вопрос адресован именно ей, Лана чувствует раздражение на эту дурацкую, безличную манеру обращения.
— А ты? — кивает на «бардачок», — что там хочешь найти?

Мысленно отмечая в тоне Ланы едва слышные нотки раздражения, как газики в лимонаде, Лисса касается пальцами предметов с не совсем понятным ей назначением.
— Твоя мама сказала, что точилка для ножа здесь… — повертев в руке очередную загадку, поднимает глаза на подошедшую Лану. — Хотела салат по-быстрому сделать. Но с ножами беда.
Их взгляды могли бы по соперничать в твердости.
«Но не в этот раз», — не договариваясь, одновременно решают обе.
— Овсянка сбегает, — ровно отвечает Лана, выбирает брусок и задвигает полку обратно. — Сейчас всё будет.

Пока она со знанием дела точит нож непривычными для Лиссы устройством и способом, та засыпает в кашу «перцовую смесь» и подглядывает за действиями первой.
— Без сомнений, Лан, ты теперь для меня олицетворение всей русской загадочности и непостижимости! — признается честно, открыто и несколько опасаясь вновь отправить девушку в эмоциональный нокаут. — «Конечно, приятно, когда на меня так реагируют, но, скорее всего, дело не в неотразимости. Похоже, у нее какая-то недоступная мне внутренняя перегрузка в этом направлении, и предохранители просто не выдерживают, отключают все разом»

Покачав головой, Лана тихо смеется. Нокаута, хвала богам, не случается.
— Кстати, а про удаленку не думала? — спрашивает Лисса, когда Лана кладет нож на стол, а брусок отправляет на место в полку. Привычно (уже) потратив пару секунд на осознание вопроса, Лана поднимает глаза на Лиссу, потом вновь отрицательно качает головой.
— Думала. Там не подступишься. Или сообразить у меня не получается… осторожнее!

Едва не порезав палец остро отточенным ножом, Лисса приглушенно шипит и чертыхается на чужом языке.
«Что я там про нокауты с перегрузками? У кого?» — пеняет сама на себя.
На столе лежат приготовленная в нарезку салатная зелень, прочие ингредиенты, и что с ними делать, Лисса сейчас никак не в силах сообразить.
— Это несложно, — произносит, словно сама себя уговаривает. — Я про удаленку…
Вертя в руке злосчастный пучок, она поднимает на Лану глаза. — И, кажется, у меня есть для тебя предложение, от которого глупо будет отказываться.
— Покрошить эту петрушку в сельдерей? — странно реагирует Лана, получает в ответ не менее странный оттенок Лиссиного взгляда, который так и остается для нее тайной дня…

… кутаясь в капюшон в промозглом троллейбусе, Лисса  глядит в черноту отражения собственных глаз. С такого расстояния и в матовом свете старых плафонов, ее глаза роднятся цветом с Ланиными.
«О! Эта очень милая и тихая на первый взгляд девушка буквально излучает предупреждение об опасности! Неудивительно, что она до сих пор одна – ее просто боятся все потенциальные потенциалы!» 
Испытывая очень странные, противоречивые желания минувшим утром – свалить как можно дальше из кухни (чтобы прекратить собственную тупость в диалоге), или остаться Лисса с трудом владела собой. Победило, как водится, искушение - она сидела до тех пор, пока Лана сама не поднялась, вернув ей вчерашнее брошенное «пора, брат, пора» и не исчезла, пожелав напоследок что-то вроде удачи.

…а сейчас за оконным стеклом мутные сумерки то ли утра, то ли уже вечера. В сумерках, словно в химической колбе, неясной палитре или магическом шаре ярмарочной шарлатанки смешиваются воедино прошлое, будущее, желаемое с нежеланными, жуткими страхами. Нет в той мути начала, нет конца и даже время запутано что было прежде или позже. Кухня, овсянка и черная неизвестность в глазах, манящая непременно разгадать эту тайну.
«Кажется, я всю жизнь ее знаю, но этого не может быть» - прогрессирующая фантасмагория измученного сознания продолжается ровно лишь до того момента, пока необычные глаза не попадают в океан Ланкиного взгляда…

— Привет, — открыв дверь на тихий стук, Лисса отступает в комнату, кивает, — проходи пока, двигай себе стул, я сейчас.
Оставив Лану одну, сама исчезает за дверью. Почти одновременно раздается звонок в квартиру.
— Это ко мне! Курьер! — доносится голос Лиссы, предупреждающий, видимо, одновременно и Лану и Елену, затем щелчок открывающегося замка, далекие голоса.

Оглядевшись тем временем в комнате, Лана придвигает второй стул к письменному столу, на котором приветственно распахнул свои объятия ноутбук; отмечает, как все-таки каждый человек своим присутствием неуловимо меняет настроение пространства, словно одушевляя его частичкой индивидуального живого «я». Эту комнату сама Лана никогда не любила. Она выросла не здесь, лишь время от времени попадала в гости, но даже когда был жив отец и ночевал с мамой в этой квартире, маленькая Лана всегда стремилась уснуть в их комнате, чтобы только не оставаться одной в пустой, чужой тиши. Позже, когда мать окончательно забрала дочь к себе, Ланка эту комнату возненавидела. Тем удивительнее видеть сейчас или, скорее, чувствовать, ощущать невидимые перемены. Вроде все то же самое от двери до окна с мебелью, окраской стен или светом лампы, но будто переродилось с изменением отрицательного знака на противоположный. Пространство перестало быть тоскливо-враждебным. Оно стало интересным, заряженным энергией.
«Оно словно ожило, наконец! — отмечает себе Лана. — Это странно. Удивительно».
Не решаясь сесть, она стоит возле стола, когда замечает позади ноутбука странный колобок-бочонок с торчащей из него трубкой.
— Что это? — любопытство перевешивает. Колобок кочует в ладони. Тактильные ощущения сообщают Лане о весе незнакомца, гладкой прохладной поверхности и легком, едва уловимом, незнакомом запахе.

— Ну, всё! Готово! — вернувшись, Лисса закрывает за собой дверь, оборачивается и улыбается Лане. Сейчас она в подвернутых джинсах и легкой майке с открытыми плечами, в руках держит небольшой пакет с зеленой этикеткой и выглядит так, будто на дворе не заливающийся моросью сентябрь, а жаркое лето.
«Может быть, оно за ней кочует? — мило вопрошает внутренний сказочник. — Или это внутренний протест непогоде и осени?».
— Спа-асибо за ожидание, — слегка растягивая гласную, Лисса оглядывается в немом вопросе «я ничего не забыла?».
— Я немного раньше, — извиняется Лана, чувствуя вновь накрывающее наваждение из противоречий «остаться-убежать». Оно трансформируется в тягу «смотреть, не смотреть» — исподволь скользя взглядом по цельному образу Лиссы и одновременно выхватывая его фрагментами — руки, плечи, фигура, взгляд… о последний Лана обжигается и чувствует, как лицо неконтролируемо начинает заливаться краской.
— Мы договаривались в четыре… — закрывается в слова. — Сейчас без восьми три.
— Нормально, садись, — приглашает Лисса, — если что и забыла, потом вспомню.
Она кладет пакет подле бочонка, устраивается за ноутбуком, оглядывается на садящуюся рядом Лану. Сегодня соседка её выбрала пестрый свитер с принтами оленей и геометрических узоров и шерстяные темные брюки. Запах остался прежним, все еще не поддающимся идентификации, но довольно приятным.
— Я вообще-то не самый глупый чел, — когда Лана устроилась рядом, решает заранее оправдаться Лисса. — Но при тебе начинаю тупить — факт. Поэтому, если что, не теряйся, а смело задавай любые наводящие. Иначе мы можем уплыть не в том направлении… понятно?
Спохватившись на последнем вопросе, снисходительно разводит руками предыдущей тираде.
— Видишь, даже здесь уносит.
Хлопнув ресницами, Лана ничего не поняла, но согласно кивнула, когда на душе стало удивительно тепло и тревожно-тревожно.
— Окей, я постараюсь, — серьезно звучит ее голос. — Но я ж не знаю, о чем… в чем работа заключается.
— Окей, — в тон Лане произносит Лисса. — Работа, это как раз самое простое дело из всех, которые есть… Ты сайты с изнанки видела? Нет? Сейчас покажу.
Сначала на экране монитора запускается браузер, в нем открывается табличка входа, требующая логин, пароль.
— Там ничего сложного на самом деле нет, — по ходу дел поясняет Лисса. — Не сложнее, чем работать в ворде или экселе. Я отдам тебе два сайта и один форум… если пойдет нормально. В смысле — тебе понравится и всё устроит.
За подтвержденным входом открываются электронные таблицы и «конструктор».
— Вот так оно примерно и выглядит, — оглядываясь на Лану, Лисса видит отражение экрана в ее глазах, две светящиеся копии в черных океанах внимания.
— Интересно, — подтверждает последняя. Лисса отмечает согласие намеком на улыбку. Она в ином и не сомневалась «вапще-то».

— Материалы к сайтам есть, график выкладки тоже, — проводя дальнейшую виртуальную экскурсию, Лисса открывает ссылки таблиц, как двери комнат в лабиринте большого общего помещения — «здесь вот у нас прихожая, гостиная, чуланчики и, собственно, кухня, на или в которой готовится всё».
— Для форума времени больше нужно, чем для сайтов. У нас дежурство с чуваками, график я тебе тоже оставлю, а мне просто сейчас вообще с ними никак и бросить не могу, людей подставлять не хорошо.
— Понятно, — снова кивает Лана и подтверждает понятность быстрым, серьезным взглядом.
Лисса кивает — угу.
— А теперь давай детали, — предлагает шаг два. — С чего начинать, где, что брать и тэ дэ.

Закрыв лишние окна, Лисса придвигает ноутбук, оставляет так, чтобы им с Ланой было равнозначно удобно.
— По деньгам, кстати, получается тот же макдак, только лучше… — вспомнив что-то еще, Лисса открывает незнакомый Лане англоязычный сайт. — Это не тебе, просто кое-что…
— Мама успела нажаловаться, какая я бестолковая? — догадывается Лана, произнося скорее с досадой, чем с обидой в голосе. — Ну, конечно.
— Да нафиг! — хмыкает Лисса, отметая разом все начинающие зарождаться глупости с деструкцией. — Я тоже в этом адище работать бы не смогла.
Она поворачивается к Лане. В темно-фиолетовых глазах не страх, но затаенное беспокойство.
— Продолжаем? — чуть поднимает брови.
Ресницы Ланы откликаются на Лиссино беспокойство трепетом.
— Конечно! — выдыхает девушка.

И со словами «тогда поехали!» Лисса запускает что-то странное, съедающее незаметно пространство и время. Остаются — комната и компьютер, стены, пол, потолок, а между ними жадный интерес и растущее напряжение, выливающееся в жуткую нехватку воздуха. Его вдруг попеременно не достает то одной, то другой девушке, заставляя то вдыхать глубже, то задерживать дыхание. Отчего глаза обеих вскоре начинают блестеть нездоровым азартом, голоса звенеть едва сдерживаемой дрожью странного (и явно тоже нездорового) волнения. Оно, в свою очередь, является следствием умножающейся энергии, не имеющей научного названия, но давно перегрузившей все допустимые мощности нейронных сетей. Разница в том, что о природе этой «горячки» Лисса уже догадывается, а у Ланы пока нет даже гипотез.

— Quite well, — спустя энное количество минут, легко сложившихся бы в полтора, а то и два часа, Лисса подводит промежуточный итог. — Ты как будто всю жизнь занималась админками, дальше учить, только портить. Так ведь у вас говорят?
— Ес ит из, — хихикает Лана. — Но какое-то продолжение дальше будет? — переведя взгляд от монитора, она буквально влипает в фиалковое внимание. — Я права?
Взмах ресниц, подтолкнувший бумажный кораблик вопроса, эхом разошелся по бесконечности Лисиной души, застрял и остался там, похоже, теперь надолго.
Со странной полуулыбкой девушка чуть сужает глаза, отвечает негромко и как-то заманчиво, будто огромная, странная кошка.
— Думаю, да. У тебя ноутбук?
Теряя дар речи, сама не понимая от чего, Лана согласно кивает.
— Тогда неси, — продолжает свое мурчание Лисса, — будем настраиваться.

— Тебе какой способ общения ближе? — спрашивает Лисса, когда Лана возвращается со своим мобильным компьютером. Поясняет на новый вопросительный взгляд: — В смысле, мессенджеры, соцсети? Во-первых, мне нужно скинуть тебе ссылки, а во-вторых, у тебя по началу будет еще много вопросов и всяких мелких непоняток.
— Я не очень общительный человек, — устанавливая лэптоп на стол, Лана пожимает плечами. Всем своим видом она будто извиняется. — Почта, ВК, ватсап для художки.
— Alright, давай все три и начнем отсюда, — Лисса открывает свою страницу «вконтакте», — эта социалка у вас наиболее популярна, ага?

Автоматически кивая в ответ, думая о том, что с Лиссой легко общаться в этой ее безличной/безоценочной манере, Лана внезапно залипает взглядом на фотографию той же, но совершенно иной Лиссы Громовой, глядящей в ответ с электронной страницы.
«Нет. Я не могу, к сожалению, как ты, воспринимать мир онлайн, здесь и сейчас просто таким, какой он есть. У меня слишком сильна личная эмоциональная оценка обо всем происходящем, живом, не живом…!».
И если до этой секунды в общении с Лиссой у Ланы время от времени лишь возникали сомнения в ориентации новой соседки, то теперь все они разлетелись стаей перепуганных воробьев. Образ, запечатленный фотокамерой без отвлекающих маневров в виде голоса или слов, слишком красноречив — он даже не подтверждает те самые подозрения Ланы, он просто олицетворяет их и оставляет ее один на один с этой внезапной правдой.

— Здесь ссылки на все остальные способы связи со мной, — голос Лиссы выводит девушку из ступора, напоминает о необходимости дышать. — Ты еще здесь? Лан?
Виртуальные воробьи ухают в темень живота, разрывая там все к чертям своей щекоткой.
— Ты… старше меня всего на год? — Лана в тихой панике шарит взглядом по электронным строчкам в поисках хоть какой-то зацепки для ответа и получает их с лихвой. — А вот эти все языки? — брови удивленно ползут вверх, от новости, на миг затмевающей предыдущую, — английский, немецкий, испанский… это правда?

Однако повернуться и посмотреть в глаза — выше Ланкиных сил теперь. Она просто физически не может повернуть к Лиссе голову, поднять глаза.
— Не указаны еще такие смешные, как сербский, польский и болгарский, — подсказывает вторая, чуть сощуривая промелькнувшей подозрительностью глаза — что-то неуловимое произошло/ изменилось.
«Не знаю, что ты здесь у меня такого увидела, чего не видела раньше?» — мысленно вопрошает Лану, пробегая взглядом собственную страницу, а вслух требует:
— Давай-ка, находи себя отсюда и добавляй ко мне в друзья, чтобы я могла скинуть тебе ссылку. На память не наберу ее сейчас. Кстати, почему у тебя комп так долго грузится?

Последний вопрос попадает точно в намеченную Лиссой цель и отвлекает Лану от «чего бы она там не увидела».
— Ему сто лет в обед, — бурчит девушка, вводит в строке поиска латинский ник. — Готово!

…а дальше Ланка переживает второй и на этот раз не самый приятный момент — она будто видит свою страницу чужими глазами, а та выглядит на редкость уныло. Безличная аватарка с неким темным силуэтом, дурацкая подпись об одиночестве, отсутствие любых иных контактов и сведений, только немного заунывной музыки… тоска зеленая!
— Отлично! Отправлено, — живо оповещает Лисса. Она снова будто нарочно не замечает очевидного Лане. — Проверяй!
В метели слишком большого объема информации и слишком быстро сменяющих друг друга эмоций, Лана не успевает за деловитой энергичностью Лиссы и едва лишь ловит почти оптимистическое наблюдение, что эта «вконтактная унылость» нисколько её не смущает.
«Хотелось бы верить, что так есть на самом деле», — мысленно вздыхает себе, тормозя при этом весь остальной процесс.
— …теперь давай с твоего откроем, — поворачиваясь, Лисса никак не могла рассчитать «фатальность подвисания» Ланы и внезапно очутилась в непривычно/неприлично близком, личном пространстве.
Нет, она не коснулась ее. Никаких столкновений, лишь миллиметр расстояния от губ до губ, глаза в глаза…
…замерев, затаив дыхание, онемев, Лана и Лисса смотрели друг на друга, словно в первый раз на настоящих. Отражались в глазах, лицах, чувствах, где, страшнее правды о соседке, Лане было увидеть правду о себе…

— Девочки, Света! — застучала в запертую дверь комнаты Елена. — Я вам кофе сварила и жду! Отказы не принимаются! Зачем закрылись-то?

Нервно сглотнув, приходя в себя, Лана выдавливает что-то вроде — м… минутку! — смотрит, как Лисса переключается на ее компьютер, быстро открывает в нем нужные ссылки, вводит логины и пароли, поясняет, не глядя.
— Пока под моим поработаешь, а потом решим этот вопрос, — в одну секунду Лисса вдруг стала такой далекой, словно они не плечом к плечу стоят у стола, а находятся на разных полюсах земного шара. — Так проще тебе сейчас будет начинать.

— Ты согласна? — упорно глядя только в монитор, уточняет вводные Лисса.
— Света! — напоминает из-за двери Елена о серьезности своих сегодняшних намерений, — я вас жду.
И только Лана упорно молчит, потрясенная своими открытиями.
— Okay, later, — словно снимая предыдущий вопрос с невидимой повестки, произносит Лисса, вежливо сохраняет иллюзию выбора вопросом-предложением. — Идем?

Отредактировано White Light (01.04.18 22:57:34)

+2

3

White Light
Жду продолжения)

+1

4

Как пишут в романах — «не чуя ног под собой», Лана выходит из комнаты следом за Лиссой. В голове кавардак, время — будто резиновое, а вместо воздуха невесомость. Взгляд скользит по оголенным плечам и рукам Лиссы, загораясь смертельным желанием к ним прижаться всем телом (оказаться в них?) и целовать до одури…

… Позавчерашние конфеты в вазочке на столе. Сегодня к ним прибавляется тарелочка овсяного печенья и розетка с вареньем.
Не приходя в себя, Лана тихо садится за стол. Благо все материнское внимание сейчас всецело принадлежит квартирантке — любопытство, маскирующееся под вежливость.
— Пробовала такое? — голос Елены сам, как варенье, сладко смягчается, приглашая Лиссу оценить «нечто особенное». — Оно из грецких орехов…

«Теперь мне понятно многое, — сама себе мысленно говорит Лана. Все остальные звуки словно в болоте из ваты — глохнут, обеззвучиваются. — Теперь мне должно что-то понятным стать!»

— … даже не слышала, — доносится Лиссин ответ. В некотором смысле она благодарна сейчас Елене за эту ее житейскую навязчивость, ибо нужно было любым способом прекратить то неловкое, во что внезапно вляпались они с Ланой.
«И этот дурацкий испуг в её глазах, — досада передергивает тело нервной не то волной, не то судорогой. — Неужели настолько банально восприятие?! Да, я страшная извращенка и съем твою печень!»

Отвечая Елене и даже не задумываясь о том, что именно, Лисса на долю секунды возвращается памятью в недавнее прошлое. Благо память фотографическая. В этот их с Ланой «немой» миг, а затем еще на два шага назад.
Говорят, что мы используем свой мозг в лучшем случае на десять процентов, и что он может дать картинку совершеннее, чем самый продвинутый 3D редактор.
Прокручивая трехмерное фото из памяти, Лисса мысленно вглядывается во все детали произошедшего, в их с Ланой лица, в глаза цвета крепчайшего черного кофе.
«До определенного момента она весело велась на все мои провокации, сама того не осознавая, — выносится за скобки первое из заключений. — А затем, помимо догадок обо мне, любимой, что-то произошло с ней самой. Она не меня и моей этой правды испугалась!»

— Лисса, ты такая остроумная, необычная! — расцветает тем временем лестными эпитетами оживившаяся в разговоре женщина. — Кстати, я немного помню твоего отца. Мы учились в школе вместе, но когда его видела последний раз… кажется, он был даже младше, чем ты сейчас.

«Очень кстати!» — мысленно ощетинивается девушка. Чувство такое, будто в маршрутке кто-то случайно наступил на любимую мозоль. И больно и не специально же!
— От этой страны и беременной подружки он сбежал на службу в двадцать четыре. Сам утверждает, что на родине больше никогда не был. Нас только с Бориком отправлял сюда учиться, — отвечает Лисса. — А тот придурочный первенец, никогда не видевший отца, но с гордостью именующий старую фотографию «папой», живет, кстати, сейчас в Марьфедоровском таборе.

В другое время, возможно, Лисса высказалась бы мягче, но сейчас очередная внезапная догадка подлила ей масла в огонь раздражения.
«Я с Ланкой какого-то хера повела себя точь-в-точь, как этот мой блядский родитель, который любит все, что шевелится!.. А что не шевелится, расшевеливает и любит… ненавижу эту его поговорочку!»

— Так с чем связана твоя работа? — встревает в живой Лиссин внутренний диалог новый Еленин вопрос. — Понятно, что с интернетом, но это понятие слишком расплывчатое.
Женщина с нескрываемым любопытством-восхищением глядит на квартирантку, непременно ждет ответа.

«А Ланик ушла в транс, и это не удивительно, хотя не вовремя и не очень хорошо».
Понимая, что ближайшие полчаса ей придется отбиваться за двоих, Лисса, с одной стороны, чувствует жгучий азарт (замешанный на том самом, вечном, как мир, желании/хотении, разбуженном случайно и неосторожно), а с другой — беспокойство за Лану. Странное ее состояние не поддается пока доскональному анализу, и значит, прогнозу на будущее, а принцип «где непонятки, там предполагай ужасы», работает, к сожалению, идеально и повсеместно.

— Это называется контент-менеджер, — отвечает Елене Лисса. — Работа заключается в наполнении интернет-сайтов, собственно, контентом: статьи, фотографии, обновление колонок новостей.
— Я, конечно, слышала о таком, — живо кивает Елена в знак поддержки, — но вижу подобного человека впервые. Так интересно! — словно иллюстрируя собственные слова дополнением из действий, Елена бросает на Лиссу новый, подчеркивающе внимательный взгляд. — И что, это занятие действительно приносит деньги? Доход?
Причин не верить Лиссе у нее нет, как и у малых деток в Деда Мороза, однако какое-то сомнение все же остается у тех и других.

— Я давно зарабатываю именно этим способом, — пожимает плечами блондинка. — Это позволяет мне не зависеть ни от кого, только от себя, — отвечая Елене, Лисса краем глаза, наконец, касается Ланы. С самой комнаты, с самого «немого» момента она не произнесла ни слова. Этот факт постепенно начинает напрягать, как и результат быстрого наблюдения — девушка сидит за столом молчаливая и отсутствующая, и уже не легкая тень вины, а нагрузка с утяжелением ложится на плечи Лиссы прохладной паутиной, предчувствием чего-то необратимого, нечаянно вызванного ею самой.
«Самое страшное слово в ядерной физике — «Упс»… и оно явно было мною произнесено, а аукнется в Лане и бог еще знает, в ком, чем, где».

При внешнем своем привычно-холодном спокойствии Лана видится сейчас Лиссе тесно-телесной оболочкой, в которую сумасшедшие физики умудрились втиснуть несколько бурь, торнадо и парочку тропических ураганов. Этакий очеловеченный ларец Пандоры с усложнением ситуации — среди бед, раздоров и прочих «прелестей» в этом конкретном ларце заключена еще и душа невинной девушки, и ей там явно не сладко.
«И я тебя понимаю, солнце! — кричит такая узница собственной тайны из Лисиной души, — я сама в этом гребаном ящике регулярно бываю!»

— Подумать только… — не замечая ни бурь, ни ларцов, Елена мысленно пытается представить себе «работу будущего», а заодно вспомнить всё, что сама видела в интернете, и вдруг понимает, что в нем есть куча всего такого, чего она никогда не показала бы дочери!
Последняя мысль, сродни быстродействующему яду, срабатывает моментально.
«И пусть это глупо, ведь Света может посмотреть в любом другом месте в любое другое время! — но «хорошая» Лисса в Еленином понимании вдруг медленно начинает обращаться в жуткого монстра. — Лана могла бы, но точно не сама, а если только кто-то соблазнит плохим, покажет пример и денег еще заплатит».
— О чем вообще ваши сайты? — подозрительно сужает глаза женщина. — Каких тем касаются? Я хотела бы их посмотреть.
Задумавшись о Лане, отце и своих косяках, Лисса отвлекается на вопрос Елены согласием.
— Да без проблем. В любое время. Оба, которые я отдаю Лане, принадлежат московским охранным фирмам. Работаю с ними давно. Довольно активные ребята, деньги платят стабильно, без напоминаний. Многим подобным компаниям проще работать с удаленщиками, чем оборудовать отдельные помещения под собственных админов. Мы им обходимся намного дешевле и выгоднее… — её уверенность постепенно передается Елене противоядием. Жаль только, что и привычный поиск подвоха не дремлет.
— Если ты отдаешь их Лане, что останется у тебя? — вновь удивляется Елена. Между слов ее трепещется непроизнесенное — «Чем ты будешь платить за комнату?»
— О, не сомневайтесь! Интернет неисчерпаем! — то ли смеется, то ли усмехается Лисса, отметая последнее житейское сомнение «тёмноватой» женщины в ее, Лиссиной, жизненной компетентности. — Недавно мне предложили другой огромный проект. И я еще не успела даже дать окончательное согласие, а он уже требует колоссальное количество времени и внимания… в свете этого наша встреча с Ланой просто подарок судьбы! — заканчивая объяснение, Лисса специально произносит громче последние слова. Может быть, они убедят Лану в шуточности всяких прошлых (а возможно, и пошлых) глупостей?

+1

5

Елена тоже переводит взгляд на дочь. Молчаливость и отсутствующий вид последней не удивительны, они лет с тринадцати поселились в Светином характере и с тех пор только прогрессируют. Сегодня в поведении дочери так же нет ничего нового. На какой-то момент она оживилась, когда прибегала за ноутбуком, но затем, видимо, вновь умудрилась провалиться в свое душевное болото, где и прибывает по сей час.

… В отличие от Елены, Лисса видит иначе. Внешне оно так и выглядит — Лана слушает чужой разговор, опустив глаза, думая о чем-то своем. На самом деле, обе девушки буквально чувствуют друг друга. Лана не слухом, а осязанием через вуаль границы собственного мира принимает слова Лиссы, и они не столько звуковые волны, сколько световые, подобны солнечному свету, проникающему в землю Ланы через листву невысоких пока деревьев Жизненного Опыта… за ним растерянность.

… Едва лишь коснувшись взглядом границ мира Ланы, Лисса чувствует, как спазмом в горле перехватывает ее дыхание, запутывается в клубок противоречий, грозя смертельным удушьем…

— Спасибо за чай, — едва справляясь с подкатившим мороком, негромко осиливает Лисса три куцых слова. Увиденный мир Ланы потрясает ее, трогает отчаянной хрупкостью и одновременно завораживает грандиозностью вселенской бесконечности.
Подняв глаза на Лиссу, всего на один миг, Лана не успевает спрятаться за привычное дымчатое стекло вежливой непричастности, открытая как есть — беззащитная легенда среди прочих не хочет отпускать ее и не может удерживать…

— Уже пора? Мы же только начали! — встревоженно реагирует Елена, а ни Лисса, ни Лана не помнят, о чем была речь и чему восклицает мама-квартиросдатчица. Все взгляды, занявшие лишь доли секунды, все невидимые волны и вибрации проходят мимо и сквозь нее, не затрагивая ни единой струнки в душе женщины. Не коснувшись Елены, «тайное» оставляет ожоги на коже девушек, невидимые внешне, жаром плавящие всё, что есть внутри.
— Да… эээ… у меня действительно очень немного времени и слишком большой объем работы, — звучит оправданием ответ Лиссы на спрятавшуюся в свои джунгли Ланину душу. — Сейчас в душ и до утра. Лан…
Второй взгляд — почти человеческий, то есть вежливо-почти-отстраненный, вниманием откликается на голос Лиссы.
— Если за сайты возьмешься, то спрашивай, не стесняйся. Хорошо? — между строк почти крик «говори со мной в любом случае!»
Моргнув несколько раз, Лана наконец частично возвращается в себя.
— Ко… нечно, — кивает Лиссе подтверждением «я тебя услышала». — Спасибо.

+1

6

«Хьюстон!!! У нас проблемы!!!» — спешно укрываясь в душе, Лисса с ума сходит от незапланированного, слишком неожиданного и сильного желания. Она может объяснить его миллионом причин: и девушка страсть как хороша, и воздержание с нерегулярной жизнью при наследовании бешеного темперамента от чересчур любвеобильных предков.
«Но от этого не легче!» — тело издевается, истязая само себя недозволенной похотью. Сжигает вены ядом вместо крови, ломит кости и выкручивает мышцы в канаты.

Скинув одежду, Лисса словно последнему спасению отдается теплу бегущих струй. Чувствуя нарастающий жар, удивляется, как это вода до сих пор не начинает испаряться и шипеть от соприкосновения с ее, Лиссиной, кожей, похожей сейчас на расплавленный металл. Бесцветно-прозрачная жидкость, напротив — бережно обнимает, обвивает ее фантазийными объятиями девушки, даже не подозревающей о подобных желаниях их новой квартирантки, где последняя мысль бесстыже-стыдливо-сладка Лиссе на вкус. Оставив все сомнения за стеклянной дверью душевой полусферы, Лисса со вкусом растягивает тягучее удовольствие фантазией на тему «как могла бы закончиться опасная близость губ»… где тепло встречается слишком тесно, сливается потоками двух обоюдных желаний, жарко-жадным интересом узнать тайну пряного запаха чуть солоноватой кожи Ланы, забрать его всецело, оставляя взамен метки собственного. Расплавиться жаром, теряя границы мыслимого и не очень, проникнуть внутрь, под кожу, так глубоко, что даже дыхание станет одним на двоих и осыплется невозможностью расставаний.
Почти утонув в слишком яркой фантазии, Лисса с задушенным стоном сама себе отпускает грехи, и тяжело дыша, прислоняется спиной к теплому, нагретому душем кафелю…

… С другой стороны к этой самой стене спиной прислоняется Лана. Рассеянно поддерживая мамину беседу, она не слышит Лиссу, но и едва лишь может скрыть дрожь странного волнения, прошибающую тело приливами и отливами. Перепуганная до глубины души непонятностью самочувствия, она даже дышит теперь так тихо, словно спряталась/находится в одной комнате c беспощадным убийцей.
— Если так всё хорошо пойдет, как она рассказала, — тем временем вслух размышляет Елена, — то лучшего и не придумать. Ездить никуда не нужно, возвращаться ночами не придется и на проезде сплошная экономия.
Заодно вспоминая о дочери (все-таки речь о ее работе и поездках), наконец, замечает слишком глубокое сегодняшнее Ланино отсутствие, и желая выдернуть дочь из него на свет божий, повышает голос.
— Ты слышишь меня, Света?! Ты-то что об этом думаешь? — требование в голосе матери (хочет того Елена или нет), тесно закручивается с почти пренебрежительным снисхождением. — Всегда молчишь!

+1

7

— Думаю, так и есть, — «на автомате» поддакивает Лана, не задумываясь вовсе ни над словами, ни над планами матери. Она бросает лишь мимолетный взгляд из своей глубины вверх, не торопясь «выплывать». Ей самой еще слишком многое или слишком нелегкое что-то нужно осмыслить, принять или, не признавая, отринуть. Или хотя бы поговорить о том, «но не с кем».

— Зачем ей… Лиссе врать?
Последний вопрос девушка задает скорее себе, не совсем понимая, о чем он (но явно не о работе).
«Лисса живет честно. Во-первых, с собой, во-вторых, с обществом. Может себе эту честность позволить».
Елена не слышит Ланиной глубины, пожимает плечами на поверхностное, прикидывая, что «действительно, незачем девочке врать», и спешит дальше в свое собственное «жаль, что я не успела расспросить её о происхождении, о настоящем и планах на будущее».

— Впрочем, у меня еще будет время. И мне просто придется это сделать, расспросить ее обо всем, прежде чем я смогу оставить вас вдвоем на пару месяцев, — размышляя вслух, Елена, не торопясь, переходит из одной мысли в другую. Постепенно голос ее меняется, становится спокойнее, а речь размереннее. Так всегда происходит, когда она начинает рассказывать о своих планах «узаконить свои отношения с богом». Последняя фраза, понятно, принадлежит не ей, а дочери. Да и ту Света никогда не произносила вслух.

— Если всё действительно хорошо пойдет, — негромко и задумчиво продолжает Елена, — я смогу наконец из трудницы в нашей обители перейти в послушницы, исполнить то, о чем давно помышляю. А там, даст Бог, принесу обеты… и в любом случае к лету я смогу устроить тебя подмастерьем в их иконописную мастерскую.
Глядя поверх головы дочери и сквозь стены кухни, Елена вглядывается в заманчивые перспективы относительно недалекого будущего — Света с ее кротким нравом и молчаливым характером, да еще талантом к живописи будет принята общиной и мастерами благосклонно, а пожив в обители, сама уже никуда не захочет уходить.
— Ты останешься, примешь постриг и так будет правильно. Самое верное из всех путей — посвятить себя Богу, — торжественно негромко вещает женщина, — писать светлые лики святых, жить в послушании. Тогда и отец там сможет тобой гордиться, и я, наконец, смогу здесь обрести долгожданное спокойствие.
— Аминь, — неожиданно благословляет голос Светы с нетипичными для него (неё) нотками иронии. — Так красиво всё придумано, продуманно, что даже страшно.

— Что-о? — кубарем слетая со своих намечтанных небес, Елена тормозит/цепляется взглядом за дочь и удивленно хлопает ресницами. — Что ты сейчас сказала?
О, если бы она была менее мечтательна и более внимательна к собственной дочери в этот вечер, чем к квартирантке, то давно заметила бы, что молчание Ланы сегодня имеет иную природу. Но как же сильны в головах стереотипы и придуманные образы близких! Елена упорно видит в Лане лишь то, что привыкла, что сама нарисовала себе, и не воспринимает изменений.

— То есть единственный смысл моей дурацкой жизни в том, чтобы заняться ненавистным делом, лишь бы ты успокоилась, а другой покойник, теоретически, возгордился бы мной с небес? — давно Лана не смотрела матери в глаза так честно и открыто, как сейчас. Может быть, никогда.

— А ведь даже твой бог говорит, что у каждого человека есть право выбора, — пользуясь молчанием Елены, впавшей в замешательство, продолжает Лана. — Каждый волен сам выбрать свой путь, свое занятие или даже безделье. Так почему ты не спросишь сначала меня, хочу ли я твоего праведного счастья? Чего я хочу?

По мере выплескивания слов-эмоций опасно возрастает напряжение, частично уходящее в нервную дрожь, из-за чего губы перестают слушаться девушку, а зубы едва не стучат друг о друга, слова противно коверкаются. Нервную систему словно подключили напрямую к электрической сети с высоким напряжением, тело трясет и лихорадит. При этом мысли на удивление ясны. Только рисующаяся им картина до отвратительного неприглядна.

Глядя на мать, Лана видит, как постепенно взгляд Елены становится более осознанным, тяжелеет и медленно сползает вниз, до взгляда простой смертной дочери своей.
— То есть… — часть сознания Елены еще в небесах, в «светлом будущем» и никак не желает возвращаться обратно. — Что ты хочешь сказать? Поясни.
— То, что я не хочу писать иконы, мама, — твердо отвечает Лана. — Не хочу жить в монастыре, никогда не хотела, и ты это прекрасно знаешь, — глядя в глаза матери, пытаясь прочесть в них подтверждение услышанности, девушка видит лишь глухую стену и полное неприятие. — У меня свои планы на свою собственную жизнь, мама.

Елена некоторое время хлопает ресницами, пока смысл сказанного Ланой не проясняется для нее во всем своем ужасе.
— Я пыталась сказать о том раньше, но ты не слышишь.
Воздушные храмы рушатся, золотые луковки беззвучно и одновременно с оглушающим грохотом летят вниз, разбиваются вдребезги, а меж их осколков теряются жестокие слова глупой дочери.
— Я никогда не пойду в монастырь. Я никогда не буду писать иконы. И я только сама буду решать дальше, что мне делать с собственной жизнью.

— Вот, значит, как? — медленно, едва не по слогам, произносит мать, глядя на дочь с таким удивлением, будто не она это вовсе, а нечто неназванное из параллельного мира. — А ты забыла разве, кто тебе эту жизнь твою оставил?
Более чем двадцатилетняя история странным чудовищем проявляется в тесном пространстве старенькой кухни.
— Так я напомню, что только я была за твое рождение! Вопреки всем им!

«Именно этот монстр встретил новорожденную, пел ей песенки, тихо придушивая перед сном, капал яд в кашу, подменяя всю любовь мира сдержанной тихой ненавистью».

— Ну и дура! — неожиданно для них обеих кричит Лана. Ей так невыносимо больно/душно/тошно, что она не в силах даже просто дышать. Невыносимо-ужасная жуть в каждой клеточке ее тела хватается мелкими паучками за стенки, трясет. Вытрясая инородное монстрово, смывает его кровью, отчего плазма страшно пенится и вскипает.

— Заткнись! — с визгом кричит женщина. Испуг в ее голосе мешается с праведным гневом.
Подскочив к матери, Лана впивается взглядом в ее глаза, в черные дыры расширившихся от ужаса зрачков, но уже ничто не может остановить ее сегодня.
— Ты двадцать лет попрекаешь меня моим же рождением, хотя я его точно не выбирала. Так скажи сейчас, зачем ты родила ненавистного тебе ребенка? — шипит змеей дочь. Воздух, слова вырываются со свистом из горла, сводимого спазмами. — Чтобы всю жизнь меня мучить потом в отместку за свою глупость! Ты не святая, мама! Ты мерзкая лицемерка! Я ненавижу всё это! Я…
— Ты сейчас заткнешься, Света! И извинишься… — едва ли приходит в себя Елена, заносит руку для удара. Лана перехватывает горячую пощечину в ладони.
— Я сделаю больше, — шепчет девушка в перекошенное лицо женщины, — исполню твое сокровенное желание. Сдохну!

+1

8

Покидая душ, Лисса слышала крики. Мать и дочь, кажется, прекратили играть идеальных и стали людьми со всеми человеческими эмоциями, слабостями и глупостями.
— Мама, иди к черту! — не своим голосом кричала Лана.
Вытирая волосы и стоя нагишом в теплом, влажном пространстве, Лана досадливо прикидывала о том, что «святым» верить нельзя особенно. Вечер подпорчен и главное, как добраться до комнаты через бушующее сражением поле боя, где вступает Елена артиллерией слов-обид.
— Бог видит, я не хотела смерти тебе! Вопреки всем их советам я оставила тебе жизнь, даже ценой собственной жизни! Я могла бы…
И пока Лисса тонет в немом удивлении, Ланин голос страшно гремит в ответ:
— Сделать аборт?! Разумеется! Я эту страшилку слушаю регулярно, как моей невинной смерти хотели все, кроме святой великомученицы Елены, залетевшей в двадцать от сорокалетнего мужика. Так убеди меня теперь в том, что ты просто очень хотела родить дочь любыми путями! Не можешь?!
Отчаянно истерический возглас «заткнись!» в ответ бьет по ушам, но не прекращает прорвавшегося «потока правды» от Ланы.
— Да потому что срать тебе на ребенка было и даже лучше бы, если б он сдох сразу после рождения! Ты ж доказала миру великодушие. Больше на что я тебе сдалась?!
Возня за дверью не поддается идентификации, но отдается эхом растущего напряжения в мышцах Лиссы. Надевая пижаму и чувствуя, как «закипает» против собственной воли, она бросает в зеркало контрольный взгляд. Вывод неутешителен — выражение собственных глаз подтверждает зарождение бесконтрольной ярости и страха собственного же бессилия перед ней.
— Только этого мне и всем нам сейчас не хватает… — утяжеляется дыхание и понижается голос.

— У тебя кровь! — буквально визжит женщина, цепляясь за плечи девушки, рвущейся к выходу из квартиры. Щелчок щеколды на двери ванной комнаты звучит предупредительным выстрелом. Возможно, именно он отвлек Елену, лишь на секунду, но Лане хватило.
— Не твое дело! — кричит в ответ девушка, прежде чем пинком вышибить входную дверь и пропасть за ней.
«Я, конечно, слышала об эффекте аффекта!» — тихо офигевает Лисса, на миг забыв даже о своем собственном невеселом состоянии.
— Света, вернись!!! — не смея переступить порог, Елена падает на колени у болтающейся от сквозняков двери, кланяется ей, подвывая не то имя, не то молитву. Ответом же воющей женщине с той, неизведанной стороны — только подъездный шум, неровный рваным ритмом шагов.

Буквально пролетев к себе мимо «мерзкой картины брошенки», Лисса с бешеной силой хлопает комнатной дверью, едва не вышибая старую штукатурку.
Отступившая волна вернулась настоящим цунами.
Ненависть клокочет внутри, отключая разум и оставляя одно только яростное желание убивать.
«Я вам за цирк не платила!» — находит повод внутренний агрессор. — «Ненавижу слабость! Бабскую, невозможную, мерзкую слабость!»
Тело налито свинцом, начинено тротилом, а душа против собственной воли больно превращается в адский колодец с чем-то очень древним и страшным, грозящим вырваться наружу.
Чувствуя вскипающую в собственной крови дикую, беспощадную ярость, Лисса едва может ее контролировать.
Ярость глазами девушки ищет прицел. Остатки разума молят всех неизвестных богов лишь об одном — только бы Елена не сунулась сейчас в комнату!

Дальше как в страшном сне, детали которого проявляются в памяти лишь со временем и с нарушенной хронологией событий.
Очнулась Лана, трясясь в промозглой электричке и чувствуя позади себя только пустоту. Словно до металлической коробки с синтетическим голосом диктора-инвалида, неразборчиво объявляющего очередную станцию, не было ничего.

Вытянув руки перед собой, Лана некоторое время силится понять природу дрожи. Кончики пальцев скачут, но это может быть следствием тряски вагона. От нее отвлекают бурые пятна с разводами между пальцев, уходящие в ладони, не оставляют сомнений в происхождении.
Потерев руки, Лана ссыпает пылинки засохшей крови на грязный пол.
Муть за окном от пролетающих фонарей лишь темнее.

+1

9

Мечтая разметать полустанками тоску, забыть ее там хламом старых, заплечных тюков и, запрыгнув в последний вагон уходящего поезда, убежать/уехать прочь, чтобы никто не успел напомнить, остановить. Утопить в океанах депрессии собственный путь назад, эти рельсы неизбежности, закольцованность, в которой ты бессмертным драконом ешь сам себя, и знак тому — бесконечность…. Лана поднимается со скамьи, продрогшая в казенной промозглости электрички, и движется к гильотине автоматических дверей. В такой час даже бомжи сидят по углам, зовущимся их временным домом.
На улице мокрая, темная хмарь вместо воздуха.
Тьма — ни фонаря, ни аптеки.

Поправив шарф, Лана отмечает искорку удивления «шарф?», оставляет за спиной балаган шумящих электричек и направляется в сторону неприветливо-темного парка, где фонари вдоль аллеи горят через один.
«Так короче к любой из целей» — равнодушно сгущается небо вечными тучами. Звук шагов вязнет в каше тумана, сгущающегося в низинах вдоль дороги.
— Девушка! — окликает классический голос незнакомца из-за спины.

Где-то над деревьями в недоступной взгляду мглистой мгле, шумом отзывается рваное карканье черных птиц.
— Да? — Лана оборачивается на спешные, догоняющие шаги. В рассеянном свете удивительно живых фонарей к ней приближается высокая, нервная фигура молодого человека в черной удлиненной куртке. Блики скользят по его лицу, чуть растрепанным волосам — челка спадает на лоб и глаза. Сквозь росчерки отдельных прядей встречаются взгляды, сходятся неизбежностью, где случайностей не бывает и предрешен каждый шаг, каждая встреча, вздох…
Пытаясь отдышаться, Незнакомец останавливается в шаге от Ланы, а после и вовсе замирает, неотрывно глядя в черные омуты глаз девушки.

В вязкой тишине Лана впитывает липкий ужас, исходящий от незнакомца, проходящий сквозь них обоих и растущий дальше невидимыми щупальцами гигантского осьминога.
В полном молчании Лана касается взглядом бледного лица, симпатичного неправильной красотой. Словно что-то прекрасное посадили в клетку с шипами вовнутрь. Человек-мотылек тянет руки к Лане из клетки, оглушающим молчанием просит его спасти, но ее взгляд лишь заставляет шипы удлиняться.
— Стойте… — в ужасе шепчет им Лана. Острые пряди свесившейся челки замирают на миг у лица незнакомца. В лице его ни кровинки от едва сдерживаемой, пронзающей боли, неожиданно пришпилившей его собственное сознание как иглой коллекционера бабочку.

Откуда она? Эта боль… — вздрагивает удивлением мгла.

Взмах ресниц — последним взмахом крыльев и смерть. Переживший ее в своем сердце уже ничего не боится.
— Я пришла… — тихо произносит Лана.
— Я… обознался… — хрипло, задушено извиняется незнакомец. Сам себя держит руками за горло, когда оба понимают — взгляд Ланы и есть та самая стальная игла, маниакально протыкающая его сердце вновь и вновь, заставляющая кричать, словно скулить. — Уходи! Убирайся! Чего стоишь здесь?! Я обознался!
Рвано срывающийся собственный голос ранит сознание парня еще сильнее. Он бежит прочь, не разбирая дороги прямо в глушь сырого, запущенного равнодушием, парка, во тьму, а Лане кажется, что в этой тьме он оставляет кровавый след на ветках кустов и деревьев. Кровавый след сворачивается пятнами, а затем расползается в небытие паучками-точками.
Развернувшись, Лана продолжает свой путь — ее безысходность крепче любого щита, больней любой боли, сунув руки в карманы, тащится за хозяйкой тощей, некормленной тенью.

Отпинав софу, сорвав на ней (бессловесной) взрыв неожиданной ярости, Лисса медленно и тяжело дыша приходит в себя.

Первый симптом «прихода», помимо исчезающей тяги убивать — она передумывает бросать в сердцах полотенце и аккуратно вешает его на спинку стула, стоящего у окна близ батареи. Открывает форточку.

За дверьми теплится жизнь. По звукам сложно понять, что там делает Елена, чувствуется только ее присутствие. Дабы заглушить его и ее окончательно, Лисса достает фен (вещи все еще не до конца разобраны), включает, сушит волосы, тщательно укладывая волосок к волоску, а после беспорядочно растрепывает во все стороны.

Когда затихает электрический моторчик фена, в квартире устанавливается абсолютная тишина.
Прикидывая — смотать ли шнур или оставить всё как есть, Лисса автоматически вешает фен на торчащий из стены гвоздик. В большей степени её занимают иные рассуждения — откуда приступ и что ночь грядущая нам готовит?
Между этими главными мельтешит мыслишка-нытик — «искать новую комнату мне не хочется!»
А за ней тяжелая артиллерия — станет ли Лана теперь приступать к работе над сайтами или забудет их в пылу сражений?

Тихо вздыхая, вечер соглашается с Лиссой, что при любом раскладе это будет полный «факин щит».

Тем временем звуки в квартире окончательно стихли. Возможно, Елена спряталась в своей комнате, а может быть, рванула следом за дочерью (или с балкона). В любом случае никого больше не слышно.
Дыхание Лиссы вместе с неконтролируемым приступом бешенства успокаиваются, трепыхаясь где-то в подсознании слабой оценкой — «Херово». Память предсказуемо подгружает полупрозрачную тень ненавистной фигуры — крепкий мужчина с выгоревшими на солнце в белое волосами глядит на Лиссу. В его прищуре удивление, живой интерес и что-то еще.
«Я всегда говорил, ты слишком на меня похожа» — эхом сквозь расстояние и время доносится до ненависти родной голос. Непонятно только, похвала это или сожаление. — «Девочка должна быть слабой, — продолжает призрак, сам себе противореча, — но и глупо бороться с тем сильным, что в тебе есть. Женщина всегда сильнее мужчины. Она такой рождена».
— А он рожден установить границы ее силы, — тихо, почти шепотом, досказывает Лисса фразу из памяти.

+1

10

Пытаясь удержать Свету, Елена даже не поняла сначала, что именно отвлекло ее или испугало, но в любом случае заставило ослабить хватку — дочь вырвалась, исчезла за дверьми, словно нырнула в другой мир, недоступный Елене.

«Так и есть, — мысленно шепчет женщина, — недоступный мне, другой мир».

Комок до страшного противоречивых чувств резко разбился о стук комнатной двери, едва не вылетевшей в обратную сторону, привел Елену к двум определенным эмоциям — чувству вины и злости на квартирантку. За ними появилась возможность спрятаться, как за стеной, от ситуации с дочерью. Скрыться от прозвучавшей «правды», от необходимости обдумать ее, найти причины, рассчитать последствия и принять решение, как жить и что делать дальше.

Поднимаясь с колен, Елена насильно (а в чем-то привычно) растягивала во всю свою вселенную самый важный (без сомнения) и страшный вопрос — «Что посторонний человек теперь о нас подумает?» — запирала входную дверь, выключала ненужный теперь в кухне свет. Что удержало её от того, чтобы постучать к Лиссе и попросить прощения прямо сейчас, Елена не объяснит никогда. Она просто в полном безмыслии и прострации прошла мимо двери в соседнюю комнату, очнулась уже в своей «нашей с дочерью» перед грустно темнеющими ликами печатных святых. Смотрела в их лица, бессознательно ожидая ответа, пока не поняла, что ни один вопрос ею самой так и не задан.
/что она боится этих вопросов. Ведь в каждом из них уже скрыт ответ и это поистине страшно/

Вместо земных поклонов Елена замирает, уткнувшись лбом в холодный пол. Слова молитв едва лишь отличаются друг от друга и от тишины, заполняющей душу, как вода корабельный трюм на давшем течь судне.

«Я исполню твое желание, мама! — кричит из новейшего прошлого девушка со слезами отчаяния. — Сдохну!»

Елена закрывает глаза и мысленно просит прощения у пустоты за дочь, которая просто «не ведает, что творит».

Отодвигая «историю» на задний план, утомленная жизнью женщина с трудом, но справляется со всеми посторонними обрывками дня минувшего и медленно погружается в размеренное молитвенное спокойствие. Колесо человеческой бесконечности глухо укладывается всего в одну-единственную строку житейской болотности. — «Дочь одумается. Господь с нами. Иже еси… аминь».

Старый район, где Света выросла и пошла в школу, кажется нарочно разбуженным пожилым человеком. Он хохлится в темноте, неприветливо кутая в мглу тумана стены пошарпанных временем домов; кашляет проезжающими машинами, щурится фонарями и ворчит тем самым не поддающимся определению городским гулом.

Во второй раз набрав почти забытые циферки на электронном страже дверей в промозглость парадной, Лана одновременно прислушивается к тихому треску в динамике и оглядывается назад. Когда, в какой момент она успела подхватить страх, непонятно, но он теперь разрастается в геометрической прогрессии и грозит вытеснить здравый смысл из сознания насовсем.
— Кто там? — неприветливо интересуется дребезжащий динамиком голос немолодой женщины.
— Я! Света Ланкина! — спохватывается девушка. — Извините!..
Неразборчивый монолог из квартиры обрывается трескотней зуммера, позволяющего Лане открыть дверь. Со странной дрожью девушка ныряет в неистребимые запахи кошачьей мочи и сырости — как будто за ней гнались злодеи из старого, давно забытого фильма, и она, как тот герой, была на волосок от опасности.

Где-то вверху слышится звук открывшейся двери квартиры, знакомые голоса. Света бежит к ним по лестнице, словно к последним живым людям на земле, охваченной неизлечимыми эпидемиями.
— Да, это я! — откликается на неразборчивый вопрос, понимаемый скорее интуитивно, чем словесно, а потом предстает собственной персоной перед двумя силуэтами в дверном проеме. Театр теней (и да, вся наша жизнь сплошное лицедейство) — низенькая женщина с короткой стрижкой и высокий парень c собранными в хвост волосами. Оба так же силятся рассмотреть/идентифицировать позднюю визитершу в плохом свете парадной.
— Севка! — достигая, наконец, заветной площадки и попадая прямо в горячие объятия, удивляется девушка. — Как же я рада тебя, вас обоих видеть! Но только ты же должен быть в Москве! Как же здорово, что ты здесь!
— Еще более удивительно — как ты здесь?! — едва не хором удивляются мать c сыном, а заслышав скрип замка в соседской двери, еще и торопят. — Давай заходи скорее. Замерзла?..

+1

11

Наряду с отоплением в каждом доме
     существует система отсутствия. ©

«Странно признавать, что тебе холодно по совершенно независящей от твоего собственного теплообмена или самочувствия, причине» — Лисса ежится и никак не может согреться от того, что в соседней комнате не ночует сегодня совершенно чужая ей девушка. Вся ярость исчезла бесследно вместе с воспоминаниями о ней, остались только непонятная грусть и досада.

«Фантазии в душе не считаются. Нас, скорее, делали ближе утренние диалоги. Но не настолько же, чтобы я начала мерзнуть в её отсутствии!» — потягивая матэ через бамбуковую трубочку, Лисса хмыкает, пожимает плечами и открывает очередной рабочий файл. Он, словно фокусник-гипнотизер, всецело поглощает внимание девушки, внешне оставляя только «автопилот», отвечающий в данном случае за принятие чая из пузатой кружки и набор текста на клавиатуре. В наушниках любимая музыка. Местный часовой пояс медленно, но верно иммигрирует из «просто вечера» в «поздний вечер», где звуки становятся глуше, а тишина гуще, замедляя даже времени бег. Раскачиваясь метрономом в слегка изменившемся ритме, Часовой Пояс гордо шагает вперед, неся в своем кармане давно спящий северный город. С уже недвусмысленным вожделением поглядывает в сторону «ранней ночи», когда в идеально работающий механизм общего взаимодействия (работы, матэ, времени и тишины) влетает… не камешек, не соринка, не бабочка и точно не случайность — всего лишь оповещение о новом сообщении от контакта Lana. Едва слышным щелчком оно невинно рушит выверенную цикличность, стопорит рабочий процесс и отправляет Лиссиного «автопилота» дышать свежим воздухом.

«Вижу, не спишь?» — сомневаются буквы. За ними из-под ресниц смущенно выглядывает девушка.

— Ммм, кто появился! — улыбнувшись монитору и буквам так, как она не стала бы улыбаться сейчас Лане в глаза, Лисса соглашается с предположением неспания и не удерживается от вопроса «всё хорошо?»

«Более чем, — отзывается девушка за аватаркой. — Можешь напомнить мне логин-пароль от той рабочей формы? Хочу поработать сегодня и извини, пожалуйста, за глупый шум».

— Ах, да! Семейные войны, — вслух усмехается Лисса. В сеть отвечает — «Да брось», морщится нежеланием выдавать информацию из раздела «почти секретной», но что-то интимное в происходящем убеждает её лучше всех иных доводов. Типа — девочка все-таки оказалась очень ответственной — «даже в момент семейной коллизии не забывает о своем обещании» и кроме собственного заработка делает ей, Лиссе, большое «хорошо».
— … а пароль можно и поменять после.

«Окей, держи. Только никому:)» — отправив непостоянную словесную парочку, Лисса откидывается на спинку кресла, лениво следит за пометкой «прочитано» в сообщении и усмехается тому, что теперь ей, на удивление, теплее, словно мир укутывается пледом человеческой сопричастности.

«Конечно! — честно и живо откликаются буквы голосом Ланы в голове Лиссы. — А еще просто ссылку на тот сайт, с которым ты работаешь, можешь скинуть?»

Лисса мысленно передразнивает интонацию — «Конечно», отвечает печатно — «Только там нет пока русской версии, мне над ней еще работать и работать».

После слов — «ничего, мы разберемся» — в виртуальной комнате прибавляется неназванная тень (некая «заготовка» постороннего человека или целой компании). Признаться, их наличие Лиссе совсем нежеланно сейчас.

«Вас там много?» — нейтральный вопрос можно окрасить в любую свою эмоцию.

«Не, только я и Севка, мой двоюродный, — выбирает Лана теплый семейный цвет. — Это его профиль — психология и все с ней связанное…»

«Тогда держите)— широким жестом Лисса отправляет запрашиваемое. — Разбирайтесь. Я пока провалюсь еще на пару часиков в работу. Если будут вопросы — welcome».

Получив в ответ логичное «спасибо» и бонусный смайлик, Лисса сначала открывает «тот самый сайт», пробегает взглядом по диагонали, а потом с новым воодушевлением берется за свою работу. Вдвоем она веселее. «И если бы неизвестный Севка, болтающийся где-то в трее*, не портил их с Ланой ночную рабочую близость своим номинальным присутствием, то было бы еще лучше».

+1

12

В небольшой комнатке, в детстве казавшейся Лане чердаком из-за двух больших окон, развернутым углом выходящих на старый парк, и деревянной самодельной мебели, горит торшер с оригинальным абажуром.
«Странно, что это слово пишется теперь через «У» — мысленно/подсознательно отмечает Лана и сразу забывает. Сева приносит кофе и мамины «шанежки», ставит кружки и тарелку на журнальный столик. Большой стол с компьютером он на сегодня и завтра всецело отдал в распоряжение подруге детства. На самом деле никаких кровных уз. Просто мамы Севы и Светы сводные сестры, а дети - погодки и с четырех лет жили в одной большущей семье, где вместо мамы и папы у Светы были бабушка с дедушкой.

— Спасибо, — тепло улыбается девушка «другу и брату», признается. — Ты единственный Человек в моем депрессивном мирке. Я люблю тебя.

<i>Мама и папа у Светы, конечно, имелись, но до поры только теоретически и далеко. Они воевали в собственных жизнях, пока Света росла в чужих семьях — сначала в армянской родне отца, затем в русской фамилии матери. Она была любима всеми и в ответ любила всех.
</i>
Сева стойко выдерживает признание. Легкость Ланкиных слов говорит только об одном — она никогда не воспримет его иначе, чем «брата и друга».
«А я никогда не почувствую ни к одной другой того, что давно чувствую к ней» — сам себе признает парень.

<i>Отец в жизни Ланы серьезно появился к шести годам. Водил ее в «нулевой» класс и кафе-мороженое, настоял на записи в «школу рисования». Мама Елена в это время замаливала свои грехи в каком-то монастыре под Валаамом, который потом на поверку оказался сектой, «красящейся» под православных христиан.
</i>
— А может, все-таки подумаешь? — до того, как тетя Нина постучала к ним с предложением кофе, Сева соблазнял Лану предложением бросить художку, в которой ей явно нечего делать, и переехать к нему в Москву.
— Но ты ж не один снимаешь комнату, — протестовала девушка.
— Это не проблема, — отмахивался парень, — да, мам, иду…

<i>После сект, больниц и периодов восстановления, мама Елена медленно начала входить в жизнь дочери с примерной отметки в девять лет. Иногда она приезжала и проводила здесь целый день. Помогала собственной матери с уборкой, играла с детьми. Иногда забирала Свету к себе с ночевкой, и тогда Севка не мог уснуть, просиживая ночами подоконник, продумывая, как Светка вернется и больше никуда, никогда не денется.
</i>
«Как же я тогда ошибался» — он, совсем как в детстве, садится на старый подоконник.
— Я тебе ссылку добыла, скинула в контакт, — сообщает Лана, когда Севка ждет от нее совсем другого ответа. — Расскажешь потом, интересно ли.
— Угу, — он понимает по-своему. — То есть, ты хочешь сказать, что тебе еще нужно время. Становясь взрослее, Сева странно трансформирует свою мягкость в мужественность, а еще приобретает к ней сентиментальную грустинку. — Как скажешь. Дело твое.

<i>Мать окончательно забрала Лану, когда им с Севкой было по тринадцать лет. Увезла к себе, перевела в другую школу, а потом и вовсе «зазомбировала» — так Сева жаловался своим родителям и общим бабушке с дедом.
«Нужно забрать ее обратно, ей там плохо!» — утверждал он каждый раз. За что объявлен был Еленой «маленьким экстремистом» и «персоной нон-грата» в их городской квартире.
</i>
— Всё не так просто, — с тех самых пор грустно повторяет Лана. Не изменяет своим традициям и сейчас, но неожиданно для Севы добавляет: — Я не могу так больше. Я не представляю даже, как мне туда теперь вернуться. А ты надолго здесь?
Взяв кружу чая, Лана присоединяется к посиделкам на подоконнике. Сева мысленно ржет и плачет над злой иронией судьбы.
— Я завтра назад, вечерним, — отвечает он ночи за окном, темноте парка. — К матери приезжал, а то она совсем сникла тут. Больше времени на могиле стариков проводит, чем с отцом, а у него тоже сердце пошаливать стало.

<i>Через год после того, как забрала дочь, Елена рассорилась со всей родней. Стала настраивать против них Лану, обвинять собственную мать во всех возможных грехах и в конце концов запретила видеть внучку чаще одного раза в месяц.
Ходила сплетня о том, что Елена не хотела пустить Лану даже на похороны к бабушке, но траура в то время выдалось слишком много — за бабушкой ушел дед, а следом отец Ланы.
</i>
— Я подумаю, Сев, — честно обещает Лана, переводит разговор в иное русло: — Сайт-то посмотрел? Зачем просил ссылку?
Её улыбка делает Севу почти счастливым, а серьезное обещание подумать того больше.
«Неужели что-то сдвинется с мертвой точки?»
Он согласно кивает на этот свой немой вопрос.
— Знаю я этот сайт! Я почти сутки вчера на форуме там висел. Спор был… — теряя слова между удивлением от того, что Лана знает про данный сайт и послевкусием от масштабности и остроты прошедшего спора, Сева не находит подходящих, перескакивает в вопрос — а, что… теперь будет русская версия?
Этими планами Лиссы Лана сама не помнит, когда успела с ним поделиться, кивает:
— Вроде того…

— Огонь ваша квартирантка! — оценивает парень, подглядывая, как Лана возвращается обратно к компьютеру.
— Я поработаю здесь ночью, — оглядывается на «брата и друга». Матовый свет торшера красиво струится по силуэту и профилю девушки. — Все равно не усну и обещала… ей.
Мысленно соглашаясь с «все равно не усну», Сева кивает «конечно», успевает заметить открытую страницу в социальной сети с фотографией незнакомой девушки.
— Это она? — силится разглядеть издалека. — А чем, кроме этого сайта, она занимается?

Не глядя на парня, Лана закрывает вкладку, отнекивается:
— Не знаю точно. Я тебе в контакте оставлю её контакты, пообщаешься… — интонация выдает недосказанность. Фраза громко начинается, а потом сходит на нет в неразборчивое что-то. Словно Лана хочет и не хочет делиться со старым другом новым знакомством. Словно не может выбрать между дикой ревностью и желанием похвастаться.

— Она тебе нравится? — в новом невольно сложившемся молчании Сева неумело шутит в лоб, а потом вдруг понимает, что сдуру вляпывается в правду. (Еще позже он непременно проанализирует сам себя с точки зрения «психологии по оговоркам». Поймет, что по каким-то микро приметам его подсознание пришло к неутешительному выводу о не просто интересе и симпатии к девушке с фотографии раньше сознания. Просто оно подсказало, как могло — оговоркой, якобы случайным словом).
— А? — скрывая испуг изо всех сил, Лана подчеркнуто непричастна. И ей бы поверить можно, но затрепетавшие ресницы выдают с головой подтверждение нелепой Севкиной шутке.

— Нет… в смысле… я в другом смысле, — слова девушки удивительно напоминают оправдания. — Она… можно сказать, нравится мне, но лишь как пример того, что жизнь может быть совсем иной. Я попробую объяснить…
По мере нахождения правильных слов и нахождения собственной в них веры, голос девушки тоже крепнет уверенностью, но глаза по-прежнему ускользают от встречи взглядом.
— Понимаешь? — Лана упорно глядит лишь в экран монитора. — Она сама по себе. Это очень здорово и мне невозможно пока представить, как возможно так жить. Хочешь здесь, не хочешь — в Москве или вообще… в Петушках каких-нибудь.

— А ты разве нет? — негромко спрашивает Сева, чувствуя лишь частичную правду в словах той, которую слишком хорошо знает с детства.
— А ты думаешь, да? — легким наклоном головы в его сторону Лана имитирует интерес. Глаза же всецело принадлежат монитору. Руки открывают доступ к администрированию сайта.
— Я сама от этого, видимо, очень устала. Я не ожидала, не думала, что смогу когда-либо вот так сорваться, — Лана вновь перескакивает с выверенной мысли на островки ощущенческих воспоминаний прошедшего вечера. — Просто мы сидели в кухне. Она отвечала на мамины вопросы, мама на ее ответы высказывалась в своем привычном ключе, и вдруг всё, что давило меня столько лет, прояснилось. Как будто свет включили. И то, что ты говорил мне о родительском манипулировании, и мои собственные выводы о… другом, которые я сама себе боялась назвать… и меня накрыло…

— А она? — со слов Ланы Севка пытается живо в сознании смоделировать ситуацию в кухне чужой квартиры. — Лисса.
— Она в душ ушла, — вспоминает девушка. — Я еще кипела в себе, и если бы мать не подначила с этой своей иконописью… вернее… — взгляд Ланы становится более острым и осознанным по мере собственного понимания ситуации. — Вернее, меня выбесило то, что она даже не спрашивает, чего я хочу в жизни, чем хотела бы заниматься. Она просто всё решила за меня. Монастырь, иконы…
— Извини. Но так всегда было, — негромко, почти эхом произносит парень. Девушка замолкает, потом кусает губы, и Севке кажется, что в следующий миг Лана сбежит. А она невесело усмехается, глядит в глаза.
— Вот ты мне еще сейчас добавь, и у маньяка в вашем парке появится конкурентша.

+1

13

Когда наступившим днем Лана с Севой выходят из дома и целеустремленно шагают куда-то под руку, гопники на углу едва не сворачивают себе и друг другу шеи. По старой памяти двоим из них Лана машет рукой в знак приветствия.
— Все-таки учились вместе в школе, — негромко отвечает на молчаливое Севкино недовольство.
Тот пожимает плечами и делает вид, что никого, кроме их с Ланкой, и ничего, кроме пустого двора, не существует.
— Послушай, а что такое… может быть, ты знаешь… — останавливаясь на красный знак светофора, Лана уточняет слово у подруги-памяти.
— Может быть, — эхом в ожидании деталей вопроса отзывается Сева.

Он всегда таким был — вежливым, слушающим, немного мечтателем, и ничего, что теперь стал выше, шире в плечах и обзавелся иным тембром голоса. Это не мешает ему оставаться ее лучшим другом, но мешает ей относиться к нему иначе. Так, как самому Севе хотелось бы. К его личной трагедии, Лана, похоже, всегда будет воспринимать Севку только как брата и друга. Она восхищается им за знания, уютность и безопасность. Он ненавидит в себе эти качества рядом с ней, но по-другому уже никогда не поступит.

— «Поведенщики», — неуверенно произносит Лана. — Могу ошибаться, но, кажется, так она их назвала.
Он подглядывал за Ланкой и ее ночной работой. А еще за тем, как время от времени она открывала страничку неизвестной (и уже ненавистной ему квартирантки), глядела на фото, а потом закрывала и терла историю.
— Бихевиористы? — ведя подругу через расступившийся машинами проспект, Сева искоса поглядывает на девушку своим «фирменным» взглядом.
«Я никогда не скажу тебе об этом».

Лана морщит носик и пожимает плечами.
— Возможно и скорее всего, именно они. Она много сложных слов вчера наговорила.
— Наука о поведении человека и способы влияния на него, — уже увереннее отвечает парень. — Там весь англоязычный сайт ее об этом и форум очень активный. Помимо бехеров психологи всех мастей, социологи. Да проще сказать, кого там нет!
— Правда? — искренне удивляется его осведомленности Лана. — Не думала даже, что ты уже знаешь.
— Вообще препод посоветовал, — честно признается Сева. — Там много полезного, плюс общение. Вот только с темы слезли о смертницах, сутки на ней висели.
Держа Лану под руку, Сева увлекает ее в «книжное кафе».
— Веселая тема! — хмыкает Лана. — И что вы с ними решили?
— Ничего. Просто рассматривали всевозможные ситуации. Как, что, когда и при каких обстоятельствах дает толчок. Как находят этих женщин «учителя», как работают с ними, как распознать, наконец, в обычной толпе… да много, я ж говорю, там, наверное, и сейчас еще обсуждают.

— На самом деле это очень печально. И где-то знакомо…
Заняв столик у окна, Лана с Севой замечают друзей на другой стороне проезжей части. Два парня и девушка тоже живо что-то обсуждают, стоя у зебры в ожидании зелено-светофорного сигнала.
— Ты о чем? — отвлекается Сева. Лана отнекиваясь, качает головой.
— Глупости. За кофе сходишь? — она поднимает глаза, когда он не отвечает, а просто стоит рядом, смотрит в глаза и тихо вздыхает тому, что ясно без слов читается между строк промеж повседневных «привет, все отлично».

— Я не поеду в Москву без тебя в этот раз, — мотает головой Севка. — Как хочешь, но тебя не отпущу туда к ней, оставайся у моей матери с отцом, они только рады будут. Они ж тебя любят больше, чем меня!
— Севыч, здорово! Ланыч, привет! — перебивают друзья, осилившие, наконец, переход через проспект, путь до столика через толпу. — Чай, кофе, потанцуем?
Парень с девушкой усаживаются за столик.
— За кофе идем? — предлагает Севке третий из новоприбывших, — заодно кое-что объяснишь мне по-быстрому…

Когда парни пропадают с напутствием «мы сейчас», Лана улыбкой поддерживает разговор с остальными. Иногда вовсе не обязательно что-то отвечать, можно просто улыбаться.
«Они очень вовремя появились» — отмечает сама себе случайную своевременность жизненных встреч. Оглядывается на заполненный людьми зал кафе. Среди присутствующих мелькают «приблизительно» знакомые лица, кто-то даже кивает в приветствие, непременно получая в ответ свою улыбку. За ними её взгляд снова ловит Сева, он с Гариком стоит в быстро тающей очереди к кассе.
Кивнув с легкой улыбкой обоим, Лана отворачивается в окно, на залитый дождем проспект.
Становится грустно.
«Говорить "нет" Севке в очередной раз очень не хочется, но зачем он уподобляется матери и начинает диктовать мне, что делать? — тихо вздыхает девушка. — Разумеется, ему со стороны виднее, как правильно и как лучше…»

«… А может быть, сбежать от них сейчас?» — хлопнув ресницами, словно эта идея хлопнула Лану по носу, девушка воровато оглядывается.

«А что? — продолжает этот самый внутренний провокатор, — сказать, что в туалет и незаметно выскользнуть за толпой. Народу много, не заметят. Телефон вчера еще дома оставила».

— Ланусик, — Сева и Гарик появляются за столиком раньше, чем Лана решается на побег.
— Тебе сейчас Роберт перезвонит, — сообщает первый, ставя перед девушкой стакан капучино и доставая из кармана телефон. — Я не знаю, чего он хочет, но, говорит, очень важно.
Удивленно подняв брови, Лана пожимает плечами, всем своим видом давая понять, что она так же совершенно не в курсе дел Роберта.
— А он тебе ничего не сказал? И как вообще догадался именно тебе позвонить?
— Это не удивительно, — Сева садится рядом. — Он сказал, что твоя мама отвечает с твоего номера вместо тебя. Она, наверное, и сообщила, где искать…
Лежащий на столе смартфон негромко запиликал. Экран высветил имя вызывающего.

— Алло… — отвечая, Лана глядит в окно, а Сева отворачивается к друзьям, будто прикрывает собой приватный разговор подруги.

— А вы слышали? Маньяка нашего нашли? — вещает тем временем Гарик. — Того психа, который в парке на девчонок нападал.
Брат Гарика опер, у него всегда самая достоверная информация.
— В смысле «нашли»? Не поймали? — уточняет Сева. Телефонный разговор же Ланы на удивление тих и немногословен.
— Он уже готов был. Вскрылся, — смакуя подробности, Гарик описывает жуткую картину утренней находки. — Перемазал половину парка своей кровью. Типа рисовал ею или писал.

— Что там? — тихо спрашивает Сева, когда Лана возвращает ему телефон. — Ты чёт бледная совсем стала.
— Роберт хочет встретиться сегодня вечером в Галерее, — девушка отрицательно качает головой. — Ничего страшного, просто воздуха здесь мало.
— А что надо ему?
Ожидая ответа, Сева трет нос — привычка с детства выдает замешательство с нежеланным развитием событий.
— Сев, я обещаю тебе, что подумаю над твоим предложением, — голос Ланы негромок, но тверд. Поворачиваясь, она смотрит в глаза, словно пытаясь тем самым подтвердить искренность и настрой. — Жди вестей. Я не сдамся. Я сделала первый шаг.
Находя наугад руку Ланы, Севка не отводит глаз. За темными «зеркалами души» девушки, как за напускной бравадой младшеклассника — неуверенность.
— Я хочу помочь тебе, — подтверждает парень, надеясь, что это придаст Лане сил уверенности до конца настоять на своем. Правда, мифический «конец» не очень ясно представляется обоим.
Лана, глядя Севке в глаза, на доли секунды становится собственным вчерашним вечером — ни фонаря, ни аптеки, только глухая дорожка с драным туманом, клочками свисающим с когтей кустов и деревьев.
«Смерть однозначно была там, — отмечает душа, — я ее чувствовала».

«На моих пальцах тоже вчера была кровь» — укрытая рассказами Гарика, Лана украдкой бросает взгляд на свои руки. В пылу ссоры с мамой у нее носом пошла кровь, но она не сразу поняла, что произошло.
«Вообще не соображала в тот момент ничего» — стерев ладонью, смотрела на капли/потеки в пальцах, мать бушевала рядом…, а потом парк…
… Чистыми пальцами сейчас,сжав виски, Лана опять лишь качает головой на Севкино беспокойство. Страх, заставляя выдохнуть, больно скручивает внутренности, заглушает все остальное знакомым, негромким голосом — «это ты его убила. Ты несешь людям смерть — сначала отец, потом бабушка с дедом… теперь родных не осталось, переключаешься на посторонних? Как ты вообще можешь жить после всего этого…»

0

14

О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову
в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу.
©

Проснувшись глубоко за полдень и осознав, что жизнь прекрасна уже потому, что просто дома нет никого, Лисса голышом отправляется в кухню — ставить чайник, варить кофе и овсянку.
Просыпаясь позже хозяйки, мысли не торопятся следом, нежатся в тепле одеял и лишь подают реплики на требовательные запросы «сводки последних событий» — сейчас всё будет и почта, и сообщения, и что там еще тебе нужно…

Оставив овсянку саму доходить до «нужной кондиции», Лисса возвращается в комнату за смартфоном. Заодно по дороге цепляет с кровати плед и, закутываясь в его мягкие руки, возвращается в кухню. Мысли полусонно шлепают следом босиком по паркету, прыгают за стол.

— Ну и псих эта Святая Елена, — хмыкает девушка, замечая в углах старой кухни прошедшую ночь. Та недовольно таращится на россыпь солнечных зайцев, неизвестно откуда свалившихся и блестящим табором скачущих по стенам, потолку.

— Даже не знаю теперь, остаться или искать чего иного? — риторический вопрос оседает в тиши полусонной квартиры почти ответом, — где еще найдется такое счастье?

Загрузившийся смартфон тем временем ловит беспроводное соединение со всепроницающим информационным пространством и радостно сигнализирует о том, что «пока ты спал», жизнь готовилась к новой встречи с тобой!

Забравшись с ногами на табурет, Лисса перемежает чтение новостей с кофе, пока в это занятие не врывается видеозвонок от брата.

Сумасшедший ученый, неглупый парень, жертва маминой амбициозности и просто запутавшийся во всех этих определениях человек.
Бориславу двадцать шестой, он биолог, генетик, вирусолог и что-то еще, уму Лиссиному недоступное. Хелен хотела сына от «настоящего русского», воспитывала почти как «истинного немца», передавала свои знания, как будущему гениальному ученому, что получила в результате, пока не ясно. Но как брат, Борик почти идеален!

Подтвердив соединение, Лисса ставит смартфон на стол, прислоняя его к кружке с недопитым кофе.
На экране смартфона появляется молодой человек в очках с тонкой оправой и ироничной полуулыбкой на таких же тонких губах.
— Хай, — слегка еще хрипловатым после сна голосом Лисса отвечает на его «хэлло». — Я тебе скинула вчера…
— Я смотрел, — звук в подобных программулинах для связи всегда искажается кодировкой и микрофонами. В данном случае голос брата слышится Лиссе выше, резче, плюс бардак из неважных бытовых звуков. — Мы всё утро здесь разбирали. Ты много успела! И у тебя очень толковые переводы получаются! Тебе бы самой такие статьи писать.
— Угу, — хмыкает девушка, — не забудьте оценить это чеком…

Посторонний голос издалека отвлекает Борислава в его заэкранной жизни, наполняет пространство не очень разборчивой немецкой речью с невидимой Лиссе собеседницей.
— Хелен, привет! — наугад произносит девушка. В это время мимо камеры, установленной в рабочем кабинете брата, шастает кот — Полосатый жулик.

Закинув ноги на стол, а спиной облокотившись о стену, Лисса щурится на далекий солнечный день. Борик сейчас где-то под Будапештом в лагере-лаборатории целого ученого сонма, и погода там намного симпатичнее Питерской.

«Солнце, собираемся к шести. Придешь же?» — запрашивает новое сообщение от контакта по имени «Ксюшик». Смешной смайлик хлопает ресничками и предлагает полное согласие.
Этот Ксюшик с Лиссой учится в одной группе, и узнав, что «милый Лисик» еще не вхож в местную «темную тусовку», всячески мечтает исправить сию недоработку.

«Скорее да, чем нет. Держи меня в курсе» — в ответное сообщение Лисса вставляет пару скобок, вспоминая, как первое время в рунете они ее ставили в тупик.

«До вечера. Обязательно» — улыбаясь, мурлычет Ксюшик.

— Ты еще здесь? — уточняет брат. Рядом с ним появляется женщина почти в таких же очках. Любой, кто видит впервые Борислава и Хелен, ни секунду не сомневается в их наиближайшем родстве.
— Хай! — кивает женщина.
— Салют! — Лисса слегка склоняет голову. — Отлично выглядишь! Загорела.
— Danke, Lissa. — У Хелен милая улыбка, добрые с грустинкой глаза, скучная до зубной боли история.
— Кстати, у тебя совсем пропал акцент… — акцентирует брат.
— Неудивительно! — хмыкает девушка. — Я же тут вся в корнях фамильных и вообще…
— Это очень хорошо, — серьезно отвечает женщина. Далее беседа уходит в деловые вопросы о переводах научных статей для сайта, заканчивается погодой и пожеланиями всего наилучшего.

Оставшись вновь в желанной тишине, Лисса забегает в «журнал изменений», педантично сообщающий о последнем посещении Ланой рабочих сайтов. Ничего нового по сравнению с очень ранним сегодняшним утром в нем не прибавилось. Девушка не заходила больше ни в работу, ни в социальную сеть.
— У девушки наверняка есть занятия интереснее! — фыркает себе Лисса, — выяснять, к примеру, с неким Севой «брат ты мне, или не брат» и у меня еще перечень целый дел. Так что не будем с писком тянуть воображаемого кота за его воображаемые причиндалы, а займемся списком!

0

15

И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
…И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
©

Возвращаясь в город чуть позже, чем рассчитывала, Лана не глядит в сумерки сквозь замызганное окно электрички, хотя со стороны все выглядит именно так.

«Со стороны мы и с Севкой выглядели влюбленной парой» — друг детства всерьез вошел в роль ему, может быть, и свойственную, но до поры до времени не использованную во взаимоотношениях с Ланой. Сегодня же он отрывался по полной — контролировал, заботился, провожал и едва не задушил морально и физически. Так что, оставшись одна, девушка, наконец, вздохнула с облегчением. Электричка разорвала коннект, принялась жадно увеличивать расстояние, победно гудя на перегонах.

Мысленно подгоняя и одновременно затормаживая ход электропоезда, Лана переживала странное несоответствие — это когда физически мчишься вперед, но смотреть в будущее, не получается и даже наоборот, чем быстрее мчится поезд к этому самому будущему, тем глубже ты проваливаешься в прошлое.
Вехи и события елочными шарами повисли в памяти на ветках вселенского дерева Ланы. Над каждым шариком сияет его дата и настроение. Искристые «любопытство, интерес, пошалим или я больше так не буду», перемежаются с «размышлизмами» и «настроеньчиками» пастельных тонов, наивно-розовые и романтично-голубые медленно перетекают в стальной цвет равнодушия и лицемерия, пачкаются кумачовыми штампами запретов, пока все вовсе не становятся серо-буро мутным осадком с красивым названием «депрессия».

… Жаль, что нельзя взять бейсбольную биту и расколотить к черту весь этот «склад настроений», стереть свою историю событий из вселенского браузера — мечтает Лана исчезнуть, стать пустотой, тишиной, вселенским отсутствием, и чтобы все одновременно забыли о её существовании.

«Я устала быть вежливой и терпеливой. Я ничего не хочу. Только тишины в эфире, покоя, и лучше такого, который зовется смертью — его никто не прервет уже бесцеремонностью, родственными долгами или телефонным звонком».

«Нет, Сев, я не знаю, для чего Роберту приспичило встретиться» — честно отвечала Лана Севе перед отъездом, но если быть еще честнее, то внезапное предложение только предлог, за который девушка ухватилась, как за соломинку. В кафе она с трудом сочиняла причину отказа Севке, да еще рассказ Гарика о вскрывшемся «маньяке», просто несчастном парне, который, по сути, больше пугал прохожих своим безумным при жизни видом, чем действительно причинил кому-то вред, сбивал с мысли, не давал сконцентрироваться. Поэтому звонок от Роберта поступил на удивление кстати и внезапно решил проблему Ланиного сочинения наилучшим образом.

«Кстати было забыть вчера телефон дома в пылу семейно-истерической сцены!» — замечает девушка еще один позитивный штрих к последним суткам. — «Иначе и смысла не было бы уходить».

Захлопнув железные двери, электричка продолжает путь, объявив следующую станцию конечной.
Пора.
Нервно сглотнув, Лана замечает в зеркале свое отражение. Юная дева в ожидании чуда — глаза блестят, щеки горят, губы искусаны и влажны…
Отвернувшись, тайно признается, на ходу комкая и пряча признание — возвращается сегодня домой только ради того, чтобы увидеть Лиссу, как бы глупо это ни звучало. «А вот что нужно Роберту?»

----

Закуривая «с тоски» у открытой форточки чужой раздолбанной квартиры, Лисса силится понять две вещи. Первая — как её угораздило попасть в эту компанию возбужденных странных дев, и второе — как из неё теперь смыться, и желательно, чтобы не поймали.
«Отбиться не сложно, но не нужно» — глядя на толпу девочковых мальчиков или мальчиковатых девочек, Лисса чувствует себя едва ли не Белоснежкой.
Ксюшик по сравнению с общим контингентом «квартирника» тоже лань нежная, но забывчивая. На нее явно давно имеют планы как минимум две брутальные девы, а она явно имела планы на Лиссу.
«Но о чем эта лань думала, приглашая меня сюда?! И о чем я сама думала, соглашаясь?!» — два вопроса, не имеющих ответов без нецензурной брани, крутятся в голове заезженной пластинкой.

— Пойдешь с нами, Лис? Мы собираемся смыться! — делится планами все тот же неугомонный Ксюшик. — Я, ты и Маша с Викой. Они нас прикроют.
— А куда? — сквозь дым Лисса бросает взгляд на Ксюшу. Девочка, похоже, уже слегка набралась, или предстоящее путешествие в неизвестность так ее пьянит?
— Я не знаю. В макдак, наверное.
Докуривая, Лисса окидывает взглядом «бомонд» через отражение в мутном прямоугольнике давно немытого окна, щелчком посылает окурок в дождливые сумерки и согласно кивает.
— Этот вечер уже ничем не испортить. Даже с твоим супер-талантом. Я участвую.

Вика и Маша с честью выполнили заявленную функцию — выйдя из квартиры за Лиссой с Ксюшиком, прикрыли дверь своими спинами и дали девушкам фору на побег, догнали их в «разливайке» за углом, ибо по окончательно сошедшей с ума погоде дальше уйти не представлялось возможным. Просто дождь перешел в режим с осложнениями — дождь плюс мокрый снег, плюс порывы ледяного ветра. Вместе эта прелесть моментально налипала коркой на любую поверхность, будь то одежда, лицо или настроение.

— Здесь за углом через два шага Галерея, — оглядываясь от дверей на разудалый антураж заведения, предлагает одна участница из пары Маша/Вика. — Может, лучше туда?
Лисса еще не разобралась, кто из них кто, но предложение ей сходу понравилось.
— Хорошая идея! — горячо поддержала она девушку. — Давайте непременно ей воспользуемся! Прямо сейчас!
Ксюшик живо закивала в знак согласия, но по закону жанра, который никогда не спит, последняя участница вышеозначенного тандема презрительно кривит губы и восторга не разделяет.
— Да ну. Чё там делать-то? Колу жрать без рома? Давайте лучше назад вернемся. Я вообще не знаю, зачем…

… Продолжение фразы безвозвратно тонет в гаме, поднятом новой ввалившейся в двери обледенелой компанией. Ребята громко и задорно матерят погоду, какого-то Леху и, отрясая льдышки с капюшонов и шарфов, жаждут приключений. Лиссе же стало скучно уже на вступлении Маши в тираду смысла «а может, вернемся…», поэтому, когда через открывшуюся дверь ее окатило порывом мокрого ветра, она сочла сие пинком судьбы и не стала с ней спорить.

Прожив в Питере всего месяц, Лисса еще с трудом ориентировалась на местности, и погода сегодня сработала на усложнение, но запомнив координаты «за углом», девушка активно воспользовалась ими, прокладывая мысленный маршрут к заветной Галерее, и возликовала, завидев яркие огни торгового центра на другой стороне Лиговского проспекта, похожего сейчас на линию фронта.

Как выяснилось позже, Ксюшик и Вика безмолвно разделили выбор Лиссы, следовали за ней след в след через непогоду и даже принесли некоторую пользу — поддержали на ступенях перед самым финишем, когда Лисса внезапно шарахнулась в сторону от темноволосой красотки с лицом, частично закутанным в шарф. Ничего не понимая, девушка машинально оглянулась, перехватила в руках поудобнее пакет из модного бутика, кажется, она даже успела испугаться.
— I'm sorry, — с выдохом пробурчала Лисса, поднимая ладони и делая шаг в сторону, — обозналась, sorry…
Но тишине не суждено было задержаться здесь в такое время. Пугая Вику и Ксюшика:
— Fucking hell! — победно и радостно возвестил вдруг долговязый парень с другой стороны и кинулся к Лиссе… обниматься. — Long time no see! I thought you were dead!

0

16

— …ливать от сюда, — признается позже в разговоре Лисса. — До весны потерплю and get out. Кое-что закончить здесь просто легче и к вам в «Эм-эс-ка».
Томек согласно кивает, бурча что-то одобрительное на непонятном американском сленге. Его девушка Эва сидит рядом. Дальше расположились Вика с Ксюшиком, Лисса заняла место против всех. До макдака не добрались, остановились в «кафе-хаус».
— Я очень удивился, когда Эва тебя заметила, — признается парень, оглядывается на свою девушку, ища подтверждения, и возвращается взглядом к Лиссе. — Вообще не думал, что ты здесь и что вот так реально встретиться.
В каком-то смысле они сейчас жутко похожи на героев фантастического романа, землян, случайно столкнувшихся где-то на задворках вселенной.
— Я знала, что ты в Москве. Хотела позже написать, — отвечает/выдает осведомленность и намек на планы Лисса. Добавляет оправдание. — За мной папик пасет, так что осторожность прежде всего.
Сказав, девушка отводит взгляд, словно давая понять, что больше не даст ни байта информации. Том щурит глаза, будто разглядывает некое общее прошлое, скрытое сейчас от Эвы и русских девушек, но явно тоже присутствующее за столиком, негромко замечает:
— А она и правда на Тео была похожа. Та девушка в шарфе.

— Ничего общего… — задумчиво роняет Лисса, затем живо отмахивается, — проехали! Давай про МГУ, как там дела? Как поступил? Я весной на журналистику туда рвану, решено!
Чувствуя подвох, ибо взгляд Лиссы упорно принадлежит чему-то недоступному, Том все-таки решает разговор поддержать. Если Лиссе он нужен, то пожалуйста — сыпля русскими, ангийскими и просто непонятными выражениями, заполняет пространство над столиком рыхлой информацией. Даже русские девушки включаются в его живую беседу.

… А на другой стороне этажа, у колонны, за полупрозрачным бортиком, призванным охранять незадачливых граждан и гражданок от незапланированного падения в архитектурный колодец, стоит ничем не приметная пара. Парень, скрывающий лицо под глубоким капюшоном, и девушка, глядящая в никуда потухшим взглядом.

— Приехал из Америки на зеленом венике… — в тысячный раз рассказывая брехню о своем отце, Том получает искренний смех от девчонок, слышащих сейчас ее впервые.

Незнакомый парень напротив вместо приветствия ставит на пол у бортика пакет с логотипом одного из местных магазинов. Девушка слушает парня, опустив глаза и незаметно опуская голову и плечи с каждым его словом. Словно на нее грузится что-то невидимое и бесконечно тяжелое.

— All right, dude, — неожиданно поднимается Лисса. — Всех была рада видеть, спишемся…

На другой стороне парень уже исчез. Девушка берет в руки его пакет и некоторое время стоит на одном месте, будто не знает, что ей дальше делать.

Прощалась Лисса спешно и что называется «на автомате». Том «прикрыл» её отход, помня принципы «необходимости», принятые с незапамятных времен в их старой компании, понимая, что правды он, возможно, никогда не узнает.

Лана медленно шла к эскалатору, спустилась вниз.
Держась буквально в двух шагах, Лисса следовала за ней, едва сдерживая стучащее в висках желание просто догнать, схватить за плечи, встряхнуть.
«Но нельзя» — звучал неустанно в голове голос инструктора. — «Рядом со смертниками нельзя делать резких движений».

У центрального входа с вращающейся каруселью стеклянной двери слишком много людей — спасибо погоде!
Будто случайно Лана шагает в самую гущу толпы, и пока Лисса лихорадочно соображает, что делать, проходит толпу насквозь. «Можно выдохнуть».

А на улице высокой стеной нежданно взмывает метель, в потускневшем свете фонарей закручивает снежные столбы и бьет их о стены домов, о борта ползущих по проезжей части троллейбусов.

Завернувшись глубже в шарф, крепко держа пакет, Лана двигается в сторону метро.
Натянув капюшон, Лисса не отстает и даже не ругает стихию, ибо без ее разгула было бы сложнее остаться незамеченной, едва не теряет идущую впереди девушку, когда та внезапно передумывает и сворачивает с метро-напрвления в иную сторону.

В походном темпе и (возможно) делая вид, что метель ей нипочем, (Лиссе с тылу не видно лица Ланы), девушка упорно проходит два квартала, переходит улицу и садится в троллейбус, следующий в обратном направлении. Лисса успевает заскочить следом.

Здесь обычно пассажиров еще очень мало. Большая часть прибавится дальше.

Лана выбирает ближайшее к водителю место, садится, кладет пакет на колени, а встретив Лиссин взгляд, вздрагивает всем телом так, что видно даже невооруженным глазом.
— Привет, — стоя буквально над Ланой, странно улыбается Лисса. — Какая чудная погода для прогулок, не правда ли?

Удивление в глазах Ланы окрашивается настороженностью, непониманием, испугом и гаммой прочего эмоционального мусора.
— Домой еду, — глухо звучит ее голос из-под шарфа, усыпанного алмазиками растаявших снежинок.
— Very good, — не отводя прямого взгляда, кивает Лисса, — а что в пакете?
Странно, но Лана вдруг понимает, что просто физически не может оторваться от серо-фиолетовых глаз. Будто они держат ее гипнозом. Если бы она только знала, что и Лисса в этот момент ни за что на свете не отвела бы глаза и даже не потому, что «просто нельзя терять визуальный контакт», а из-за потрясающего сильного, необъяснимого чувства, незапланированно накрывшего ее всю. Возможно, ее могли бы понять серферы, несущиеся со страшной скоростью вперед и не имеющие права на ошибку. Взгляд цвета черного кофе закручивался в гипнотическую неизбежность.

Взгляд Лиссы видится Лане предгрозовым небом, штормовым предупреждением, и пока хотя бы язык и голос ее еще слушаются, девушка произносит всего лишь два слова:
— Ты странная, — на большее не хватает дыхания.
Ей странно даже то, что троллейбус, качаясь, еще продолжает движение.
— Ага, — делая голос до интимного бархатным, соглашается Лисса. — Так что? — кивает на злополучный пакет. — Ответишь?
— Прощальный подарок! — на сей раз голос Ланы укрепляется вызовом.
— Круто, — улыбается Лисса так неправильно, как только мечтала Лана подсознательно и никогда не сознавалась.

— Давай-ка, выйдем сейчас, — еще на два тона ниже предлагает Лисса. Обе уже по самые уши в тягучей со-зависимости — она странной волной, словно маятник, раскачивается из сердца в сердце. Троллейбус вязнет в ней, почище чем в непогоде, но остановка уже объявлена электронным голосом и наверняка на ней людей в десять раз больше обычного.

— Никуда я с тобой не пойду, — почти шепчет Лана, чувствуя, как внутри нее все плавится растопленным шоколадом.

— Тогда отдай мне пакет, и я выйду одна, — на сотую доли секунды Лисса теряет терпение, и игра рассыпается в комедию. Приступ нервного смеха взрывает Лиссу изнутри, рассыпается хохотом и слезами.
— Ты странная! Ты дурная! — пытаясь не кричать, верещит девушка. — Не понимаю тебя!
— Да и не нужно, — Лисса аккуратно снимает пакет с коленей Ланы, заглядывает, а потом еще раз и уже без осторожности просто шарит руками по банкам с вареньем.
— Что это?!
Таких глаз Лана точно никогда в своей жизни не видела и уверена, что не увидит, вот только тело трясет крупной дрожью неуправляемой истерики.

— Про…щальный подарок, — стараясь не стучать зубами, мешая слезы со смехом, Лана позволяет взять себя за руку, вывести в снежную глушь, не так давно бывшую центром города.
За спинами девушек люди штурмом взяли троллейбус. Со словами «господа, нам тоже нужно, потерпите» — влезли даже пара ароматных бомжей, помогли дверям закрыться собственными спинами. Остановка полностью обезлюдела.

На ветру слезы и смех исчезли довольно быстро, осталась лишь дрожь, да и та в большей степени от озноба.

Не говоря ни слова, ибо бесполезно и снега наглотаешься с ветром, Лисса берет Лану за руку, ведет за собой. Лана держится за руку Лиссы, словно утопающий за соломинку, но шаги неуверенны.

0

17

Коньяк вас превращает в бунтаря.
Что не практично. Да, но романтично.
©

В кафе тепло, полумрак, немного людей и негромкая музыка с ватной прослойкой из голосов.
— Вечер добрый, дамы, — приветствует бармен. Лана удивляется на череду событий. Она, как плохо склеенные монтажные кадры, прыгает с одного, на другое без всякой логики.
— И вам того же, — где-то рядом отзывается голос Лиссы. — Нам некурящий зал, два глинтвейна и сырную тарелку, если есть.
— А нам бы паспорт и две секунды ожидания, — отзывается парень из-за стойки. — Зал для некурящих налево. Во-он тот столик самый теплый.
Изучив документы, он улыбается девушкам еще шире.
— Спасибо, — Лисса ведет Лану за руку дальше и отпускает лишь у «самого теплого столика».
— А теперь, красная шапочка, я тебя съем, если ты не откроешь мне…
— Банку варенья? — хмыкает Лана, снимает куртку и шарф, распускает растрепавшиеся волосы.
— Давай, — Лисса освобождает от надобности идти к вешалке, устраивает сама их одежду на деревянных крючках. Возвращаясь за столик, переключает свой смартфон на беззвучный режим и приятно удивляется расторопности бармена, видимо, выполняющего иногда и роль официанта.
— Дамы, — парень выставляет кружки с глинтвейном, сгружает доску с разными видами сыра, виноградом, орешками и медом, зажигает свечу в шарообразном подсвечнике. — Приятного вечера.

«За знакомство» — пролетает под девизом «не говори пока ничего». Оставляет тепло на губах, пряный вкус, рассыпающийся в послевкусии множеством оттенков. Они, в свою очередь, волнами теплого моря не спеша и мягко подхватывают сознание Ланы, делают взгляд Лиссы глубже, ближе… и предсказуемо развязывают откровенность в ответах.

— Я расскажу тебе даже больше, чем ты захочешь, — улыбка Ланы грозит новым потоком слез. В них недоверие и желание высказать/выплакать наконец свою тоску, свою странную тягу быть здесь и сейчас с ней… — Главное, останови меня вовремя.
— Обещаю, — тепло и… слишком тепло смотрит Лисса, — но оставляю на свое усмотрение.
— А еще ты ответишь на все мои вопросы! — Лана опасается «продешевить».
— Не обещаю, что правдой, — смеется Лисса. — Ибо в нее обычно никто не верит.
— Еще бы, — прыскает Лана, — после того, как ты пыталась отжать у меня варенье в маршрутке, это будет непросто.
Склонив голову, Лисса усмехается и поднимает на Лану взгляд тогда, когда та его совсем не ожидает.
— Кто этот парень в торговом центре? — ни грамма смеха ни в голосе, ни в глазах.

Взмахнув ресницами, Лана чувствует, что летит в никуда, через космос и он на удивление теплый, нестрашный…
— Роберт, мой брат по отцу, — отдельно звучит ее голос. — Принес подарок от своей мамы, армянской законной жены моего армянского незаконного папы и совет больше никогда не пытаться связаться с ней. Не отвечать на ее звонки и сообщения, не соглашаться на ее деньги. Она святая в своей доброте женщина, а я пятно на честном имени его отца и позорю этот мир своим существованием…
— Вот, значит, как, — отзывается Лисса, невольно прекращая своей фразой неожиданный поток откровений.
Так же резко замолчав, Лана глядит на пламя свечи, влажно мерцающее в глазах Лиссы.
— Поэтому прощальный. Понимаешь?..

Лане не хочется больше отвечать. Не хочется думать о них всех. Хочется просто «снять» их всех, как старую одежду, стать свободнее, легче, начать жить своей жизнью. И это чувство такое странно-сладко-невозможное.
— Что со мной? — сам по себе задается вопрос.
— А что обычно от вина бывает? — отвечает Лисса встречным. — Боялась, что ты простынешь…
— Тебе нравятся девушки? — внезапно насмеливается Лана.
— Как это связано с Робертом? — почти удивляется Лисса.
— А с пакетом? — парирует первая и неожиданно «побеждает».
Собираясь вначале что-то еще ответить, Лисса не может, передумывает, отводит взгляд, и Лана остается в повисшей над столом паузе. Лиссы словно нет теперь — есть ее образ, глядящий в себя, в неизвестное Лане прошлое. В глазах образа пляшут заоконные снежинки, заоконная метель бушует в сознании Ланы — беспорядочном, хаотичном.

— Извини, — тихо произносит она, — прости, я нечаянно…
— Вляпалась, — усмехнувшись прошлому, Лисса возвращается обратно в настоящее. — Согрелась?
— Голова кружится.
— Так метель же!

Лана могла бы поспорить о причине головокружения — ни метель, ни вино, ничто на свете не дает такого эффекта, как душевная близость. Как возможность сидеть за столиком вдвоем посреди бушующего мира, и неважно, какие там бури — снежные, солнечные или вообще межгалактические. Важен только этот огонек, мерцающий в глазах обеих, и его тепло, одно на двоих. Хотя бы и такое зыбкое, неуверенное.

— Была одна схожая ситуация, — вспоминая вслух, Лисса поднимает глаза на Лану. В рассеянном свете зала её лицо кажется произведением искусства древних мастеров, работавших с тончайшим фарфором. — Но я вру, ничего общего с теми делами. Вернее, я немного запуталась…
— …я тоже, — слабо улыбается Лана.

— Кто-то из твоих… — теряясь в определении, Лана выбирает «друзей», — был с таким пакетом?
Буря из «да!», «нет!», «я не хочу об этом!» и желания рассказать, наконец, всё, излить душу, закрутилась и с глухим гулом врезалась в окно комком снега.
Вздрогнув и едва не вскрикнув, девушки нервно рассмеялись. Удивительно, но стало легче.

— Я не хочу, чтобы эта метель закончилась. В голове, — пробует Лана на вкус новое для себя общение. Вкусы совпадают.
Читая в глазах, по губам, между строк, Лисса чувствует, как какая-то бешеная радость восхищения буквально взрывает ее изнутри. Были в ее жизни нешуточные увлечения другими девушками, но Лана — это нечто невозможное, непостижимое и безнадежно ускользающее.

Бармен явно не новичок и был готов к их следующему заказу, поэтому ждать не пришлось.
Заговорщически улыбнувшись девушкам, он пожелал уже не теплого, а горячего вечера и скрылся так же тихо, как джин из волшебной лампы.

— Здесь такое часто бывает? — негромко интересуется Лисса. — Я про снег в сентябре.

Лана делает глоток, впускает в себя пряное «горячо», пожимает плечами.
— Не знаю. Бывает, — смотрит на Лиссу. — А там, где ты жила, такое случается?

Пытаясь припомнить, та обводит взглядом все доступные уголки зала и возвращается к Лане.
— Не помню.

— А где ты жила?

Обведя зал взглядом второй раз, Лисса возвращается с ответом.
— Практически вся Восточная Европа, из Западной только Вена и пару месяцев между Испанией и Италией.

— Там жарко, наверное…

— О, да!

— Там у меня подруга была, — решается Лисса на вкрадчивое Ланино «расскажешь?». — Друг. Тео. Она влюбилась в итальянку через интернет-знакомство. Она вообще безумный романтик.
Второй бокал глинтвейна оказался хмельнее первого. Голос Лиссы немного становится громче, а фразы более рваными.
— Тео читала Достоевского в испанском переводе и плакала, что в прошлой жизни наверняка была русской. Да она просто без царя в голове!
— А что итальянка? — напоминает Лана, плохо представляя, как тексты русского классика могут звучать по-испански. Лисса слегка морщится.
— У нее была сложная ситуация в семье и ее родственники постоянно прятали друг у друга, а родни там много… В итоге, мы нашли ее и потеряли.
— Как?
— Симона оказалась Симоном. Парень, нежный, как девушка. Они с Тео не поняли друг друга, — Лисса рассмеялась непониманию Ланы. — Теодора в тот период выглядела очень… маскулинно. Так, кажется?
— Как мальчик?
— Симон назвал ее «почти греческим богом», — хмыкает Лисса. — Мне сложно было воспринимать ее иначе. Я ведь видела в ней только девчонку всегда, а она сама не могла себя найти…
— Она тебе нравилась? — чувствуя за словами Лиссы что-то большее, Лана пробует идти наугад.

С непонятной, странной почти улыбкой, Лисса отрицательно качает головой.
— Нет. Я считала ее своим лучшим другом. Она предала меня. Хотя, так и не поняла этого. Не спрашивай, пожалуйста, пока больше. Это очень длинная история, и я не хочу ее сейчас переживать заново. Это Тео была с пакетом. Но ничего не успела сделать, ее уже пасли к тому времени и взяли. Всё! — сделав большой глоток, Лисса словно запивает им воспоминания. — Теперь давай о тебе.

Сделав ответный глоток, Лана сводит брови и отрицательно качает головой.
— В моей жизни точно ничего интересного не происходило. Кроме, только, той, которая недавно сняла у нас комнату.

— Вот как? — Лисса глядит в глаза. — А у вас что-то есть… с ней?

Лана не отводит взгляд, лишь слегка прячет его под ресницы.
— Возможно… интерес.

— Возможно, — тише повторяет Лисса.

— Мне было бы интересно узнать ее… лучше, — признается Лана.

Губы оказываются на вкус горячей винной пряностью.
В почти пустом кафе, в уюте полумрака, так приятно-волнительно узнать о взаимном интересе.
— Ты мне очень нравишься, — неожиданно смелые признаются друг другу девушки, делят свой глинтвейн на поцелуи, а бармен хитро косится из-за дальней стойки и тихо вздыхает о чем-то своем.

— С первого взгляда. С самого начала, — переплетаются слова, ощущения, губы и пальцы.
— Я даже ревновала вчера, что за Севка там.
— А я сегодня, сейчас, что за Тео, — в этот раз жар и дрожь, бушующие в теле, не пугают Лану. Они стали понятны, но от этого не стали менее требовательны.
— Я хочу быть с тобой, — признается она Лиссе. — Пусть слишком быстро, но я точно знаю. Я никогда такого ни к кому не чувствовала. Я…
— Думаешь, дома есть кто? — теряя голову в Ланиных признаниях, шепчет Лисса. Да и как можно оторваться, чувствуя такой безбрежный взаимностью интерес?
— Я не знаю. Я телефон вчера дома оставила.
— Поехали, придумаем что-нибудь!

Общественный транспорт не вариант. Только такси, всё по-взрослому (включая цены).
А чем ближе к дому, тем сильнее от страха и предвкушения бьется сердце и уже не понятно — пьяна или безумна переполняющими душу/тело эмоциями, где даже мимолетное, случайное касание никак не ощущается таковым в своей глобальности.

Окна темны.

В лифте тусклая лампа, да за пластиковыми стенками шум невидимых механизмов, рычанием раздвижных дверей дающих команду на выход.

Открывая дверь квартиры, девушки едва не телепатически договариваются о порядке действий.
Лисса входит первой, осматривается.
— Никого, — шепчет она Лане. Вторая опрометью проскальзывает в собственную квартиру. Свет в прихожей не зажигают.
Его и в комнате страшно зажечь. Лане очень страшно вдруг стать видимой, и она закрывает глаза, когда Лисса щелкает кнопкой настольной лампы.

Странно, но в кафе было больше смелости с безрассудством, а здесь… обнимая Лиссу в ответ, Лана едва сдерживает слезы от подступившей к самому горлу волны нежности.
«Здесь тоже может быть хорошо…»

— Я никогда еще, — тихо призналась Лана. «Эта правда» мешала и сдерживала ее, когда теряли одежду, знакомясь с теплом друг друга ближе.
— Я поняла уже, — слова коснулись ушка легким дыханием. — Просто ждала, что признаешься сама.
В ладонях магия, вызывающая волну удовольствия вслед за касанием.
— Хорошо, что сказала.
— Я… хочу сказать… что люблю тебя, — шепчет Лана в ответ всему происходящему в собственной душе/теле. Тому, как губы Лиссы касаются ее шеи, а руки не трогают тело — несут управляемым, теплым потоком/полетом.
Никогда еще и никто не только не касался так Ланы, даже не видел.
— Мы в самом начале полета. Отстегните ремни безопасности и забудьте все правила и ограничения на земле — там они все равно не удержатся, — дурачится Лисса с провокационной полуулыбкой, а для Ланы ночь навсегда теперь приобретает единственный голосовой оттенок. Обнимая Лиссу за плечи, бесстыже голые, сильные плечи, она хотела бы стать их второй кожей, а лучше ближе, чем первой.

Густея желанием, воздух скользит ладонями Лиссы. Обвивая Лиссины бедра ногами, Лана не удерживает стон — даже не состоявшееся, предполагаемое касание ко внутренней стороне бедра вызывает отклик во всем теле. Стонать потому, что не коснулась?!.. Чувствуя прилив дикой до невозможного ярости, Лана едва не впивается зубами в Лиссино плечо, а когтями в спину.

«Чего ты хочешь? Я ведь согласна на всё» — обе ясно читают в её дыхании, в терпком, кленовом запахе, пропитавшем постель и странную снежную ночь последних сентябрьских суток.

«Запомнить этот момент. Навсегда» — не спеша и осторожно заполняя Лану собой, Лисса становится первой главой чувственной повести Ланы. Теряя голову, подаваясь вперед, поддаваясь рукам, ритму, жару — Лана не контролирует больше сильнейшей агонии, полыхающей в пределах границ, недавно еще очерчивающих собственное тело в пространстве.

Закусив губу, Лисса зашипела, но сдержала стон, когда Лана пробороздила её спину переживанием первого своего оргазма, а потом родилось странное чувство, будто в этих полосках прорезались крылья.

+1

18

Закручиваясь широкой, восходящей спиралью, легко, как на крыльях, песнь поднимается в небо, в его темную глубину, проходя сквозь метель, облака, ветры, остается такой же светлой и невесомо теплой.

«Она вливается в Его свет и становится вечной» — понимает для себя Елена, как никогда явно чувствуя сегодня связь с богом через песнопение. Сегодня ей почему-то поется особенно легко, словно в ее голосе открытый канал общения с небом, а оттуда ей поют ангелы, усливая в миллион раз мощь ее собственного голоса/обращения.

«Он сегодня в сердце и голосе моем» — блаженно воспевает женщина любовь вечную и верит в нее ощущением возвышенного, неземного счастья. Оно наполняет душу, делая ее бесконечной, как терпение любящего Отца, а тело легким и невесомым, будто все земные грехи отступили и отпустили его на время звучания песни.

Момент короткого счастья, именуемый Еленой «благодатью», бесшумно, незаметно овладевает ее телом и сознанием. И пусть от тяжелой работы гудят ноги, отваливается спина, а руки до того ослабли, что даже ложку удержать трудно, но на сердце удивительно легко и душа тихо-тихо звенит песнью ангела. Момент безусловного детского счастья, восторга.
«Им я должна поделиться с дочерью. Привести к нему, ибо сама она не найдет дорогу из той тьмы заблуждений, в которой живет сейчас, — медленно опускаясь с небес по уже пройденной вверх спирали, вспоминает Елена о земных делах. — Но как донести ей, как объяснить простую истину: цена любой радости — тяжелый труд. Смысл нашей жизни — служение. Оно же подготовка к жизни вечной».

«Как объяснить глупенькой девочке, переполненной детскими обидами, что когда всё легко — душа пресыщается, перестает трудиться, и любая тень повергает такую слабую душу в уныние, — не раз пыталась донести Елена дочери. — Сейчас модно называть это уныние депрессией, придумывать умные методики по выходу из неё, еще лучше лечить таблетками, а на самом деле молитва, смирение и труд — вот трехступенчатый комплекс для победы над любой душевной хворью».

Собираясь после богослужения в келью (сегодня общую комнату для трудниц), Елена ни с кем не разговаривает, ни на кого не смотрит. Она с удовольствием вообще закрыла бы глаза, ибо у души сейчас открылось иное зрение, а путь от храма до корпуса паломников известен наизусть. К тому же ветер на улице так и норовит засыпать лицо снегом.
Именно непогода задержала Елену в обители. Сегодня она хотела вернуться домой, проконтролировать возвращение Светы, поговорить о произошедшем, но сейчас, закрываясь от внешних снежных порывов ветра, а внутри чувствуя негасимое тепло, Елена даже рада тому, что не смогла уехать.
«Воистину, Он знает, как лучше, правильнее, и направляет нас, — шепчет она с благодарной радостью. — Так хорошо и спокойно мне давно уже не было».

В общем покое (в небольшой, но широкой комнате со сводчатым потолком) тепло и почти тихо. Двенадцать женщин (вместе с Еленой) разного возраста, но с одинаково отрешенными лицами, копошатся, укладываясь ко сну. Те, что пришли поработать во славу Божию, редко отличаются разговорчивостью. В монастырь ведь приходят не от легкой судьбы. Работа молча в монастыре, особенно в бедном монастыре, особенно в женском монастыре — она равносильна покаянию. Ты хочешь раскаяться, но не получается раскаяться, ты себя заставляешь молча и безропотно работать, помогать, и при этом очень близко к Богу это все делаешь — в монастыре. И это идет как покаяние.

«К сожалению, я слишком поздно спохватилась и упустила многое в воспитании, — лежа на своей кровати, витая между сном и бодрствованием, кается Елена. — Я дала ей основное — оставила жизнь, вопреки всеобщим мнениям… Лицемеры! Её рождения никто не хотел! Тем удивительнее было видеть, как они все изменились сразу после родов! Все сразу стали жалеть бедную девочку, вздыхать о том, как же не повезло ей с глупой малолетней матерью и, разумеется, обвинять меня во всех грехах. Конечно — так ведь проще всего!»

«А я была слишком наивной, когда встретила Давида. Такой наивной, что мужчина вдвое старше меня и, скорее, уставший от жизни, чем мудрый, показался мне Богом».

«Он оказался чертовски внимательным божеством. Он не был развратником. Он просто был так же одинок, как я, несмотря на идеальное окружение. Меня воспитывала и охраняла бабушка-дракон, у него почти святая жена и двое сыновей. А на самом деле мы оба были лишь оболочками, под которыми страдали от невыносимого одиночества наши души.
В строго-пуританским воспитании моя незабвенная бабуля научила меня многому, кроме самого главного — уметь любить и быть любимой, быть просто счастливой, быть собой. От Давида того же самого требовало его воспитание и окружение…»

«Мать не хотела меня. Бабка выдала ее замуж за сокурсника, едва заподозрив их взаимный интерес. Интерес, судя по всему, кончился сразу после смешных и мучительных попыток получить в первую брачную ночь хоть какое-то удовольствие, а дальше начались разногласия».

«Надо ли говорить, что отец сбежал, когда мне был всего год! Они жили в этой самой квартире с моей бабушкой — великосветской дамой, учительницей и активной поборницей нравственности. Мою мать после его побега бабуля объявила «неподходящим примером» и приняла самое активное участие в воспитании внучки, отодвигая собственную дочь. Впрочем, мать была этому, скорее, рада — она получила свободу!»

«И вот я сама потом попала на мамино место — мать-одиночка с ментором жестокой нравственности за спиной. Пристыженная, раздавленная, глубоко несчастная и одинокая».

В комнате постепенно установилась полная тишина, не считая приглушенного завывания вентиляции и сопений на все лады.

Перевернувшись на правый бок, Елена пытается поудобнее устроить голову на локте. Отношения к трудникам в монастырях всегда более строгое, чем к послушницам.
«Но это такая мелочь на самом деле, когда ты чувствуешь в себе Бога. Чувствуешь его Правду, и она ведет тебя через жизненный мрак».

«Мы с Давидом стали друг для друга светом. Жаль, что Свете не досталось ни лучика. Вся людская ненависть с осуждением собрались тогда в моем животе и родились ее обличием. Правильнее было бы назвать ее Тьмой Беспросветной. Наш с Давидом крест, столкнувший его в могилу чувством вины и мучающий меня теперь такими словами, от которых кровь в жилах стынет. Если бы я хотела ее смерти….»
— У меня была эта возможность, — невольно шепчет, засыпая, женщина.

«Но я обещаю, Господи, что приложу все силы и приведу Свету к тебе, чего бы мне это ни стоило! Хочет она сейчас или нет, она будет жить в обители, будет писать иконы. После поймет мою правоту. Принесет обеты и никогда не вступит в связь с мужчиной. Она не достойна иметь детей! Она есть Грех».

/продолжение планируется/

+3

19

Сюжетная линия с девушками резонирует внутри гораздо сильнее, чем тема маминого христианства (православие - такая штука; тому, кто в неё глубоко не погружался реально, типа меня,  лучше о ней не судить). В конце рассказа, видимо, каждый выберет свою судьбу: девушки будут счастливы вместе, а Елена станет, наконец, благочестивой послушницей.

+1