У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Малая проза » Lea "Проявка, или Тайное становится явным"


Lea "Проявка, или Тайное становится явным"

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

http://s4.uploads.ru/t/7V1yL.jpg

Проявка, или Тайное становится явным

— Алло?

— Здравствуй. Это я.

— Ой, привет! А ты чего?.. Что-то с Бонни?!

— Нет-нет. Она со вчерашнего дня все спит. Напереживалась, бедная. Но, кажется, с ней все нормально. Слушай, Ань…

— Хоть бы поправилась. Я вчера не меньше напереживалась, уснуть не могла, теперь мчусь на репетицию, сонная. А ты… Как ты?

— А что со мной сделается… Послушай, я тут…

— Точно все в порядке? Голос у тебя странный.

— Аня. Послушай уже меня, наконец.

— Я слушаю.

— Ты вчера оставила дома куртку.

— Да? А! Ну так да, точно! Но ты же сама говорила, ее надо постирать после вчерашней экспедиции нашей.

— Говорила. Я и постирала. Ань… приезжай сегодня домой, а?

— Ой, но я сегодня никак не могу, день под завязку забит. Две репетиции, еще встречи назначены.

— Подождут твои встречи!

— Что? Ты чего? Да в чем дело-то?

— Приезжай. Заберешь постиранную куртку. И поговорим.

— Да не могу я, правда! И куртка мне не так уж нужна, сейчас тепло и, кстати, другая есть. Не понимаю, что за спешка?

— Спешки нет. Но я хочу тебя увидеть.

— Ну… А ты не можешь подъехать в центр? Могли бы пересечься минут на 20 в том кафе, что ты любишь. Если можешь оставить Бонни без присмотра, конечно.

— Могу. Да, я подъеду.

— Тогда давай в полтретьего, я сразу после репетиции забегу, а потом на следующую…

— Да-да. Понятно. Встретимся в половине третьего в «Тесноте».

— Ага. До встречи! И… мам? Я тебя люблю.

— И я тебя.

***

Отбой.

Люся повесила трубку. Взгляд снова скользнул по фотографии…

За прошедшую ночь она хотела подвергнуть эту фотографию всем казням, на какие была способна. Хотела скомкать, поджечь и развеять пепел, будто никогда ее и не было. Хотела порвать на мелкие кусочки. Хотела спрятать и постараться забыть.

Хотела рассмотреть и понять, что же это такое? Как такое может быть?

Хотела рассмеяться: ну конечно же, это шутка! Должно быть, на фото изображен глупый розыгрыш, или репетиция какого-то абсурдного действа, или еще какой студенческий капустник, — все равно, главное, что это в шутку, это не всерьез.

Вот только снимок с розыгрыша едва ли будут носить во внутреннем нагрудном кармане.

Вчера поздно вечером Люся собралась постирать куртку своей дочери. Полдня они проездили по ветеринарным клиникам, со страхом прислушиваясь к тяжелому дыханию их Бонни и с надеждой — к рекомендациям врачей. Любимица Бонни была уже старушкой, все чаще стала прихрамывать, не слышать окликов, не унюхивать, когда домой приезжала Аня. А эти двое с детства — детства обоих — друг в друге души не чаяли.

Во время перемещений по клиникам дочь крепко прижимала к себе дрожащую собаку. Как сильно они боялись приговора ветеринаров… Но, к всеобщему облегчению, в этот раз все обошлось.

Дома Люся и Аня снова дали Бонни прописанное лекарство, устроили ее поудобнее на любимом месте и сами обессиленно рухнули на диван. Люся была уверена, что дочка останется ночевать дома, но та вдруг засобиралась к себе, в студенческое общежитие. Объясняла, что завтра у нее ранняя репетиция, боится утром опоздать. Люся не стала отговаривать ее, ведь из их пригорода до центра добираться полтора часа. Настояла только, что вызовет Ане такси. Час был уже поздний. У дочери, похоже, после всех перипетий дня сил спорить не осталось. Она погладила спящую Бонни, поцеловала маму, покорно согласилась оставить джинсовую куртку для стирки, и уехала. А Люся перед тем, как лечь спать, решила замочить куртку, для которой перипетии и тесное соседство с собакой тоже даром не прошли.

Машинально проверяя карманы куртки перед стиркой, Люся извлекла несколько монет, заколку, пуговицу, полпачки жвачки, и еще кучку дребедени. Дело привычное: ее дочка с малых лет была любителем насобирать малопонятного, но значимого для нее хлама и таскать все это с собой, в карманах. Люся этой привычке особо не препятствовала, просила только стекла не хранить.

Она вытащила из внутренних карманов старые билеты в кино, программку выставки и еще какой-то белый прямоугольник, кажется, фотографию. Улыбнулась: дочка выросла, но по-прежнему в кармашках — целый мир.

Но мир пошатнулся. На фотографии были две девушки. Одна из них — Аня. Девушки целовались…

Сомнений в том, что это ее дочь, у Люси не возникло: хотя фотография была мутной, лица попали в кадр не полностью, но не узнать собственного ребенка она бы не смогла.

Сомнения в том, что эта фотография — просто розыгрыш, спасительным кругом явились Люсе в ту же минуту.

Она хваталась за этот круг — и соскальзывала.

Ее дочь целует девушку. Почему? Зачем?

Не могла ее девочка… Нет, наверняка, это та, вторая, зачем-то поцеловала Аню, зачем-то сфотографировала. Шутка, фанты, «на слабо»? А дочь носит эту фотографию с собой. Зачем-то.

Сжимая фотографию, Люся добрела до комнаты и опустилась на диван. Ее ждала бессонная ночь.

Воображение услужливо подсовывало ей один вариант объяснений за другим.

Конечно, то, что происходит на фотографии, — это не всерьез. Не по-настоящему. Дочь была симпатичной, общительной девушкой; Люся знала многих ее друзей, догадывалась и о том, что кое-кто из парней в Аню влюблен. Вот только… была ли влюблена сама Аня в кого-то из них — об этом Люся не знала.

Люсе вспомнилось, как позапрошлой весной она стала подмечать перемены в Ане: мечтательная отстраненность, задумчивость и счастливая улыбка, блеск в глазах. Ее доченька расцвела, и Люся догадывалась, что причиной тому могут быть дела сердечные. Но ни о чем не спрашивала, знала, что дочка сама расскажет, когда сочтет нужным. Поводов для беспокойства у Люси не было: Аня продолжала часто к ней приезжать, летом блестяще сдала сессию, стала призером конкурса в ее музыкальном училище. Все было хорошо. И оставалось таким.

А теперь эта фотография.

Как ни хваталась Люся за спасательный круг версий, ее затягивало в горькие, мучительные мысли: а что, если это правда? Что если поцелуй на фотографии — настоящий? Память подкидывала мимолетные воспоминания: вот Аня с улыбкой рассказывает о пикнике «с другом», старательно избегая имен; вот она отпрашивается у Люси поехать праздновать Новый год с компанией, а потом ничего толком не рассказывает о поездке и почему-то краснеет. Ее дочка, которая всегда делилась с ней секретами, больше года молчала о чем-то важном.

И если этим важным была девушка на фотографии, то тогда… что? Люся никак не могла выстроить из своих мыслей хоть сколько-нибудь ясную картинку.

К двум часам ночи Люся сдалась: на фотографии девушка целует девушку. Влюбленность между девушками. Одна из них — ее Аня.

Мысль «Да не может она…» поглотилась волной страха: все обрывки разговоров, фрагменты из телешоу, из газет — все то, что говорил этот мир о любовных связях между людьми одного пола. Табу, извращения, болезнь, ненормальность, пиар. Гей-парады, драки и аресты, требования одних, непримиримость других. «Ты мне больше не сын!», проклятья, отчаяние, самоубийство… Ужас, липкий, сковывающий, охватил Люсю.

Еще вчера все это было от нее бесконечно далеко. Она не была противницей однополой любви, она не была ее сторонницей — ей до этого было попросту «никак». Когда ей случалось по телевизору услышать историю о «ненормальной дочери», ей было лишь жаль людей — и мать, и дочь. Она не задумывалась, насколько возможна любовь между двумя женщинами, прихоть ли это природы или человеческие игры, но видела, как калечились судьбы, рвались родственные связи… А сейчас эта угроза скреблась в ее жизнь.

Люся резко выпрямилась на диване. Нет. Что бы это ни было, чем бы ни объяснялось, — она не откажется от дочери. Об этом не может быть и речи.

До утра Люся промучилась в гнетущих мыслях. Почему это случилось с ее девочкой? Что она, мать, сделала не так? Всему виной то, что отец Ани ушел от них, когда ребенку едва исполнилось три года? Снова запульсировала боль, с которой Люся боролась семнадцать лет. Гнала от себя мысли, что не сберегла семью, что у ее дочки не было отца — надежной стены, защитника, какой был у нее самой. А теперь стало мелькать подозрение, что ее собственные ошибки могли привести к таким последствиям в судьбе Ани. Люся тихо плакала, пока, перед самым рассветом, не забылась тяжелым сном.

Утром она позвонит Ане, попросит приехать. Это все, что Люся смогла придумать за время ночных метаний.

… Собираясь в город, на встречу с дочерью, Люся вспомнила обрывки кошмара, который приснился ей перед пробуждением. Фантасмагория из гогочущей толпы мужчин и женщин, хлысты, ошейники с шипами, непристойные выкрики… Разве могло все это иметь отношение к ее дочери? Нет. Аня была светлая, хорошая девочка.

***

А хорошая девочка в это время мчалась по лестнице общежития, перепрыгивая через две ступеньки. Толкнула скрипящую входную дверь, выпорхнула на улицу и, лавируя между лужами, полетела к музыкальному училищу, тремя кварталами ниже.

Весь стремительный путь и всю репетицию, на которую Аня все-таки успела, ее кололо беспокойство, не отпускали смутные тревоги — разговор с матерью не шел из головы. Что-то было не так. В голосе мамы сквозила собранная настороженность, требовательность и как будто бы страх. Так на нее не похоже… Они вчера провели вместе полдня, да, тревожные полдня беготни с Бонни, с поездкой к ветеринару, переживаниями, но ведь все кончилось хорошо! И к чему так горячиться из-за куртки, зачем непременно сегодня встречаться?

Кое-как отзанимавшись, Аня вышла из училища и обнаружила, что летний дождь снова принялся за свое. Второпях она забыла в комнате и зонтик, и куртку. Свою вторую, удлиненную куртку, которую она редко доставала и… И тут Аню пронзила молния — не небесная, а гораздо хуже. Осознание: «Она знает!»

Мама знает.

Любимая Анина джинсовая куртка. Любимый потайной внутренний карман. Любимая фотография.

Ее Юлька часто ворчала: «Зачем ты таскаешь с собой эту обрезанную мутную фотку? У нас же столько классных снимков, а не нравится, так я сделаю еще. Я могу лучше!» Она действительно могла: ее способность поймать объективом чувства, эмоции, мимолетное отражение настроения на лицах предвещала успех будущего профессионала. Если она даст себе труд им стать. С Юлей никогда нельзя знать наверняка.

Но Аня любила эту фотографию, эту «профессиональную неудачу», как любят аромат цветущей яблони, если под ее белой кроной случился первый поцелуй. Фотография напоминала ей о лучшем. В тот вечер, больше года назад, они носились по переулкам, по парку аттракционов, опьяненные влюбленностью, намагниченные друг другом. Юля беспрестанно фотографировала: Аня и скамейка, Аня и фонарный столб, Аня и качели… Они пробрались в «Комнату смеха» и в первом зеркале увидели себя вместе: ясных, открытых, счастливых. Еще ничем не искривленное отражение их едва начавшейся истории.

Юля потянулась к кнопке спуска, Аня потянула за край ее майки. Кадр они запороли. Поцелуй, внезапный, мимолетный, яркий, был хорош.

Аня распечатала много фотографий с той прогулки, но эту, особенную, старалась всегда держать под рукой. В их отношениях случались не только солнечные вечера, и тогда она смотрела на этот снимок и вспоминала. И на душе становилась легче.

А сейчас ее любимая фотография все очень осложнила.

***

Аня медленно шла к месту встречи с мамой, кафе «В тесноте, да не в обиде».

«Она знает. Нашла фотографию и все поняла! Она узнала… Господи, вот так, не от меня, случайно! Проклятье, надо было давно все рассказать!»

И ведь сколько раз Аня порывалась это сделать. Ближе мамы в ее жизни человека не было. Появилась Юля, и их, самых близких, стало двое. Рассказать маме, что впервые по-настоящему влюбилась, что очень счастлива, — это желание тогда, год назад, было таким сильным и казалось таким правильным, что Аня еле сдерживалась. Но Юля не поддерживала ее навязчивую идею каминг-аута. Остры и горьки были Юлины воспоминания о том, как ее мать, узнав об одной не очень платонической дружбе дочери с девушкой, окатила ее таким потоком презрения, оскорблений и проклятий, что напрочь обрубила желание делиться личными тайнами с кем-либо. Аня верила, что ее мама сможет понять ее. Но страх, поселившийся в душе после Юлиного рассказа о разрыве отношений с матерью, стал глушить стремление открыться.

«Но все тайное становится явным», — грустно подумала Аня, глубоко вздохнула и толкнула дверь кафе.

За столиком у окна ее ждала мама.

***

Люся увидела дочь. Волосы растрепанные, намокшие. На лбу блестят капельки дождя. А глаза… В голубых озерах плещутся тревога, смятение, мелькает надежда и тут же тонет в глубине страха…

Аня увидела маму. Понуро опущенные плечи. Осунувшееся лицо. В глазах — вопрос. Любовь. И боль.

— Привет, мам…

— Здравствуй, солнышко.

От ласкового «солнышко» у Ани выступили слезы. Сквозь них она увидела на столе перед мамой белый прямоугольник. Фотография. Обратной стороной вверх.

— Мама, я…

— Погоди, Анюта. Садись, и давай чай закажем.

— Угу.

Они молчали, пока перед ними не возникли две чашки, от которых шел едва различимый пар. Аня сморгнула слезы и вытерла рукавом рубашки лоб. Глядя на дочь, Люся чуть улыбнулась. Сделала глоток и начала:

— Вчера, когда ты уехала, я собралась стирать твою куртку и нашла в кармане вот это. Я не знаю, что это, что значит этот снимок, и значит ли что-то вообще. Ты мне объяснишь? Но прошу — не обманывай меня.

— Мама, я никогда не… то есть, я не хотела обманывать! Я хотела тебе рассказать, правда, очень хотела, но не могла. Никак не могла.

— Так расскажи сейчас.

— Понимаешь, мам, я…

Аня снова умолкла. В горле стоял ком, к глазам предательски подступали слезы — сейчас, когда ей так важно было собраться с духом и все объяснить маме! Рассказать о себе, спокойно, уверенно. По-взрослому.

Но от взгляда родных, маминых глаз, полных любви и смятения, Аню затопило чувство вины. Нет, она не считала виной свою любовь к девушке, она была уверена в праве на свободу чувств. Но ее веру сметало понимание того, что сейчас она расскажет маме свою правду и этим причинит ей боль, вынудит столкнуться с непостижимым… Она отнимет у мамы покой. К черту бы такую правду…

— Анюта?

— Мамочка… Прости меня.

— За что?

— Да за все! За то, что скрывала от тебя правду, и за то, что выложу ее сейчас.

— Анют, так я этого и жду. Последние минут десять. Да и, пожалуй, со вчерашнего вечера. А может, и дольше…

— Да? Ну, тогда я… Сейчас… В общем, понимаешь, мне никогда не везло в любви. Всю жизнь я… Чему ты улыбаешься?

— Солнышко, прости, но тебе же едва двадцать исполнилось. Какое «не везло всю жизнь» может быть?

— Уфф. Ну, хорошо, что ты можешь улыбаться сейчас, мам. И, между прочим, я уже в пять лет сохла по соседскому Степке, помнишь? И если считать с тех пор…

— Степку-то я помню. И Василия в седьмом классе тоже. Такой положительный был. Тоска смертная…

— Ну мама! Никакая не тоска, мы с Васькой дружили, он клевый был.

— Как скажешь, доча. Но что же насчет фотографии? Это шутка какая-то, розыгрыш, что ли?

— Нет. Не шутка. Мам, так получается, что… с мальчиками мне было интересно дружить. Но я ни в кого из пацанов не влюблялась. Вокруг девчонки вздыхали то по одному, то по другому, а мне было все равно. А потом я встретила… одного человека. И полюбила. Очень сильно, мам. Мне будто крылья приделали. И меня любят, я знаю, я это чувствую!

— Так это замечательно! Надо же, полюбила, а мать и не в курсе! Кто этот человек-то? Почему ты нас не познакомила еще?

— Этот человек — на этой фотографии, мамочка. А не знакомила я вас потому, что боялась тебе сказать, что влюбилась в… девушку.

Люся молчала. Она снова смотрела на фотографию, в который раз за эти сутки.

— Мама, пожалуйста, пойми. Я не хотела обманывать тебя, но я так боялась, что ты… что тебя эта новость шокирует. И расстроит. А мне так хочется, чтобы ты за меня порадовалась. Ведь есть чему, мам. Она… она замечательная, удивительная. Нам интересно вместе, ну, мы иногда и спорим, и ссоримся, но ведь у всех бывает, правда? А вообще, мне с ней так хорошо! А еще она очень талантливая, отличный фотограф…

— Нда. Я вижу.

— Этот снимок... да он случайный, не суди по нему.

— Я никого не сужу, Ань. Но скажи мне, ты что, серьезно считаешь, что ты… ну, ты из тех, кто любит женщин?

— Не знаю насчет всех женщин мира. Знаю только, что я люблю Юлю.

— Значит, она Юля… Все так по-настоящему? Ты уверена, что не путаешь дружбу и влюбленность?

— Абсолютно уверена, мам.

— Что ж… Знаешь, я бы сказала, что главное — это чтобы ты была счастлива. Так оно, может, и есть, но… Доченька, ведь люди… общество не даст тебе быть счастливой, такие страшные вещи по телевизору рассказывают, и я так боюсь за тебя!

— Мама, не думай про какое-то чужое общество. И телевизору не верь. Все ведь не так. А мы себе сами создаем… свое. Свой маленький мир, свой круг — из друзей, из тех, кто принимает нас такими, какие мы есть. Мне плевать на остальных. Никому ничего не собираюсь объяснять и доказывать. И мне не страшно.

— Храбрая ты моя девочка…

— Мне важно только одно. Мам, ты со мной? Сможешь понять, сможешь принять Юлю?

— Ох, похоже, одним чаем мне сегодня не обойтись… Конечно, я с тобой. Записывай меня в свой круг, мир, орбиту, или как там вы это называете. Дай мне немного времени прийти в себя, пообвыкнуться с новостью, а потом … ну, что, приезжайте проведать Бонни.

— Ты — супер-мама, знаешь?

— Не уверена, но знаю крепко-накрепко, что дочка у меня — особенная. И я ее очень люблю.

— И я тебя люблю, мам. Как отсюда до Луны и обратно.

+6

2

А я дочке давно сказала заранее, чтоб потом не было таких страданий и мучений , мне всё равно кого ты будешь любить.Но это пока не помогло по моему она никакой ориентации.

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Малая проза » Lea "Проявка, или Тайное становится явным"